Глава 12.

— Идиотка! — Саванна бьет кулаком по подушке снова и снова, пока тыльную сторону кисти не начинают прихватывать болезненные иголки. Девушка жмурится до искр под веками, чтобы только не заплакать. Подбородок дрожит, и за ребрами столько эмоций, что Саванна горбится — ее спина дугой гнется, она ощущает словно ее всю живьем пропускают через мясорубку, не оставляя ничего целостного, единого. Раздрай в душе, руины и дымящийся пепел. Сломленная девочка. — Господи, какая же я дура… И дальше шепотом, чтобы не привлечь к собственному надтреснутому голосу внимание из соседних палат госпиталя. Она так злится, так ярится, что способна лишь рычать и плакать. И ведь злость совсем не из-за Эрика и его таких жестоких слов. Она злится на себя. На свой выбор, на свою неосмотрительность, на все эти последствия, ставшими фатальными. Саванна отчего-то ожидала понимания от лидера. Участия. Глупая, верно? Какое может быть понимание от Эрика? Она допустила ошибку, когда постучалась к нему. Но тогда ее решимость увидеть его оказалась выше всех сомнений. Она хотела поблагодарить мужчину и все рассказать о том, как много думала, сидя в тесной палате с плохим освещением. Нападение изгоев не выходило из головы. Она мысленно отправлялась в прошлое, сопоставляла факты и пришла к запоздалому умозаключению. Все началось с ее отставания, и этим воспользовался Чарли. Он следил за ней, а потом привел к изгоям и бросил там. Девушка так сильно сжимает пальцы в кулаки, что острые ногти впиваются в кожу, едва не режут плоть. Чарли замешен в этой истории. Это его рук дело. И от пакостного осознания хочется реветь. Ее предали. Вот так просто? Отшвырнули как ненужную вещь. Неужели в этом мире нет ничего святого? И никому нельзя верить. Девушка не понимает, за что друг с ней так поступил. Неужели она так сильно его обидела? И куда подевалось все то тепло, что было между ними? Они ведь дружили. И даже в какой-то мере были близки. Саванне становится так паршиво, так ненавистно, что, кажется, она начинает понимать Эрика. Вашу же мать, она понимает Эрика! Его черные эмоции становятся знакомы ей, абсолютно понятны, практически идентичны ее собственным. Злость, ненависть, желание выкорчевать из груди тлеющее ощущение неприятия этой жизни. Надо же как. Она сторонилась Эрика, называла его человеком низшей пробы, а, оказывается, он не такой уж и злодей. Безысходный смешок изо рта. Не он толкнул ее в объятия ада, который она пережила. Совсем не он. Он спас, что бы там не говорил. Спас. Тугой ком застревает в трахее. И девушке тяжело сделать вдох. Ей жаль, что Эрик не стал ее слушать. Он сделал все, чтобы она больше к нему не приближалась. А ведь Саванне отчаянно хотелось, чтобы Эрик знал, что ее заманили, что она пошла за тем, кому доверяла. Что она в общем-то виновата не во всем. Только в том, что по-человечески верила. Девушка хотела разделить с ним свое горе, боль, преграждающую поступление воздуха в легкие. Полный бред. Да она с ума сошла, не иначе. Чарли не друг. Друзья не поступают так. Оборотень. Предатель. Саванне теперь предельно понятно, почему он к ней так и не пришел. Девушка будет задавать вопросы, выпытывать правду, а ему нужно будет что-то отвечать. Он не желает говорить с ней, потому что знает, что получит обвинение. Всхлип. Слезы ручьем. Все же не справилась. Расплакалась. И так жжет глаза от того, что влажная соль добирается до шрамов, бередит их. Совсем расклеилась. И просвета в будущем не видит. У нее была такая ясная картина в голове. А теперь кромешная тьма. Дни проходят. Один за другим. Саванна уже не считает, она остается в госпитале, продолжая предписанное лечение. Фракция, кажется, притихает, лишь из тренировочного зала доносятся обрывки фраз и возгласы, иногда смех и гомон. Люди живут свою жизнь. А она все собрать себя не может. — Нельзя же так, — тихо шепчет Ингрид, подходя к девушке, стоящей посреди комнаты и смотрящей в открытое окно с толщей соленой влаги в глазах. Мир искажается, и она трясет головой. — Ну, не надо. Ее руки ласково, почти по-матерински сжимают локоть Саванны, и карие глаза заглядывают в льдистые так сочувствующе, что девушка обмякает. За пару дней Ингрид стала такой важной. Близкой. Она столько сделала, что Саванна неосознанно тянется к ней и заключает в объятия. Ингрид гладит ее по спине и шепчет что-то успокаивающее. Девушка осознает, насколько ей необходимо ее тепло, которого в ней самой становится все меньше и меньше. Отчаяние как болезнь тушит прежний внутренний свет, который был ярок и чист. С Ингрид можно поделиться своей болью. И Саванна так благодарна медсестре за это. — Пора обработать шрамы. Саванна издает нервный смешок. Ей вдруг ставится плевать на внешность. Но медсестра настойчиво тянет девушку за руку, указывая на стул, и ей приходится подчиниться. Повязка, испачканная мазью и подсохшей сукровицей, летит в мусорное ведро. Саванна глядит на нее. На губах появляется горькая усмешка, и Ингрид недовольно качает головой. Не нравится ей излишняя ирония молодой бесстрашной, осуждает этот скепсис. Она мажет ее вонючей мазью, от которой впору затыкать нос, и отточенными движениями проводит процедуру. И говорит, что шрамы заживают без рубцов, тонкими полосами бледно-розового цвета. Саванна кивает. Ей все равно. Есть страшные рубцы или нет их. В чем различие? Но мазь действительно каким-то чудом заживляет порезы быстрее. И следы от них становятся менее заметными. Девушке странно. Неужели в Бесстрашие есть настолько действенные препараты? В момент процедуры девушка любит разглядывать лицо Ингрид. Оно интересное. Брови вразлет, острые скулы, курносый нос и тонкие губы. И так много пирсинга на лице. Различные колечки, сережки и крючки. Дух захватывает. Такая необычная. Непохожая ни на кого. А, может, Саванне тоже проколоть кожу? Шрамы затеряются за металлической завесой, скроют ее от взглядов, станут защитой от сплетен и пересудов, разговоров за спиной. А еще ей хочется сделать татуировку. Прямо здесь на запястье левой руки. Слова, что часто говорил папа, а мама смеялась, говоря, что в нем больше Эрудиции, чем Дружелюбия. Мама щурила глаза и подначивала отца, что к их жизни эта фраза не имеет никакого отношения, тогда папа ловил ее пальцы и подносил к губам, говоря, что она ошибается. Девушка проговаривает его слова мысленно, и они начинают ей нравиться все больше, когда она осознает смысл, который не понимала, будучи ребенком. Зато теперь прекрасно понимает. Саванна находит Ингрид, перебирающей ампулы и шприцы. Медсестра не сразу замечает бесстрашную, считая свои пилюли, потом поднимает глаза и вопросительно изгибает бровь: — Да, Саванна? — Ты умеешь делать тату? — спрашивает девушка, пряча взгляд за густыми ресницами. — Конечно, у меня их много, — с гордостью отвечает она. — Я хочу сделать одну… если можно… — на что Ингрид хмыкает. — Не видела ни одной на твоем теле. У тебя очень красивая кожа, не боишься испортить ее? — спрашивает она, потом запинается, запоздало понимая, что выдала глупость. — Извини, не подумала. — Ничего, — улыбается девушка. — Так что? Сделаешь? Смоченная спиртом салфетка протирает тыльную сторону ладони. Медсестра накладывает магнитный сканер на кожу и прописывает фразу на дисплее. Саванна выбирает шрифт по своему вкусу, и процесс начинается. Вполне безболезненный, только чуть покалывает кожу. Ингрид улыбается выбору. Ей нравится простая, но такая меткая фраза, которая будет значиться на девичьей руке. Как напоминание. Как мотив. Как движение вперед. Когда она убирает сканер, Саванна в восхищении растягивает губы, чуть прикусывает их от восторга. Получилось хорошо. Так, как она хотела. Черные буквы тянутся от запястья по линии к большому пальцу левой руки. Life is a fight. Жизнь — это борьба. Каждый новый день — это борьба со страхами, преградами, ленью, и с самими собой. Для лучшего будущего. Без борьбы его не будет. Стремления, цели, мечты всегда движут людьми, а это есть борьба. Она внутренняя, порой невидимая, но очень сильная и мотивирующая. Ингрид слушает Саванну внимательно и отчего-то вдруг потирает глаза. Качает головой, поднимает указательный палец и проводит по виску девушки, говоря, что отдала бы многое, чтобы узнать, что творится в ее голове. Они смеются тихо. Саванна — впервые беззаботно и искренне. Стоит только забыть обо всем, что случилось. Хотя бы ненадолго. Она осознает — ей станет легче. Нужно только принять данность и не опускать руки. Девушке сложно. Она не чувствует сил, но чувствует, что не может сдаться. Что-то в ее характере щелкает, не позволяет сгинуть, раствориться в темноте. Это что-то будто выдергивает из трясины безысходности и подначивает жить дальше. И Саванна будет жить. Она проводит подушечками пальцев по черным буквам татуировки. Она будет бороться. Ну вот, теперь и у нее есть нательный рисунок. Небольшой, но есть. Саванна отчего-то думает об Эрике, о его татуировках. Какие они у него объемные, примечательные, совершенные. Геометрия, четкие контуры, острые углы. Она бы даже сказала знаковые. Что бы он сказал, если бы увидел ее первую татуировку? Саванна фыркает. Ей важно его мнение? Нет. Точно нет. Она даже не видела мужчину все эти дни. Эрик не появляется, не обозначает себя после ее визита в его комнату. После всех язвительных слов, отравивших ее сердце. Хорошо, что лидер не приходит в медблок. Хорошо же? Но отчего-то девушке не по себе. И утвердительно она ответить так и не может. Дура. Полная непроходимая дурочка. А Эрик выходит из кабинета Макса. Сигарету прикуривает, затягивается глубоко. Он получил от старшего лидера утреннюю разнарядку и привычную порцию предупреждений, каким надо быть и каким быть не надо. Мужчина лишь сквасился в ответ, кивнул коротко, что даже незаметно, и мгновенно исчез за дверью. Макс иногда такой Макс. Воспитывает, направляет, просит. И все еще никак не избавится от чувства вины, что когда-то не смог помочь Эрику в должной мере. Функцию отца на себя взвалил, несет ее все эти годы исправно. Эрик давно повзрослел, еще лет десять назад, и ему не нужен был отец ни тогда, ни тем более сейчас. Ему никто не нужен в принципе. Он одиночка, как волк в дремучем лесу. И все-таки мужчина не отрицает простую истину, что Макс единственный, к кому он может прислушаться, чей совет для него чего-то да стоит. Лидер проходит по подвесному мосту, возвышающемся над Ямой, останавливается, на перила опирается запястьями, вниз глядит. Закуривает. Тишина, пустота, немой покой. В это раннее утро бесстрашные еще дрыхнут в своих койках. И Эрику нравится устраивать пятиминутный перекур над сердцем фракции. Но тут он слышит шаги. Наклоняется чуть над перилами, смотрит и обнаруживает очертания фигуры, появляющейся в Яме. Ему приглядываться не нужно, чтобы понять, кто пожаловал. Ее силуэт, каскад густых волос и походку он распознает за милю. Сэйв. Он не видел ее несколько дней. И пресекал желание заглянуть в госпиталь, лишь у Ингрид узнавал о самочувствии девчонки. Так она все равно появляется у него на виду. И чего ей не сидится в госпитале? Ингрид стоит отчитать. Отпустила значит на прогулку. Получит за это, явно получит. Девчонка исчезает из поля зрения, и секундное побуждение оказаться рядом с ней у Эрика чуть остывает. Стоп. Он сдавливает фильтр сигареты между пальцами, карминовый огонек направляет в устье ладони и сжимает, обжигая кожные покровы. Ну ее нахуй. Макс прав, лишняя херота забивает ему мозги. Он не собран, расшатан, озадачен неважными вещами. Так ему сказал старший лидер. Больше никаких точек соприкосновения с девчонкой. Она влияет на него, и влияние то не на пользу. Мужчина отторгает все те чувства, которые она вызывает. Эрик ведь замечает. Сэйв заставляет думать и сомневаться. Кричит, тычет, указывает. Даже к совести взывает. И он как ручной пес склоняет морду к ее ладони. Нет, нахер. Она ошибается. У Эрика нет совести, и Эрик прежний. Все также дик и агрессивен, нетерпим и жесток. И теперь может сосредоточится на конкретных целях, влекущих масштабные перемены в Чикаго. Он может и хочет убивать дивергентов, изгоев и просто мешающееся под ногами отребье. В этом его главная задача, поэтому он нужен Мэтьюс. Функция палача и убийцы. Его основа. Лидер возвращается в личную комнату, погружается в чертежи и планы города, изучает поправки — Джанин Мэтьюс приложила руку, внесла изменения. Сроки горят, неймется эрудитке. И его участие во всем этом не менее важно. В двери появляется Стив, готовый трудится на благо общей цели. Эрик просит мужчину подготовить машину, заехать в Эрудицию за оборудованием, предназначенным для установки в последних точках, а после заехать за ним. Стив кивает молча, уходит выполнять задание. Немногословный он, зато дельный, мысли по существу. Эрику такие люди по душе. А ведь Стиву давно далеко за сорок, старше даже Макса. Однако силы в нем много. Мускулистый, сухой, поджарый. Череп бритый наголо, загорелой кожей обтянут. Глаза пронзительные, серо-голубые, щетина на щеках седой порослью проступает. И весь торс в цветных татуировках, места живого нет. За время работы по плану Макса и Мэтьюс мужчины стали приятелями, и понимание у них порой налажено без слов, одними лишь глазами. Эрик наскоро завершает наработки во фракции и спешит к Стиву, который наверняка уже поджидает снаружи. Неожиданно перед ним возникает Чарли. И выход из Ямы преграждает, наглым блуждающим по лидеру взглядом скользит. — Исчезни, — злостно, беспардонно, с пренебрежением. Эрик минует этого отвратного пиздюка, плечом толкая чужое плечо так сильно, что тот отшатывается, лопатками врезается в твердь каменистой стены. Настроение портится, превращается в прескверное, и лучше бы никому на него не напороться. Тем более уебку Чарли. — Жаль, что тогда тебя не отметелил Четыре. Разочаровал он меня. — Чего? — опешивает Эрик. Останавливается все же, врезаясь носком ботинка в напольную каменную кладку. И лишь мощную шею поворачивает, вполоборота встает. — Вконец страх потерял? В руках Чарли появляется пистолет. Большой, увесистый, черный, какой бывает у глав семей урожденных бесстрашных. Именной, с гравировками, царапинами и сколами. Оружие не лежит на полке в пыли, сразу видно, как часто им пользуются. Это еще что за выкрутасы? — Спер у отца ствол? Плохой мальчик. Верни-ка сюда, а то случайно ногу себе прострелишь. Опять мне Генри отчитываться, что за его малышом не доглядел. — Не разговаривай со мной, как с маленьким. А на отца мне вообще по барабану. Он больше не авторитет, — рявкает молодой бесстрашный. Его лицо искажает брезгливая мимика. Он вскидывает руками — жест возмущения и очевидной обиды. — Блять, он же тебя почитает. Эрик такой, Эрик сякой. Чуть ли не бог во всем городе. Эталон бесстрашия и мужества. Он просто не в курсе, насколько ты отмороженный, отбитый на всю голову. Эрик заставляет себя повернуться к урожденному бесстрашному. Так открыто мелкие сошки его еще не оскорбляли. Ну, если только не хотели получить увечье. Выходит, этот хочет. Еще? Лидер рассматривает лицо Чарли. Ингрид неплохо сшила его скулу. Тонкая полоска пластыря скрывает небольшой шов. Но совсем скоро и наклейка не понадобится. Заживает, значит. Так дурачку причитается добавка? — Продолжай, — Эрику практически интересен наезд на собственную персону. И ствол в заднем кармане нагревается, так и просится в руку, но пока мужчина оттягивает сей момент, с неким замешательством наблюдая за происходящим абсурдом. — Мне уже не надо продолжать. Я все сделал. Все, что хотел. — И что же ты сделал, герой? — издевка в вопросе. — Да, герой. Вот именно! Не щенок, не сученыш, не кусок говна, как ты привык меня называть. Я бесстрашный, запомни же раз и навсегда! Лидер склоняет голову, прищуривается. Так он обидел мальчишку и получает своеобразную месть? Забавно-забавно. Это единственная претензия или еще есть? Правда, Эрику что-то совсем не понятны намеки Чарли. О чем он толкует? Перегрелся на солнышке? — Ты долго будешь трепаться, как девчонка? Переходи уже к делу, я тороплюсь. — Саванна, — с улыбкой жмет плечами Чарли. — Она пострадала из-за тебя. Подбородок у лидера плавно вниз съезжает. Эту фразу еще нужно переварить. Не хватает подробностей. — Это я все подстроил, — добавляет после паузы с гордостью парень. Эрик застывает, шестеренки в мозгу крутятся, стремительно складывая кусочки пазлов в правильную ясную картину. Сэйв говорила ему про Чарли, а он не слушал, даже не вникал. За истерику принял ее причитания, за оправдания вины, обеление трусости. Эрик только не понимает зачем. Чарли ведь бегал за ней, на свидания водил, целоваться лез. И у них было все взаимно, он уверен. Зачем уродовать то, что нравится? То, что и так твое? — Я помню тот день. И ты был наказан. Я оставил тебя во фракции. Значит, ты все-таки поехал за нами? И отвел девочку к изгоям? — Дошло, наконец. Длинная логическая цепочка, да? А ты не сильно быстро соображаешь. Мужчина не понимает бессвязную речь бесстрашного. Ни единого слова. Но он всенепременно его сейчас вздернет над Ямой. Или чего похуже. — Так ты решил, если Сэйв порежут, мне станет хреново? — Бинго! — парень выкидывает вперед указательный палец. — Хотя все должно было бы кончится более плачевно. Изгои не успели залезть ей между ног. Оттрахать, а потом прикончить. Ты явился и все испортил. Спаситель хренов, — бесстрашный переходит на низкий тон, хрип мешается с голосом. — Она не должна была тебе достаться. Не должна! Мне она не давала, все на тебя заглядывалась. Ну, а ты на нее. Теперь каково? Нравится ее новая рожа? — У тебя чердак потек, пацан, — сухая интонация Эрика звучит пугающе. — Да, похер. Вы мне все поперек горла. Сначала отец. Потом ты. А она… — Чарли запинается, нос рукавом вытирает. — Ненавижу вас! — и вспоминает о пушке, направляет смертоносное дуло на Эрика. — Отдай мне пистолет, и мы все уладим. — Ага, разбежался. — Чего ты хочешь? Грохнуть меня? Не дури, Чарли. Знаешь, чем все кончится. У бесстрашного руки трясутся, мелкая дрожь передается и пистолету. — И вот ты уже называешь меня по имени. Прогресс, — ухмыляется парень. — А кончится все твоей смертью. Как и должно. Движение за спиной Эрик улавливает боковым зрением. — Чарли, не надо. И голос ее. Черт возьми, только Сэйв тут не хватало. Эрик глаза закатывает. Серьезно? Ингрид определенно отхватит за ее свободу передвижения. Пистолет в руке Чарли дергается, и дуло находит цель во лбу девчонки. — Или сначала ее, потом твоей. Кажется, бесстрашный не шутит. Это не манипуляции и желание привлечь внимание. Чарли готов привести в действие ствол — вопрос времени, и им Эрик совсем не располагает. Он косится на девочку. Глаза у Сэйв становятся огромными, круглыми, но ни испуга, ни страха лидер в них не находит. Что, девочке уже ничего не страшно? Как, однако, удивительна жизнь. — Не уберешь пушку — пожалеешь об этом, — у Эрика голос ледяной, и кулаки каменеют. Раздавить бесстрашного он готов голыми руками. Горло его сдавить, услышать смещение хрящей, их треск, и последнее предсмертное сипение. — Ты слепой? — хохочет парень, и безумие растекается по цветной радужке глаз. — Это я держу пистолет, не ты! У меня преимущество! Эрик делает шаг в сторону Сэйв, закрывая ее, и дуло вновь смещается к мужской груди. Чарли не успевает выкрикнуть угрозу, как лидер выкидывает руку, наотмашь бьет кулаком по пальцам бесстрашного, сжимающим рукоять оружия, заученным движением, и те размыкаются от болевого шока. Пистолет падает на пол, металл бьется о камень глухо. Пора Эрика хохотать. Он едва запрокидывает голову, взглядом карателя взирает на ненавистный кусок дерьма, и один приговор читается в неподвижных серых глаз — сталь плещется, черные зрачки расширяются. Расплата столь близка. Сегодня ты сдохнешь, тварь. Убийца в нем всегда начеку. Готовый отправить на тот свет в один миг. И Эрик с наслаждением впечатывает кулак в нос бесстрашного. Так сильно, что тот слетает с ног, грохается на пол. Лидер разжимает кулак, чтобы потом сжать его еще сильнее, и подходит к Чарли, садится на него, начинает бить остервенело, жестоко, с брызгами крови. Серия беспорядочных ударов обрушивается на молодого бесстрашного. — А она ведь тебе доверяла, ублюдочная ты мразь, — цедит Эрик сквозь зубы, продолжая избивать сильно и сокрушительно. — Моли о быстрой смерти. Я раскрошу тебе череп и выпотрошу его начинку. Чарли что-то мычит. Лицо превращается в бесформенную жижу — нос смещается, глаза заплывают. Кровь вперемешку с лоскутами кожи, и шрам вновь рассекается, набухает. Воздух болью напитывается. Тошнотворный, удушающий запах. Вонь, так привычная для Эрика. Его стихия, его обитель. Его все. А потом разъяренного лидера оттаскивают за предплечья. А он рвется, бросается на добычу ощерившимся волком. И рот точно пасть склабится. Бешеный взгляд — такой бывает у отпетых убийц. Эрик — убийца. В этом его предназначение, лучшая сторона. — Эрик! — Эрик!!! Фоном где-то пищит девчонка, потом орет Макс. Но лидеру не до них. Сейчас важна одна цель. Убить, убить, убить. Растерзать, умыться в крови. Стереть с лица земли. Навеки. — Эрик, уймись! Он видит — ублюдка поднимают, помогают ему, уводят, поддерживая за подмышки. Куда?! Эрик снова дергается, желая остановить, добраться, уничтожить. Мразь заслуживает, чтобы ее уничтожили. Дергается и рычит — держат его Стив и Дарк так крепко, как могут. И едва справляются. — Да что с тобой такое?! Макс загораживает обзор широкой грудью, и Эрик больше не видит Чарли. Да и того быстро уводят с глаз долой. — Не надо его защищать, Макс, — плюется лидер, дышит часто, кровь в ушах шумит. Убийственно опасный, доведенный до пика собственной жестокости. — И что на этот раз произошло? — Он признался, что сговорился с изгоями, чтобы те напали на девчонку по его наводке, — озлобленно выплевывает Эрик. — Отдай мне его, Макс. Лучше отдай. Темнокожий мужчина головой качает, кивает бесстрашным, чтобы Эрика отпустили, велит тем убираться. И Саванну выгоняет грозным взглядом. Девочка отмирает, отлипает от стены и плетется в сторону госпиталя. — Ну и что. С этим разберутся без нас. У тебя по плану другие приоритеты. Не забывай. Ну и что? Эрик глаза направляет прямо. Взгляд непонимания и неприятия. Макс глухой? — Прекрати ввязываться в драки и разборки с другими бесстрашными. Мы собрали лояльных членов фракции, они идут за нами. Генри, отец Чарли, среди них. Отношения с ним портить мы не будем. Мелкие передряги нас не волнуют, Эрик. И эта девчонка! Мне надоели проблемы, которые она создает. Сегодня же перевозим группу в новый тренировочный центр. — Я сказал, отдай мне ублюдка. — А Генри ты что скажешь?! — Плевать мне на него. — Приди в себя, в конце концов! — Макс хватает мужчину за плечи, встряхивает. Что происходит с его подопечным? Он никогда не видел Эрика в таком состоянии. Взбешенным и разозленным настолько, что контроль потерял над ситуацией, отдался в лапы самым зверским эмоциям. — Эта девчонка веревки из тебя вьет, голову всем запудрила. Я же вижу. Чарли с катушек слетел, Четыре крутится вокруг нее, теперь ты. Ради бабы устроил расправу. Хватит! Ты мне нужен рядом сейчас, как никогда! Эрик потирает костяшки пальцев — кожа с них слезла, капилляры полопались, кровоточат. А он не чувствует. Он чувствует лишь жажду крови, итогом которой должна стать смерть. — Я понимаю, ты молод. Она — красивая девочка. Ты попался. Но таких как она полно, ты можешь получить любую. Тем более, зачем тебе Сэйв сейчас? Ее красоту испортили. — Думаешь, мне нравится Сэйв? — мужские глаза горят недобрым светом. — А как еще оправдать твою агрессию? — Она ни при чем, — исторгает из сжатого горла лидер. — Ублюдок бесит меня. Он подставил более слабого напарника. За это мы в принципе выгоняли из фракции к изгоям и не искали других причин. — Сейчас не те времена, Эрик. Мы на пороге переворота и колоссальных передвижек. Обещай не трогать Чарли. С Генри я договорюсь. Макс просит, давит. Снова использует запрещенный прием под названием ты-мне-важен-дорог-как-сын. Эрик должен слушать Макса. Умом он это осознает. Но не тем чувством, что надвое вспарывают всю грудную клетку. — Обещаешь? — с нажимом переспрашивает старший лидер, свои руки от его плеч отводит. Молчание. И долгожданное для Макса смирение. Почти настоящее. — Окей, босс. Макс вздыхает. Не верит, само собой. И правильно. Ведь Эрик отложит месть только на неопределенный срок, пока случай удобный не подвернется. — Молодец. А потом темнокожий мужчина переходит на шепот, обрисовывает предстоящий переезд и то, что вскоре станет с Бесстрашием. Эрик слушает, кивает изредка, с чем-то соглашается, что-то оспаривает. Поезд тронулся. Точка невозврата будет пройдена. Осталось совсем немного времени. И тогда Эрик будет делать все, что захочет.