Глава 11.

— Что за шумиху ты устроил?! — Макс на взводе, психует, орет так, что стены ходуном ходят. Нервы у старшего лидера шалят, как наколенные докрасна проводки. — Ты хоть понимаешь, чем нам это может аукнуться? Все фракции смотрят на Бесстрашие, которое не способно защитить своих же. Это прокол! У Эрика взгляд апатичен, тело расслаблено, лишь пальцы карябают коротко стриженный висок. Он знал, что ему достанется. Так устроена иерархия лидеров во фракции. Но этот нагоняй ничего в корне не меняет. Прошлого не поправить, ори не ори. Он тянется к стеклянному графину с виски на полированном столе, бокал ищет, чтобы плеснуть выпивку, но рука Макса тут же пресекает эту фривольную попытку, ставит напиток с грохотом на место. Эрик лишь устало кривит рот. Понял-понял, босса не раздражаем. — У нас и раньше были проколы, — декларирует Эрик, с печалью наблюдая как янтарная жидкость волной омывает стекло графина, а не стенки его желудка. — Это ошибка новичка. Этим и объясним. — Ошибка… — старший лидер слюной давится от возмущения. — Какого хрена новичок отстал от твоей группы? Твоей, блять, за которую ты отвечаешь! — и снова пресловутый ор на всю округу. Барабанные перепонки противно вибрируют. Эрик морщится, выдыхает. Ему остается только глубоко и медленно расходовать кислород просторного кабинета. Часть его работы — выслушивать недовольство начальства, рот держать на замке, лишь впитывать и обтекать, и сегодня как раз такой случай. Но Эрик знает, что Макс, каким бы он хорошим лидером не был, толстый и большой хер клал на большинство людей, его не волнует их дальнейшая судьба, если что-то трагичное с ними случается. Плевать он хотел. Называет промахи бесстрашных по заученному тексту — предательство идеалов фракции, несоответствие идеалам фракции. И все такое. Оступившихся легко можно выпихнуть из Бесстрашия. За травму, за слабость, за неумелость, за серьезный косяк и не очень. Ему важна лишь собственная репутация, чтобы на бумажках и по статистике все было красиво, без смертельных исходов и провалов операций. В общем-то, тут они с ним одинаковы. Эрику тоже чихать на людей, особенно на слабых. Толка от таких не бывает. — Кто из сестер пострадал? Да, Максу неизвестно, кто именно жертва. Он знает историю по рапорту Эрика без нюансов и деталей. Сухие факты от и до. И для Макса эти девки на одно лицо, спутает и не поймет. — Сэйв. — Которая, по твоей же оценке, хорошо стреляет, так? — гольная ирония и скептицизм сквозят в вопросе старшего лидера. Эрику впору закатывать глаза. Он прикладывает раскрытую веером ладонь ко лбу. Спасибо, подъебал, так подъебал. — М?! — Она хорошо стреляет, — бесстрашный лишь руками разводит. — Ей просто не повезло. — Не повезло? — темно-карие глаза сверкают, практически вылезают из орбит. — А мы что в лотерею играем, чтобы говорить об удаче?! Твою мать, Эрик! — и хлесткий удар ладонью об стол плашмя. Эрик аж рефлекторно дергается. Он сегодня точно оглохнет, блять. — Ты проводил последний отбор. Я доверил это тебе! Ты должен был удостовериться, что каждый из них достоин быть в этой группе. Это что за хуйня? А что Эрику сказать? Других объяснений у нее не имеется. Сэйв и эта группа. Девчонки в принципе не должно быть в ней. Это мужчина решил за нее. Она-то вдруг надумала свинтить отсюда, кинуть все, за чем пришла. Очевидно это, он не дурак. Выбрала путь изгоя или что там было у нее на уме, свои цели, о которых ему известно поверхностно. Не сказала тогда, не говорит и сейчас. И Эрик обозлился. До безумия. Девчонка вывела его из себя, показушничала, вела себя как дешевая шлюха, обжимаясь со всеми подряд по углам, а потом провалила задание по стрельбе, в которой действительно хороша. Специально. У Эрика нет ни единого сомнения. Она выбесила его и точка. И он ее проучил. — Я не нянька, Макс. — Ты командир. Помнишь про прошлогоднюю осечку? Тогда погибла Трис Прайор, и это заметно отразилось на Бесстрашии. Это, пиздец, как долго мусолили в городе. Или запамятовал? — Макс наклоняется, руками опираясь о край стола, ласковым голосом произносит. Саркастически. Издевается, конечно. — И я очень долго отмывал наши задницы перед другими фракциям, перед ее семьей и прессой. Очередная заварушка нам совсем ни к чему. Ага, погибла девка Прайор. Эрик помнит, тот день, хотя руководил операцией не он, а Четыре. И Эрик тогда вдоволь позлорадствовал, был почти счастлив, доволен как сытый волк. Девку стифф он ненавидел. Она была слабачкой и сдохла точно также. Ни мышц, ни воли, ни мозгов. — Тебе на контроль, чтобы Сэйв помалкивала. Эрик хмурится. Будто она его слушается. Но он заставит. В своей манере. Ей приходится слушаться, когда он применяет силу. И льдистые глаза снова заблестят влагой. Так уж меж ними повелось. Но если раньше у него были рычаги управления этой своенравной девчонкой, то теперь он оказался с пустыми руками. Эрик не хочет признавать, быть откровенным с самим собой, что он все же, несмотря на собственное упрямство и уверенность, прямо виноват в том, что с ней произошло. Ее переход в Бесстрашие, ее плохая подготовленность перед реальной угрозой — косвенные обстоятельства. Виноват он. И эта мысль долбится где-то в подкорке сознания, которую он старательно игнорирует. А мысль все прорывается сквозь выставленные им преграды. Выявляется. Обнаруживает себя. Заставляет думать. Эрик, ты виноват, признай. Нахер. Даже если так, то и это ничего не меняет. Внешность Сэйв утеряна. Эрик уверен, что ничего там у нее нормально не заживет. Такими шрамами и его тело помечено. Спина, плечи, колени, руки и ноги. Ничего в них нет привлекательного. Они уродливы и обозначают слабость. Но тут нужна закономерная оговорка — он мужчина. Говорят, шрамы украшают мужчин. Говорят. Он хмыкает. Долбанная лирика и патетика для имбецилов. Его шрамы заслужены, он признает. И это память о боли, безысходности, уязвимости. Напоминание, что он что-то не преодолел, с чем-то не справился, дал слабину. Клеймо страха на коже. Это не умаляет их значения, просто оно более приземленное. Шрамы куются на боли, в литрах крови, на оцепенении, на воплях. Эрик ходит по такой кривой дорожке, что его шрамам нет и не будет конца. А теперь и Сэйв к нему присоединилась. И он как гребанный джентльмен подал ей руку в никуда. Видимо, чтоб одному скучно не было. — Собирайся. Мэтьюс назначила совещание. Пока мощный грузовик мчит в Эрудицию, Эрик пялится в лобовое стекло, а Макс увязает в своих подотчетных бумажках, которые будет показывать Джанин. Он изредка глядит на старшего лидера, замечает, как его лоб плывет морщинами, как едва движутся губы. Перед эрудиткой Макс преклоняет голову, и та им помыкает. Это становится таким очевидным, что Эрика тошнит. Они все должны были быть на равных. Изначально был только такой уговор. А выходит все совсем иначе. Мэтьюс подбивает бесстрашных под себя, хочет быть главной в любых вопросах. И это совсем не по вкусу Эрику. Это все более нервирует его, выводит из себя. Он сцепляет зубы и терпит. Пока терпит. И хрен знает, к чему все это дерьмо в конечном счете приведет. Когда члены совещания располагаются в удобных креслах в офисе Эрудиции, глаза Джанин Мэтьюс пылают бешеным огнем. Правильные отточенные движения женщины скашиваются и становятся дерганными. Листы из темно-синих папок слетают на пол. Женщина не обращает на них внимания, дырявит острой шпилькой, хмурит брови и кусает подведенные бежевой помадой губы. Зла, как никогда. Ей раньше были присущи злость и ярость, но Мэтьюс хранила их под безупречной маской официального сухого пренебрежения. В этот раз сдержаться труднее. Нервничает. Боится. На лице написано. Опасается, что информация о делах просочится и дойдет до лидера Отречения, который может ухватиться за выяснение причин и возникших обстоятельств, и тогда Мэтьюс ждет крах. Такой расклад прорывает ее конченую натуру сквозь надежную равнодушную холодность. Пальцы, не знающие грязи и тяжелого труда, трясутся мелкой дрожью. — Объясните мне одну вещь, — еле сдерживаясь, чеканит Мэтьюс. — Как в группе оказалась слабая девчонка?! Эрик прикуривает сигарету, затягивается глубоко и с удовольствием, ощущая, как дым дерет горло и жжет легкие. Слишком крепкие. Дым валит в лицо Джанин, она срывается с места, выхватывает сигарету из мужского рта и швыряет в стакан с водой. С остервенением. — Я полагаю, случайно, — оправдывается Макс. Ну вот опять. Разве так надо разговаривать с этой сукой? Прогибаться под нее все время и лизать задницу? Привык Макс, видно это. Эрику же такое не по нутру. — Эрик, я жду объяснений. Мужчина лениво поднимает на нее глаза. Такое открытое проявление эмоций его забавляет. Даже удовольствие можно получить от нервного срыва эрудитки. И рот Эрика кривится насмешливо. Макс обрывает откровенную издевку незаметным тычком ботинка о ботинок. Мол, кончай. — Она хорошо стреляет, — коротко выплевывает Эрик. Джанин снова начинает метаться по кабинету, наполняя собой все свободное пространство. Ее становится много, слишком много. Как и слов, как и недовольства. Эрик лишь разваливается в кресле и прикрывает глаза. Черт, он ведь почти не спал этой ночью. — Если Маркус узнает и влезет в это дело… — Маркуса легко остановить, не переживай, — заверяет ее Макс. — Было бы легко, если бы все было готово, — говорит она. — Работы идут? — Да. — Хорошо. Я хочу видеть досье бесстрашной. Принес? Макс протягивает папку с бумагами. Эрудитская сука впивается в текст, сводит брови на переносице. — Я ее знаю, — выдыхает Джанин, захлопывая папку. Интересно. Эрик даже глаза в любопытстве приоткрывает, готовый на этот раз выслушать монолог от начала и до конца. Он скрещивает руки на груди и внимает версии изложения событий из уст Мэтьюс. — Саванна Грант — дочь семьи агрономов в Дружелюбии. Около года назад шли совместные научно-исследовательские работы по улучшению количества и качества урожая. К сожалению, по ошибке вместо нового вида удобрений направили не прошедший испытаний препарат, и они погибли от переизбытка стимулирующих веществ. Весьма трагичная история. — Это та история, когда ты чуть не лишилась кресла лидера? — ехидно уточняет Эрик, потирая щетинистый подбородок. — Новый препарат попал в Дружелюбие совершенно случайно, я не хотела смерти этих людей, — пропускает сквозь уши едкое замечание Мэтьюс, плечом жмет. — Мне было их жаль, а вот девчонка едва не сломала мне нос. Остро отреагировала на смерть родителей, бедняжка. Теперь еще пережила такой кошмар. Мне ее, конечно, жаль, но такова жизнь. — Отправим к изгоям? — спрашивает Макс, и Эрик отчего-то напрягается, даже садится ровнее. Джанин хмыкает. Судьбами распоряжаться любит. Здесь они с Эриком похожи. — Говорите, она хорошо стреляет? — поднимает левую бровь женщина. — Для девчонки из Дружелюбия, которая находится в Бесстрашии не так много времени, отлично владеет оптикой, — говорит Макс. — Но она слабая физически, поэтому я думаю… — Нет, — качает головой женщина. — Скажи ей, что я приглашаю ее в свою клинику. Мы вернем ей прежний облик, и даже сделаем лучше. Я не хочу, чтобы девочка обижалась на меня, а моя помощь сблизит нас. Эрик вновь прикуривает и в момент едва не давится сигаретным дымом. Джанин всегда кичилась наличием серого вещества, сейчас выдала наитупейшую фразу. — У тебя дырка в голове, если ты считаешь, что девчонка, которая тебя ненавидит, приползет под твой волшебный нож хирурга, все простит и забудет. Да еще и будет верной. Серо-голубые глаза сужаются. Оскорбление в лицо Мэтьюс не приемлет, и Эрик видит, как Макс делает глубокий вдох. Устал сдерживать своего подопечного. Пора свыкнуться, что он неисправим. — Кто сказал, что она меня ненавидит? Всего лишь подростковая обида на весь мир из-за горькой потери. И ты не знаешь женщин, Эрик, — поучает она, а он лишь закатывает глаза, сминает окурок в пустом стакане из-под воды. — Она молодая девушка, потерявшая свою красоту. Думаешь, ей понравится ловить взгляды отвращения вместо привычного восхищения? Рано или поздно придет. Не придет. Сэйв не такая. Эрик видит в ней гордость, независимость и желание творить справедливость. Глупая и самовольная. Переломить себя, свои принципы, ради гладкой кожи, она не сможет. Будет всю жизнь жить с этими шрамами, портящими лицо. Исключительно по своей дурости. А она дура. Такая дура, что его злость все еще бурлит, и зубы скрежещут, когда он думает о вчерашнем дне. Отстать от группы, потерять оружие, дать изгоям поглумиться над собой — верхушка идиотии, сущая слабость. Эрик помнит ее всхлипы и то, как кровь вытекала из колотых ран прямо на его куртку, на грудь и пальцы, как девчонка выла и держалась за него, как за единственный ориентир в этом мире. И Эрика на миг отшвырнуло в прошлое. У его матери были похожие глаза. Потускневшие от боли, наполненные до краев безысходностью, почти мертвые. И он ничего не мог сделать. Мужчина судорожно тянет ноздрями воздух Эрудиции, пахнущий книгами, нагретым деревом и лекарствами. Прошлое не отпускает, нихрена не отпускает. Но мужчина в одном убежден — Сэйв не обратится к Джанин, учитывая некоторые нюансы. Стоп. Тут Эрик осекается. Мэтьюс может быть полезной, и знать ей об этом не стоит. Эрик может провернуть одну интересную штуку. Всего-то добыть мазь из клиники Джанин. Без обозначения собственной причастности. И, кажется, у него есть одна идейка. — А что ее сестра? Сиенна? — Джанин поднимает глаза. — Она — идеальный боец. — Я хочу ее увидеть в ближайшее время. Саванну же после восстановления нужно обучить самообороне и другим навыкам ближнего боя. Займитесь этим. Эрик согласовывает с Максом еще несколько вопросов и выходит из офиса Мэтьюс. Давит все-таки на мозги общество эрудитки. И голова тяжелой становится. Вдруг вектор его взгляда вперивается в знакомую фигуру, шествующую по коридору. А вот и тот, кто нужен. Вовремя Эрик свалил из переговорного кабинета. Лидер сканирует интересующий его объект. Сученок Прайор. Идет, встречным эрудиткам кивает, изо рта что-то выдает. Высокий он, однако. Вытянулся. Только дрищ дрищом. И синий костюм смотрится на парне мешковато. Худой, как палка. — Прайор! — Эрик окрикивает эрудита. — Стоять. Тот оборачивается, скользя растерянным взглядом по толпе, ища окрикнувшего его человека. Он не сразу замечает бесстрашного, быстро идущего к нему навстречу. А когда узнает Эрика, его лицо вытягивается, даже белеет, и он, пятясь задом, спотыкается, а потом бросается наутек. Блять, вот сученок. Еще и за ним гоняться? Калеб заворачивает направо, стук дорогой обуви по мраморной плитке возвещает о беге. Чертов мудак на удивление шустро удирает. Вот тебе и хилый. Эрику приходится поднажать. Коридор встречает ярким освещением стен цвета индиго и крапленой белой плиткой. Эрудитов полно, спешат, переговариваются, читают, жестикулируют. И все на ходу. Мужчина толкает невнимательных и занятых болтовней умников с пути и выискивает темную голову. Прайор открывает дверь в конце коридора и, озираясь, исчезает за ней. Эрик добегает, рывком тянет ручку той самой двери, но все без толку. Заперся изнутри. Лидер хватает проходящую мимо эрудитку небольшого роста с магнитным ключом на груди. Он срывает ее карту, не обращая на протесты ни малейшего внимания, проводит торцом по считывателю. В двери что-то щелкает, замок открывается, и мужчина бьет ее ногой, заставляя прямоугольное полотно с грохотом врезаться в стену. Он оглядывается. Комната оказывается научной лабораторией, наполненной стеклянными шкафами, широкими столами с мониторами, микроскопами и штативами с кучей колб. Мальчишка прижимается к подоконнику у окна и испуганно хлопает глазами. Эрик на ходу сжимает с хрустом пальцы. Сейчас кое-кому будет больно. Грудь поднимается и опускается под черной курткой и кулаки зудят, чешутся. Мужчина смотрит на Прайора, на нервные тики по его щекам и думает, что же сломать сначала. Руку, ногу, ключицу, шею? — Вздумал со мной в догонялки поиграть, — рычит в его лицо Эрик. — Я тебя пополам сейчас сломаю. — Я не думал… — его голос трясется. — Я не знал… Эрик хватает мальчишку за шкирку и толкает в середину лаборатории, отчего тот опадает на колени, носом едва не пропахивает пол. В руках появляется пистолет. Дуло легко находит середину меж расширившихся быстро хлопающих глаз. — Мне нужна мазь. Четко и конкретно. Если не поймет и снова начнет раздражать, то пулю схватить ему предначертано. Прайор заходится в частых рваных вдохах. — К-какая м-мазь? — Вставай. Он медленно поднимается с пола, отряхивает идеально отглаженные темно-синие брюки и выпрямляется. Встает он инстинктивно вполоборота, и ладони поднимает. Защитный жест. Дрожит от страха так сильно, что Эрику кажется, что слышно, как бьются друг о друга его зубы. Бояться — это правильно. И Эрику очень нравится его страх. Эти поджатые облизанные губы, трясущиеся руки, ошалелые глаза, устремленные в пол. — Эрик, я дам любую м–мазь, — заикается Прайор. — Абсолютно л–любую. — Конечно, дашь, — цедит Эрик и убирает ствол в карман. В глазах мальчишки значится облегчение. — У Мэтьюс есть клиника пластической хирургии, — Эрик переходит к сути, рассматривая стеклянный шкаф с наставленными в нем разноцветными бутылками и пузырьками. — Что в ней используется для заживления швов или ран? — В каком смысле? — шевелит белыми губами Калеб. Эрик начинает терять терпение. Этот идиот раздражает все больше. — В смысле, — склоняется над его лицом. — Если я сейчас искромсаю твою рожу имбецила ножом, то чем будешь мазать эти раны, твою мать? — У бесстрашных есть такая мазь. Заживляющая. Мы давно ее поставляем вам. — Ты тупой? — злится мужчина. — Дай мне мазь, которую используют в клинике Мэтьюс! — Я не могу. Она очень дорогостоящая, ее технологии производства… — Бла-бла-бла. Ты в курсе, что над твоим переломанным телом всплакнет только мамочка? — выдыхает лидер в лицо Прайора. Калеб сникает еще больше. Румянец его подростковых щек давно потерялся и растворился среди бледно-серых оттенков кожи — страх делает свое дело. Он вздыхает, зажмуривает глаза и трет лицо вспотевшими ладонями. — Хорошо, я достану, — прошептывает он, потом замолкает и, подняв на Эрика затравленный взгляд, спрашивает. — А кому мазь предназначается? — Не твоего ума дело, сопляк, — обрывает его Эрик. Клиника Мэтьюс находится этажом выше и приходится идти, подталкивая этого недоноска тычками в спину. У Прайора словно конечности отнялись. — Шевели ногами и не беси меня, — плюет ему в спину мужчина. В холле клиники эрудитской суки полно людей. В основном это женщины. Молодые, старые, и даже очень юные. Искренние, бесстрашные, дружелюбные, эрудитки. Только альтруисток нет. Нельзя им, видите ли, много времени уделять внешности и вселенским раздумьям о себе. Идиотизм. Туда-сюда снуют врачи и медсестры с дежурными улыбками на идеально гладких лицах. Провожают очередную жертву пластической хирургии с добрыми пожеланиями вернуться к ним за новым носом, губами, ушами. Встречают женщин слишком страшных и невзрачных, обещают невероятную красоту и уверенность в себе. Накачанные губы, грудь, тонкие носы и натянутые веки глаз повсюду. Пиздец. От большого количества перебинтованных пациентов рябит в глазах. Эрик толкает Прайора вперед и рычит в ухо, чтобы тащил мазь немедленно. — Тоже пришел себе что-нибудь увеличить, — проносится за спиной женский смешок. Эрик прожигает свирепым взглядом двух пергидрольных шмар, улыбки с лиц которых смывает словно грязь с ботинок в сильный ливень. — Я могу только укоротить, — бросает сквозь зубы лидер. — Твою никчемную жизнь. Девицы поспешно ретируются. Эрик сплевывает, Прайора все еще нет. Разве долго вытащить эту долбанную банку с мазью? Когда, наконец, придурок появляется, Эрик вырывает из рук круглую маленькую склянку и подносит к свету. Содержимого склянки маловато, что-то размазано по дну. Мужчина уже готовится схватиться за чужое горло, как Калеб начинает тараторить: — Лекарство очень сильное, мазать нужно осторожно и через верные промежутки времени, — он протягивает клочок бумаги. — Врач все написал. Бумага и банка с мазью отправляется в карман, и Эрик с нетерпением покидает эту адскую дыру, расталкивая плечами болтающих о всякой хероте пациентов. Во фракцию он возвращается быстро, проносится вихрем через Яму, заполненную тренирующимися бесстрашными. Перешедшие и бывалые, матерые бойцы. Все тягают железо, бьют груши, спарринги проводят. Сильная рука внезапно хватает мужчину за локоть, останавливает. Сюрприз, которого не ждали. Хмурый Четыре вырастает перед Эриком. Рожа с ярко выраженной претензией. Лидер даже бровью не ведет. Настолько ему сейчас похрен на своего извечного врага, что сам тому удивлен. — Отъебись, Итон, — презрительно бросает Эрик, — не до тебя. — Что ты с ней сделал?! — С кем? — лидер прикидывается, будто не понимает. Конечно, речь о ней. О Сэйв. — Ты подробно расскажешь мне, что произошло, — голос у Четыре твердый, зычный. И такой требовательный. Эрик только усмешку нахальную тянет, еще наглее, чем есть. — Что вы делали в красной зоне? Зачем туда было вести неопытных бесстрашных? — и глаза наливаются такой чернотой, что даже Эрик ей бы позавидовал. Выходит, Итон не такой уж и душка, если его разозлить? — Может, чтобы опыта набирались? — Ты не мог не знать, что там опасно. Макс должен был предупредить. — Не предупредил, с кем не бывает. Замотался, забыл. Эрик стряхивает чужие пальцы, плечом к шершавой стене приваливается, а в руках зажигалка, чиркает ею, высекая россыпь искр в плотном воздухе. Что-то назревает. Это можно ощутить кожей. — Не испытывай мое терпение. — А то что? Набиваешь себе цену, Четыре? Презрение. Вот что чувствует Эрик. У него давно нет к Итону ненависти, зависти и прочего, как считают во фракции. Он презирает. Основательно и безгранично. А это другой аспект отношения. Так много воды утекло с тех дней, когда они мерились эго, конкурировали, соперничали. Сегодня все несколько иначе. Хотя проблемы между ними все еще неразрешимы, Эрик знает, что время изменило его. Как изменило и Четыре. В обычных условиях им можно сосуществовать в одной среде, даже поддерживать нормальные рабочие отношения, обсуждать методики тренировок, продвигать каждый свою идею, но приятелями никогда не стать. Они оба это знают. Тем не менее Эрик давно потерял вкус едкой зависти, которая выворачивала его наизнанку. Сегодня он ощущает иное. По факту. Четыре хороший, правильный, идеал как из книжки. Манеры, принципы. Это все про него, не про Эрика. У Эрика другое на пьедестале. Если нужно — пойдет по головам. Раздавит и уничтожит. Потому что подонок, зверье, садист, палач. И пятое, десятое. Ничего милосердного, щадящего. Конечно, Сэйв интересен Четыре. Хороший человек, у которого во главе угла гуманность и доброта. Он сильный, внимательный, вежливый. Такие нравятся девчонкам. Эта мысль отчего-то травит мозг, нервные окончания будто пропускают через электрический ток. И внутри становится пакостно, чернота жрет грудь, врезается в сердце. Ревность? Кажется, так называется. Встряхнуть головой, выбить оттуда всю эту дурь. Он не может ревновать к Четыре по одной простой причине — ему плевать на девчонку. Все это объясняется лишь злостью к Четыре, который не может взять в толк, что главный здесь Эрик, а не он. Никто не будет ему указывать на ошибки, даже при их существенном наличии. Итон же явно преисполняется желанием набить лидеру морду. За Сэйв, Эрик верно понимает. Приглянулась, значит? Завлекла. Иначе и быть не могло. Но то было раньше, а сейчас? Девчонке прежней не стать. — Тебе не должно быть дела до группы, которую тренирую я, — Эрик собственному спокойствию поражается. Вот правда. В любой другой день его кулаки бы уже горели от боли и просили еще. Еще крови Четыре, еще сломанных костей и пожара внутри, когда все внутренности кипят, варятся в отраве поганого чувства по названию ненависть. Он бы с огромной радостью проломил ему голову. О, да. Только лишь за критику его поступков, какими бы они не были. Зато сегодня ему совершенно насрать на этого выродка. — Вали, занимайся убогими и не лезь ко мне. — Ты чуть не угробил ее. — Да? А ты вспомни себя. Кто повел год назад перешедших хрен пойми куда, прямиком под обстрел? И что-то я не припомню, чтобы ты перед кем-то отчитывался. Наверно, Макс пожалел тебя, ведь ты так скулил по своей никчемной суке. Был занят пиздостраданиями. Эрик откровенно провоцирует, подводит к черте, которая является тончайшей гранью условного нейтралитета между ними. Ему становится забавно. Ввязываться в мордобой Эрик не планирует — не то настроение. А вот шансом поизмываться над инструктором он не пренебрежет. И нелицеприятная история годичной давности добавляет ему козырей против Четыре. Эрику наконец есть чем крыть. И самодовольство растекается по его венам, дофамином травит кровь. Ему хорошо. Но не Итону. Бинго. Четыре едва сдерживается, чтобы не начать махать кулаками. А Эрику весело, любопытно и занятно. Озорной огонек в серый глазах, азарт и игра. Извечный соперник в ярости, почти доведен до белого каления. Как пить дать, врежет со всей дури. Забавно, ведь зачастую в бешенстве бывает Эрик, Четыре же приходится держать удар. Сегодня ситуация зеркально противоположная. Манипулятор ликует в Эрике. И кровь в жилах становится гуще. Адреналин, тестостерон, их стылая взаимная неприязнь и просто животные инстинкты. Чужие пальцы хватают лидера за грудки — ткань черной футболки натягивается. Четыре рвано дышит сквозь зубы. На пределе, разъяренный до чертиков. Ну, кавалер, так кавалер нарисовался. Плюнуть бы в рожу. Паскуда. Просто паскуда. — Держись от Саванны подальше. Ты и так сломал ей жизнь. Охуеть. Эрик хохочет. Сначала тихо, а потом все громче и громче. Запрокинув голову, исторгая звуки из глотки. Легко и свободно, практически беспечно. Как не смеялся давно. Ты смешон, Четыре. Ты всегда был смешон. И жалок. — Сломал жизнь? — переспрашивает лидер, едва справляясь со смехом. — Ты ебнулся? Четыре толкает сжатыми пальцами грудь Эрика, отпуская собранную под побелевшими от напряжения фалангами футболку. С ярой неприязнью, со стылой ненавистью, которой захлебывается, с которой абсолютно не способен совладать. Надо же. А сегодня Итон по-особенному восприимчив, реагирует, как будто все его нервы обнажили, лишили прочной оболочки. Что же случилось с хваленым Четыре, который славился холодным рассудком и стальной выдержкой? Кончился? Эрик хмыкает, когда по инерции делает шаг назад после тычка по ключицам. — Я дважды повторять не стану. Угроза? Прямая и однозначная. В копилку еще один неразрешенный вопрос между ними. К нему они обязательно вернутся. После. Все будет после. — Ага, — усмехающиеся глаза Эрика провожают спину Четыре, который резво разворачивается на пятках и стремительно покидает притихшую Яму. Свидетели стычки спохватываются, возвращаясь к тренировкам, когда мужчина одаривает всех присутствующих ледяным взглядом. Надо же. И даже без драки обошлось. В медблоке лидер находит Ингрид, передает ей лекарство и инструкцию по его использованию, объясняет вкратце порядок действий. Медсестра кивает, уголки ее губ дергаются, расползаясь в многозначительной улыбке. — Попробуй только рассказать ей, что я приходил, и что я принес лекарство, получишь точно такое же лицо, как у нее. Или даже похуже. Уяснила? Ингрид прекращает улыбаться и перехватывает мазь из мужских рук. Эрик откашливается. Следующий вопрос вырывается изо рта раньше, чем он успевает его закрыть. Вашу мать. — Как она? Блять, какая ему разница? — Плохо, — отвечает она. — Сидит и смотрит в одну точку. Не ест, не пьет. Заставляю ее. Выписать, может? — Нет, пусть пока остается, — решает Эрик. Ингрид кивает головой и мгновенно теряется среди одинаковых палат госпиталя Бесстрашия, мужчина же отправляется в жилое крыло фракции. Хочется выпить. До одури хочется. У Марлен должно быть что-то. Лидер врывается в незапертую дверь и обводит комнату взглядом. Вот и она. Обнаженная, мокрая после душа, застигнутая врасплох. А в руках большое полотенце, которое вдруг выскальзывает из пальцев. Откровенно. Эротично. Эрик жадно впивается голодным взглядом в ее так хорошо изученное тело. Хороша. У Марлен просто потрясная фигура. Лицо, грудь, талия, бедра. Он бы поставил наивысшую оценку. Эталон женской красоты. Но Эрик вдруг как подросток отводит глаза. Пиздец как глупо. — Дай виски, — его голос хриплый, какой-то спаянный в связках, тягучий. Девушка приближается грациозной кошкой, волны светлых волос рукой на плечи откидывает. Высокая шея обнажается, нежная кожа призывает к ней прикоснуться. Капли воды по ней стекающие. Манящая. Эрик понимает, что давно не заходил к Марлен, что давно не трахал ее так, что потом они оба долго не могут отдышаться, вернуться обновленными в этот мир. Взмыленные, выпустившие пар и низменные гнусные эмоции, разъедающие душу изнутри. Каждому из них становится по-своему легче. — Выпьем вместе? — предлагает, узкую ладонь кладет на мужскую грудь туда, где бьется сильное сердце. Тук-тук-тук. Быстрее и быстрее. Марлен придвигается ближе. Умелые руки касаются плеч, ласково пробегают по шее, по вздыбившимся венам и жилам на ней, тянутся к бритому затылку. Она дышит томно и призывно. Сучка хочет секса. Эрик носом тянет воздух. От бесстрашной пахнет свежестью, душистым мылом и возбуждением. Пьянящая смесь, от которой он всегда терял голову, и как ненормальный сгребал ее в охапку и тащил в уединение. Марлен никогда не сопротивлялась, она наслаждалась ненасытностью лидера и такой же была сама. Она прекрасно понимала, что им нужно друг от друга. И это устраивало Эрика целиком и полностью. Такие отношения без отношений. — Я всего лишь попросил выпить, — отстраняясь, напоминает Эрик. Марлен слабо улыбается, но Эрик видит проблески обиды в зеленых глазах. Она отходит от него, берет с кровати майку и штаны, отворачивается и натягивает одежду. Затем вынимает из навесного шкафа бутылку, в которой мягко плещется золотистый алкоголь. Она вручает виски и, не разжимая пальцев, спрашивает, внимательно заглядывая в мужские глаза: — Значит, нашел себе другую девушку? От неожиданного вопроса у Эрика ползут брови на лоб. Это что за ерунда? — Чего? — Я про эту Саванну, — Марлен заметно раздражается, ее глаза сужаются до щелок. — Я уже не нужна, да? — В смысле? — как-то растерянно переспрашивает мужчина. Он совершенно не понимает, за что ему сейчас предъявляют. — С тобой мы трахаемся. Ничего больше. Ты чего там себе нафантазировала? Марлен не мелочится, бить умеет. Намного сильнее, чем Сэйв. И ее пощечина заставляет Эрика практически рыкнуть от боли, отшатнуться на добрых пару шагов. У него щека пылает. Кажется, кожа слоем готова слезть с мускулов лица. Вот же сука! Мужчина прислоняет ладонь к скуле, прижимает кожу к коже, замедляя импульсы, посылаемых в мозг, челюстью двигает влево-вправо. — Ну и мудак же ты! — орет Марлен, ее глаза зелень теряют, огнем горят сизым, прожорливым. Да она готова его прикончить здесь и сейчас. На пределе своего терпения. — Ты, блять, ебнулась?! Бесстрашная срывается к двери, распахивает ее настежь с оглушительным грохотом, взгляд на Эрика направляет уничтожающий, и указательный палец прямиком в широкий проем, ведущий в коридор фракции. — Проваливай, твою мать! И он проваливает. Повторять ему не надо. Лидер только переступает порог комнаты Марлен, как дверь чуть не припечатывается к его спине, едва не дробя позвоночник в крошку. Психованная. И она же всегда такой была. И такой остается. Что не так с этими женщинами? Между ним и Марлен был четкий договор. Секс и только секс. В конечном же итоге он докатился до разборок с ней. А ему этого не надо. Определенно нет. И вот наконец его собственная комната. Виски вливается в горло, жжение распространяется по всему нутру, смывая противный осадок сегодняшнего дня. Слова Марлен все еще звучат в голове, набатом бьются о черепную коробку. Нашел себе другую девушку. Дура. Эрик никогда в своей гребанной жизни никого не искал. Отношений с женщинами так точно. Ему не нравится усложнять свою жизнь, обременять ее чем-то или кем-то. И тут Эрика накрывает злость. Сначала Четыре. Потом Марлен. Они оба указали ему на Сэйв. Якобы все к ней сводится. Эта девчонка костью в горле встает, сулит одни неприятности. Он слишком заморочился насчет нее. И это начинают замечать остальные бесстрашные. Что подрывает его авторитет, позицию во фракции. С Эриком обязаны считаться. И если не уважать, то бояться. Второе так вовсе непреложный закон, им установленный. Мужчина хмыкает, наполовину опустошенную бутылку поднимает. Еще одна порция виски в рот. Внушительная. Сэйв. Одни проблемы из-за нее. Девку надо тренировать, Джанин так захотела. Хорошо бы отдать ее Стиву — пятому лидеру, пусть обратит внимание. Стив хорошо дерется, научит Сэйв самообороне. И она подальше от Эрика будет. Не видеть ее и не думать о ней. Правильная мысль. Верная. Слышится тихий стук. Шуршащий, слабый. Эрик поднимает голову, которую слегка мутит. — Кто? Из-за двери появляется Сэйв. Сама пришла? Интересно. Мужчина делает очередной большой глоток, ощущая как тепло разливается по телу, глядит исподлобья, сидя на продавленном матрасе, широко расставив ноги в тяжелых ботинках. Девчонка останавливается у стены, левая часть лица покрыта белой повязкой — Эрик помнит, насколько глубокий порез простирается за ней. От виска до верхней губы. Он запомнил так четко, что может точно воспроизвести эту линию, если его попросят. — Чего тебе? — не выдерживая тишины, спрашивает Эрик. — Что со мной будет дальше? — набирается смелости девушка. — Меня отправят к афракционерам? — Похоже ты только об этом и мечтаешь, да? — саркастически спрашивает мужчина. — Нет, ты будешь тренироваться. Ближний бой, рукопашный и далее по списку. — Ты будешь меня тренировать? — Тренировками занимаются другие лидеры. Что-то еще? Она мнется, рот то открывает, то закрывает. Пухлые губы поджимает. — Я хотела сказать спасибо… Эрик передергивает плечами. Благодарит его. Проникается. Чушь. Считает героем, может? А он не герой. Скорее, наоборот. Это же очевидно. То, что он никогда не скрывает, а демонстрирует и доказывает изо дня в день. И правду говорят — все бабы дуры. — Оставь его при себе. — Ты спас меня и был добр ко мне… Мужчина голову опускает, приступ смеха не сдерживает, и тот клокочет, продвигаясь по задней стенке горла. Сардонический, ехидный. И замечает лишь, как девица замирает, немеет. У нее что? Амнезия? Совсем забыла, как он говорил с ней, что делал? Или настолько тупа, что дальше некуда? — Послушай, девочка, — Эрик груб и холоден. — Я помог тебе лишь потому, что я лидер. И сделал это как лидер. И я не добрый, тупая ты курица. Где ты вообще узрела доброту? Или ты все еще под препаратами от Ингрид? Грубо, резко и хлестко. С издевкой на все лицо. Эрик не щадит ничьи чувства. Ему плевать. О, да. И девица инстинктивно обхватывает себя за плечи, будто замерзает, дрожит. Она попадает под лавину паленых эмоций. — Мне показалась, что ты другой… А ты… — Я? Другой? Не-е-ет. Я урод, скотина, мразь. Это ты хотела сказать? — мужчина вскакивает на ноги. — Я без тебя знаю. Вот так надо с ней разговаривать. Только так и не иначе. Глаза девчонки раскрываются широко. На контрасте с белой повязкой они становятся огромными, такими влажными и блестящими, что Эрику хочется отвернуться. В них появляется ярость, обида и желание высказать все, что накопилось. Он может предоставить ей такую возможность. Вперед. — Почему?! Почему ты такой?! — надломленный голос проносится по комнате. — Тебе нравится быть таким?! Жестоким, грубым, бесчеловечным?! Ты самый отвратительный человек, которого я встречала! — девчонка продолжает, а Эрик слушает не мигая, практически не дыша. — Ведь я просто пришла сказать спасибо. Спасибо, понимаешь? — кажется, ее высокий голос срывается, начинает проседать. — Нет! Ты не понимаешь. Ведь тебе не дано этого понять. Не можешь даже представить, что кто-то захочет к тебе нормально относиться, — укол ее тирады входит иглой под кожу, и Эрика ведет, и ноги чуть подкашиваются. То ли от выпитого, то ли от чего-то еще. И осознание ударом под дых — Сэйв права. Он не хочет хорошего отношения к себе. Ни от кого. С малых лет до нынешних. — Добиваешься только ненависти. Будто это может тебя спасти от нормальной жизни… Саванна задыхается, опирается ладонью о выкрашенную в черный цвет стену. Она замолкает, и он молчит. Минуту, другую, следующую. Эрик ощущает, как сильно зубы давят на зубы. Так, что сводит челюсти. Девчонка вскрывает нарывы, зревшие в нем годами. И содержимое течет, пачкает ее. Неприглядное, отвратительное, мерзкое. — Все сказала? — черед Эрика парировать и осаждать. — Да, мне нравится быть таким. Нравится. И очень, — ядовито и хлестко, словно плетью по оголенной плоти. — Зачем ты пришла? — он не узнает собственный дрогнувший сдавленный голос. Эта девица выпотрошила его. Пришла и скомкала всю душу, будто имела на это право. — Думаешь, мне нужна благодарность? Мне похуй на благодарность и твое понимание. Плевать я хотел. Пришла читать мне проповеди, да? — Эрик бутылку на пол ставит с гулким звоном, срывается с места и настигает Саванну в микросекунду. — Пусть меня ненавидят. Ко мне иначе не относятся. Только со страхом. Или с ненавистью. А чаще и с тем, и с другим. Посмотри на мои руки, — мужчина кулаки вперед протягивает. Сбитые костяшки, затянувшиеся рубцы и свежие раны. — Они убивали. Так много, что тебе и не снилось. Убивать мне тоже нравится. Представляешь? — и нечто безумное, лихорадочное кольцом сжимает почерневший зрачок. Гнусь на воле, выпущенная темнотой внутри. — Так зачем пришла? Благодарить? Видела же себя в зеркале. Кому ты теперь такая сдалась? Никому. Даже если раздвинешь ноги бесплатно. В ее глазах стоят слезы. Девушка смаргивает их, и прозрачные ручейки текут вниз. А потом она просто поворачивается и уходит. Эрик не сводит с нее немигающего взгляда до самого конца коридора, пока тонкая фигура не исчезает за поворотом. Грудь отравлена, обескровлена. Мерзкое жрет Эрика, клацает поганой пастью. Он снова досыта накормил внутреннего монстра. Мужчина, шатаясь, плетется назад, наклоняется, чтобы схватить за горлышко бутылку, к губам прислоняет и глотает. Глотает, глотает и глотает, пока не появляется дно. Монстр притихает. Довольный, наевшийся чужой боли и страха. И тогда что-то ударяет в грудь, в сердцевину, в самую мякоть, вгрызается и мучает. Все из-за нее. Из-за Сэйв. Понимание раздирает воспаленный мозг. Нет, сука… Бутылка со свистом летит в дальний угол, и, падая, разбивается на острые куски стекла. Эрик с раздирающим шоком осознает, что впервые в жизни расслышал правду о себе. И только она смогла ее до него донести. Ненависть спасает его от чего-то нормального. К чему он не привык. К чему никогда не привыкнет. Все просто. Как дважды два. Катастрофа. Фиаско. Невыносимое ощущение сжимает хаотично бьющийся комок за ребрами. Зачем она ему все это сказала? Почему, именно ты, а, Сэйв? Почему?