Глава 1. Что сложнее? Моя суперсекретная революция или необходимость притворяться, что я люблю своего отца?

Честно говоря, сложно дать однозначный ответ. Каждый из этих путей требует от меня эмоциональной акробатики высшего порядка — а после таких упражнений чувствуешь себя так, будто тебя не просто перемололи в мясорубке, но и собрали заново, кое-как, и кое-где швы еще расходятся. Бунт — это путь стратегии, тонких манёвров и постоянной лжи тем, кто тебе доверяет. В лицо. Смотреть в глаза и говорить то, во что не веришь, тем, кого уважаешь… это особая пытка. Но притворяться, будто я всё ещё способна питать к отцу что-то, кроме ледяной пустоты? Это требует совершенно иного, более глубокого истощения. Это не рана, а выжженная земля души. Я расхаживаю по своей казенной комнате в крепости, мои прочные, стоптанные по краям ботинки тихо постукивают по изношенному каменному полу, отполированному до матового блеска тысячами таких же шагов. Я механически проверяю, все ли оружие на мне надето. Гладкая рукоять тонкого клинка в скрытом ножнах у щиколотки. Уверенная тяжесть кинжала на бедре. Легкий, но ощутимый вес метательных ножей, аккуратно вшитых в подкладку кожаной куртки. Всё на своих местах, все ремни и пряжки идеально затянуты. Этот ритуал вжился в плоть, стал мышечной памятью — успокаивающим, гипнотическим повторением, заглушающим бурю внутри. Тишину, густую, как смола, внезапно рассекает резкий, целенаправленный стук в дверь. Он пробивает воздух, словно выстрел, заставляя меня замереть на месте, каждый мускул напрягаясь в готовности. В одно мгновение срабатывают инстинкты, выточенные годами опасности. Это не один из моих друзей. Слишком резкий. Слишком точный. Без тени сомнения — один из охранников моего отца. Скорее всего, простой пехотинец. Он бы и не стал посылать за мной всадника — я для этого недостаточно важна. Лишь пешка в его игре, да та, кто может разбить его идеальную репутацию, неловко споткнувшись. Я опускаюсь на край жесткой койки, заставляя мышцы расслабиться, выпрямляю спину. Руки лежат на бедрах ладонями вниз. И я быстро строю лицо, надевая маску, словно доспехи: самоуверенную, холодно-уверенную, безразличную. Это удушающая броня, которая поддерживает во мне жизнь, она продает ложь. И иногда она работает слишком хорошо — я перестаю чувствовать, становлюсь просто оружием в его руках. По крайней мере, он так думает. — Входите, — говорю я голосом, гладким и холодным, как речной лед в межсезонье, таким, который ясно дает понять, что тот, кто находится по ту сторону двери, ниже меня по статусу. Не заслуживает ни моего внимания, ни моих нервов. Сквозь толстый дуб я слышу едва уловимое бормотание, сухое и безразличное. Шепот оскорбления. Наверное, меня называют сукой. Они всегда так делают. Думают, я не слышу. Я слышу. Просто делаю вид, что не слышу. В этом и заключается игра. Но когда дверь с тихим скрипом открывается, я, к своему удивлению, замечаю алый кант на мундире. Это всадник. Хм. Похоже, добровольное попадание в смертельную ловушку несколько улучшило мои отношения с дорогим папочкой. Принято к сведению. У всадника такое лицо — нарочито незапоминающееся. Карие глаза, не оставляющие следа в памяти. Каштановые волосы, убранные под каску. Такой мужчина, мимо которого проходишь дюжину раз по улице и никогда не узнаешь. К завтрашнему дню я, наверное, совсем его забуду. В принципе, как и все другие лица. Так лучше. Так меньше шансов привязаться, а потом ночами думать о том, как можно было бы его спасти. Плакать я перестала несколько лет назад — последний раз был слишком эмоциональным, слишком дорогостоящим. Он стоит по стойке смирно в дверном проеме, вытянувшись в струну, словно я командующий легионом, а не дочь генерала. — Генерал Мельгрен поручил мне привести вас к нему, — говорит он отрывистым, властным тоном, словно он выше того, чтобы вручать повестки, но все равно снизошел до этой миссии. Типично для моего отца. В то время как другие отцы могут представить это как семейный разговор или, что звучит уже совсем безумно, сами прийти поддержать, мой просто посылает вызов. И мне приходится притворяться, что мне это не неприятно. Что он мне не неприятен. Я выдавливаю из себя идеальную, сияющую улыбку. Такую, какую носила в семь лет, когда он выставлял меня напоказ на приемах, словно породистую собаку. «Ну, тогда не будем заставлять его ждать», — говорю я с тщательно выверенной долей почтительного волнения, голос бодрый и восторженный, словно для меня нет большей чести. Всадник кивает, и его лицо на миг искажает едва заметная гримаса — то ли презрение, то ли недоумение. Он резко поворачивается, указывая путь по узким, похожим на лабиринт коридорам крепости. Я иду в двух шагах позади, держа спину прямо, подбородок приподнят. Хотя мой отец служит здесь всего несколько недель, я знаю дорогу к его кабинету так, словно живу здесь всю жизнь. Он позаботился об этом. Каждый поворот, каждая лестница были частью моего обучения. Когда мы подходим к массивным дубовым дверям, отделанным железными накладками, всадник молча кивает двум охранникам, стоящим по стойке смирно по обе стороны. Они не двигаются, их лица неподвижны, словно высечены из того же камня, что и стены. Мысль кажется абсурдной — никто не мог приблизиться к моему отцу, не зная об этом заранее. Его печать слишком могущественна для этого. Или так он считает. Возможно, именно это слепое предположение когда-нибудь станет причиной его падения. Всадник поворачивается ко мне, еще раз коротко кивает — жест, полный формальности и пустоты, — после чего разворачивается и уходит, его сапоги отдаляются быстрым, четким стуком. Лучше бы он не уходил. Не оставлял меня наедине с отцом. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как холодный, спертый воздух крепости наполняет легкие, и задерживаю его, собираясь с духом. Затем распахиваю тяжелую дверь и вхожу. Его кабинет огромен, мрачен и утилитарен. Запах старой бумаги, воска для печатей и едва уловимый, но всегда присутствующий аромат стали. Он сидит за огромным темным столом, заваленным картами и донесениями, сгорбившись над бумагами. Даже не поднимает глаз. Типично. Я опускаю свой потертый рюкзак на пол у порога с мягким стуком и занимаю положение «смирно» — пятки вместе, носки врозь, руки по швам. Как будто я не его дочь, а просто еще один курсант. Еще одно имя в безликом списке. Он заставляет меня ждать. Он всегда так делает. По крайней мере,с приближающейся церемонией призыва я знаю, что он не сможет затягивать это на несколько часов, как бывало раньше. Это один из немногих проблесков надежды в этом дне. После того, что ощущается как изматывающая вечность — всего десять минут по меркам тикающих на каминной полке часов — он наконец поднимает взгляд. Его глаза, цвета промозглого зимнего неба, находят меня. В них нет тепла, лишь оценка. — Кадет Мельгрен, свободно, — говорит он своим ровным, ледяным голосом, от которого у меня по спине всегда пробегает неконтролируемая дрожь, сколько бы раз я его ни слышала. Я расслабляюсь, если это можно так назвать, всего на пару сантиметров, сохраняя выжидательную, внимательную позу. Я достаточно долго играла в эту игру, чтобы знать: он не хочет, чтобы я говорила первой. Слова для него — оружие, и мне нельзя первой проливать кровь на этом поле боя. — Сегодня ты вступаешь в Квадрант Всадников, — начинает он, откладывая перо. — И, как мы узнали несколько месяцев назад, младшая дочь генерала Сорренгейл тоже присоединяется к призыву. Его взгляд пронзает меня, полный ожидания, а не отцовской заботы. Никогда — заботы. — Я ожидаю, что ты будешь лучше нее, кадет. Не позволяй имени Мельгрен превратиться в посмешище. Но постарайся сделать так, чтобы дочь генерала не умерла. Чем больше хороших родословных в Квадранте, тем лучше для дисциплины. Конечно. Его наследие. Его имя. Это всё, что его волнует. Не я. Я разочарована,но не удивлена, узнав, что Вайолет Сорренгейл не смогла переубедить свою мать. Она умна — слишком умна, чтобы её талант пропадал в Квадранте Всадников. Но решение принято. И хотя когда-то я думала, что она может стать бесценным союзником в моей тихой войне, её связи — сначала с Холденом, теперь с Даином — делают её опасной обузой. Особенно теперь, когда я знаю, какая печать у Даина на самом деле. — Да, генерал, — отвечаю я, голос лишенный всяких личных оттенков. Профессиональный. Отстраненный. Словно он просто еще один высший офицер, а не человек, чья тень вытянулась на всю мою жизнь. Он медленно встает. Его движения размеренные, хищные, полные скрытой силы. Он пересекает комнату, и его тень накрывает меня, прежде чем он сам останавливается в сантиметре от меня. Затем поднимает руку. Я не отвожу взгляд, уставившись в точку чуть выше его плеча. Его пальцы касаются моей щеки — притворно-нежный жест, холодный и сухой, как змеиная кожа. Мне приходится бороться с желанием вздрогнуть, с глубоко укоренившимся инстинктом отпрянуть. Он меня не ударит.Не сегодня. Я повторяю это про себя, как заклинание. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах, наверное, должен читаться отеческий интерес. Но я вижу лишь одержимость. Контроль. Право собственности. — Будь осторожна, моя маленькая воительница, — говорит он, и его голос звучит почти мягко. Почти. — Я подготовил тебя к этому. И если тебе удастся помочь очистить Наварру от предателей из числа Отмеченных, ты меня очень порадуешь, принцесса. Он произносит это как благословение. Но оно ложится на плечи тяжестью приказа,высеченного в камне. Его пальцы впиваются в мои недавно подстриженные волосы, сжимая прядь, слегка оттягивая кожу на виске. —Вижу, ты наконец-то подстриглась. Давно пора. У Мельгренов не должно быть слабостей. Длинные волосы — роскошь, лишний рычаг для врага. — Я люблю тебя, папа, — выдавливаю я из себя, наполняя слова самой нежной, почти детской преданностью, такой, которая заставляет меня выглядеть так, будто я всё еще боготворю землю под его ногами. Он ухмыляется. Этот высокомерный, самодовольный блеск зубов говорит мне о том, что он поверил. Поверил в свою непоколебимую власть. — Я знаю, что ты этого хочешь, — отвечает он, и в его тоне звучит удовлетворение. — А теперь иди. Заставь меня гордиться тобой. И вот так, внезапно, он поворачивается ко мне спиной, словно я уже перестала существовать, и возвращается к своему столу, отмахиваясь рукой, словно прогоняя надоедливую муху. Я позволяю своему выражению лица на мгновение исказиться, как только его взгляд отворачивается. Позволяю ему думать, что он меня сломал, что его холод проник до самых костей. Пусть верит, что все еще держит все нити. Затем я поднимаю рюкзак и выхожу, закрывая за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком. И я молюсь каждому богу, в существование которых уже не верю, чтобы это было всего лишь притворство. Чтобы мне было все равно. Чтобы он на самом деле не имел значения. ✦ . ⁺ . ✦ . ⁺ . ✦ Когда я возвращаюсь в свою комнату, мои два лучших друга уже там — ждут, как и обещали. Маркус Джонс и Лилиан Харт. Мои люди. Моё душевное равновесие. Единственные, кому мне не нужно лгать, перед кем не нужно строить из себя кого-то другого. Когда я вхожу, они поднимают глаза, и их взгляды мгновенно скользят по мне, сканируя, выискивая невидимые синяки, напряжение в плечах, тень в глазах — следы, о которых я, возможно, не скажу вслух. Не физические, отец никогда не оставляет видимых следов. Но они знают цену таких «бесед». Они стояли на том же самом краю. Носили свои собственные, отличные от моих, но столь же тяжелые маски перед своими собственными закаленными в боях родителями. Маркус развалился на моей узкой койке, заняв собой почти всё пространство, с таким видом, будто он здесь полноправный хозяин. Высокий, темноволосый, с плечами, которые, кажется, не вписываются ни в один дверной проем, и с лицом, настолько чертовски красивым, что это почти трагично — учитывая, что он мне как брат и, к счастью для нашего дружеского покоя, безнадежно влюблен в мужчин. Наверное, это к лучшему; даже мысль о чем-то большем вызывает у меня приступ братской тошноты. Лилиан прислонилась к моему простому деревянному столу, скрестив руки на груди. Она ниже меня, и её платиновые волосы, собранные в тугой практичный узел, контрастируют с бледной, почти фарфоровой кожей, которая, кажется, светится в полумраке комнаты. Её ледяные голубые глаза выдают ум, острый как бритва. Люди постоянно её недооценивают. И мы позволяем им делать эту ошибку — до тех пор, пока она не становится для них фатальной. При виде меня их напряженные позы слегка смягчаются, маски для чужих на мгновение спадают. — Ава! Мы уже целую вечность тут торчим, куда тебя занесло? — ноет Маркус, растягивая слова с такой театральной тоской, будто ему пять лет. И, честно говоря, я на девяносто процентов уверена, что в душе он так и остался. — Отец желал меня видеть, — отвечаю я сухим, отстраненным тоном. Этого достаточно. Их улыбки, готовые сорваться с губ, мгновенно тают. — Чёртов ублюдок, — сквозь зубы шипит Лилиан, её тонкие брови смыкаются в сердитой складке. — Стены имеют уши, Лилли, — мягко, но твердо напоминаю я ей, повторяя заученное наизусть предупреждение. Мы научились скрывать свою ненависть к моему отцу. Это вопрос выживания. Она бросает на меня взгляд — извиняющийся, но не менее яростный. Она понимает. Мы не можем позволить себе ни единой ошибки, ни одного неверного слова, подхваченного эхом. Маркус откашливается — наш непревзойденный мастер по разрядке обстановки. —Э-э, короче, двинули. Небо выглядит так, будто собралось пролиться всей яростью богов, а мне совсем не улыбается мочить эту красоту, — он драматично проводит рукой по своим идеально уложенным волосам. Мы с Лилиан закатываем глаза почти синхронно. Это, конечно же, спектакль. Маркус — не поверхностный щеголь, но этот образ — часть его брони. Его способ справляться. У всех нас есть своя защита. Мы вживаемся в свои роли, словно во вторую кожу, смеемся и перебрасываемся колкостями так, будто на нас не давит груз целой империи, будто мы не идем в место, где большинство из нас найдет только смерть. Это ложь, но ложь утешительная, спасительная. Снаружи, на главном плацу крепости, царит хаос. Сотни — нет, тысячи — кандидатов и их семьи сбились в плотные, полные слез узлы. Прощания произносятся в отчаянном шепоте, объятия затягиваются до тех пор, пока их не разрывают суровые всадники. Надежда, страх, отчаяние — все это смешалось в густом, почти осязаемом воздухе. Запах влажной шерсти, пота и страха. Мы не сбавляем шаг. Мы идем через эту бурю эмоций, как корабль сквозь волны, — прямо, уверенно, не отклоняясь от курса. Мы направляемся прямиком к столу регистрации у входа в парапет, нагло игнорируя длинную, нервно переминающуюся очередь. Я чувствую, как на нас устремляются десятки взглядов, а шепот, словно ядовитый плющ, ползет следом. Мы не удостаиваем их вниманием. Нам это не нужно. Я иду впереди.Маркус и Лилиан — на полшага позади, по бокам, окружая меня, как преданная гвардия. Как брат и сестра по оружию. За столом сидит пожилой писарь и — капитан. Я не смотрю на капитана. Мой взгляд устремлен на писца. —Ава Мельгрен, Маркус Джонс и Лилиан Харт, — объявляю я четко и холодно, перекрывая шум толпы. — И прежде чем вы спросите — да, как генерал и дети подполковников. Капитан — Фицгиббонс, если я не ошибаюсь, — кивает резко, одобрительно. Вокруг шепот становится громче. Воздух наэлектризован осуждением и, где-то в глубине, подавленным благоговением. Я чувствую на себе тяжелый, оценивающий взгляд Отмеченного, стоящего рядом с капитаном, и мой взгляд на мгновение скользит к нему, встречаясь с вызовом в его глазах. Я уже собираюсь отвернуться, когда Лилиан, не отводя от него ледяных глаз, произносит с шипящим презрением: —У тебя проблемы с глазами? Её каждый слог отточен, как лезвие. Я успокаивающе, но твердо кладу руку ей на предплечье, не останавливаясь. Бросаю на Отмеченного краткий, безразличный взгляд. — Он буквально того не стоит, Лилли. Пыль под ногами. Маркус фыркает. — Ага, не засоряй мозги. Пошли. И мы проходим мимо, не оглядываясь. Я чувствую, как жар его ярости впивается мне в спину, словно раскаленное клеймо, но я не замедляю шаг. Пусть ненавидят. Пусть шепчутся. Наша показная жестокость, наше высокомерие — всего лишь маска, необходимая и продуманная. Представление, отточенное до блеска в тигле грядущей революции. Я буду нести эту ненависть, как щит, если это спасет мой народ, если это приблизит день, когда мы сможем сбросить маски. Мы идём молча, отдаляясь от стола. Вокруг нас кандидаты нервно переговариваются, пытаясь завести знакомства, успокоить дрожь в руках. Но мы-то знаем правду. Я не хочу знать никого,кого не знала до сегодняшнего дня. Так меньше шансов,что потом придется хоронить друзей. ✦ . ⁺ . ✦ . ⁺ . ✦ Когда мы приближаемся к самому началу парапета, мой взгляд натыкается на фигуру, заслонившую собой часть серого неба. Высокий, с плечами, которые, кажется, несут на себе тяжесть целого мира, мускулистый и до неприличия красивый парень. Его присутствие ощутимо, как приближение грозы — тихое, но неотвратимое, требующее внимания всей кожей. Он стоит у самого края пропасти с такой небрежной, врожденной уверенностью, что кажется, будто он знает, насколько он устрашающе выглядит со стороны. Мне даже не нужно видеть его лицо полностью, чтобы понять, кто это. Ксейден Риорсон. Имя ударяет по сознанию,как удар хлыста. Половина моих секретных сводок посвящена ему и его небольшой, но нахальной банде контрабандистов, которую он с пафосом называет «восстанием». Его черты навсегда врезались в память благодаря отчетам, прогнозам и тирадам моего отца — всегда наполовину одержимым, наполовину яростным. Печально известный сын предателя, втершийся в доверие к Всадникам, лидер повстанцев под прикрытием. Наследник всего, что мой отец презирает и жаждет уничтожить. Я делаю вид, что не замечаю его, поднимая взгляд на небо. Грозовые тучи клубятся, тяжелые и сизые, как старый синяк. Они еще не совсем нависли над головой, но уже близко. Ветер треплет волосы и куртки кандидатов, принося с собой сырой, зловещий запах приближающегося ливня. Под этой аркой мы пока в безопасности. Но большинству тех, кто пойдет следом, не повезет. Их новый путь начнется под ледяными струями, в промозглом мраке. Закономерно. Символично. — Имя? — спрашивает всадник, дежурящий у входа на парапет, его голос звучит устало и механически. — Ава Мельгрен, — отвечаю я спокойно, размеренно, словно называю погоду. И в этот момент голова Риорсона резко поворачивается в мою сторону. Движение настолько быстрое и резкое, что кажется, будто его дернули за невидимую нить. Его взгляд находит меня, и я вижу, как в его темных, почти черных глазах вспыхивает мгновенное осознание, а за ним — волна чистой, неконтролируемой ярости. Честно говоря, мне приходится сдерживать презрительную усмешку. Выражение его лица бесценно.Напряжение, впившееся в скулы. Взгляд, от которого кровь стынет в жилах — смертоносный, полный немого обещания расправы. — Ты дочь генерала Мельгрена, — его голос низкий, хриплый, похож на далекий раскат грома, предвещающий бурю. И знаете что? Надо отдать ему должное. Он в совершенстве овладел искусством устрашающей атмосферности. Угрюмый вид, тон, вся эта аура опасности — классика жанра. Но, как он так любезно заметил, я выросла в тени моего отца. Ему придется постараться куда сильнее,чтобы хоть как-то меня задеть. Я фыркаю, легкое, пренебрежительное движение губ. —Правда? А я и не заметила. Спасибо, что просветил. Я смотрю на него с таким видом, будто он — назойливая муха, едва удостоенная доли моего внимания. Скучающе, свысока. Легкий, насмешливый изгиб брови. И я вижу это — едва заметное подергивание у его рта. Трещина в гранитной маске самообладания. Я до него докопаюсь. Маркус и Лилиан тихо посмеиваются позади меня. Они знают этот танец. И они прекрасно понимают, почему моя холодная насмешка действует на таких, как он, лучше любого крика. — Дракон твоего отца убил моего отца, — произносит он тем же низким, опасным тоном, который должен вселять ужас. Это не факт, это обвинение. Приговор. Я закатываю глаза с такой надменностью, будто это старейшая и надоевшая до тошноты шутка. —Да, конечно. Я там была, спасибо за напоминание. Я говорю это так, будто речь о вчерашнем ужине. Но внутри, в самой глубине, где прячется всё настоящее, что во мне осталось, что-то сжимается в ледяной ком. Тот день до сих пор приходит в кошмарах — вопли, нестерпимый жар, пепел, въедающийся в легкие. Именно такая участь ждет меня, если отец когда-нибудь узнает правду. И я ни на секунду не сомневаюсь, что он прикажет своему дракону сделать это лично — стереть с фамильного герба позорное пятно, которым я для него являюсь. Он смотрит на меня, и ярость в его глазах почти физически ощутима, словно жар от открытой топки. Его взгляд, черный и острый, как обсидиан, впивается в меня — и тут я чувствую это. Легкое,едва уловимое прикосновение к границам моего сознания. Щуп. Попытку проникнуть внутрь. Он проверяет мои щиты.Пытается нащупать слабое место. Развить ментальную защиту без связи с драконом почти невозможно. Но мой отец уверен, что нет лучшего учителя, чем боль. И, к моему вечному сожалению, он был прав. Мои щиты — это не дар, это шрамы, закаленные в слезах и страхе. Внешне я не подаю вида. Но Риорсон реагирует. На долю секунды в его взгляде мелькает не гнев,а удивление. Озадаченность. Быстрое переосмысление. Он обнаружил то, чего не ожидал. Он открывает рот, чтобы бросить очередную колкость, но я перебиваю его первой. — Если вам всё равно, — говорю я с ледяной, не терпящей возражений уверенностью, — я сейчас уйду. Дела ждут. И, не дожидаясь ответа или разрешения, я поворачиваюсь и шагаю на парапет. Ветер на высоте сразу набрасывается на меня, яростно трепля короткие волосы и пытаясь сорвать куртку. Но я не теряю равновесия. Я делаю несколько шагов, затем поворачиваюсь лицом к друзьям, продолжая идти… задом. Я могла бы пройти этот путь с завязанными глазами. Мы все это знаем. — Не подохните там по дороге, — бросаю я через плечо. — Искать замену будет муторно. Они оба громко, по-настоящему смеются. Этот звук — чистый, невымученный — становится бальзамом на раны этого дня, возвращая почву под ноги. Остальные кандидаты смотрят на меня как на сумасшедшую — из-за моих слов, из-за моего шествия спиной вперед, из-за самой моей дерзости. Скорее всего, из-за всего сразу. Пусть смотрят. —Знаю, что на самом деле переживаешь, — подкалывает Маркус, его улыбка освещает все вокруг. —Увидимся на той стороне, Ава, — говорит Лилиан своим ровным, непоколебимым тоном, полным абсолютной веры. Я подмигиваю Лилиан и показываю Маркусу неприличный жест, после чего плавно разворачиваюсь, вставая лицом к бесконечной, узкой ленте парапета, нависающей над пропастью. Камень под ногами неровный, местами скользкий от налетевшей влаги. Ветер завывает, словно обезумевший дух. Но мои шаги уверенны. Я тренировалась для этого в гораздо худших условиях. Иногда — со сломанными ребрами или вывихнутой лодыжкой. Боль — старый знакомый. И вот, почти незаметно для себя, я достигаю конца. Спускаюсь по ступеням на твердую землю Квадранта Всадников. Вот и всё. Пути назад нет. Я называю свое имя дежурному всаднику на этой стороне и прислоняюсь к холодной каменной стене, ожидая Маркуса и Лилиан, всматриваясь в туманную даль парапета. В голове стучит только одна мысль, навязчивая и ликующая: Мы. Всё-таки. Здесь.