11. В тени куполов.

Первая неделя в Северной башне пролетела в каком-то сонном, размеренном ритме. Камила, подчиняясь строгому наказу Лили, не прикасалась ни к чему сложнее лёгких справочников и отчётов Вейна, которые он приносил ей каждый вечер с таким видом, будто передавал тайные свитки, способные взорвать мозг. Лабораторию в одном из залов первого этажа уже оборудовали - пахло свежей краской, деревом и озоном от новых, странного вида приборов, которые Вейн с упоением собирал из ящиков. Валерия оказалась бесценной: она не только идеально вела хозяйство, но и, просмотрев однажды черновые зарисовки Камилы с символами, наутро принесла их в виде аккуратно составленной таблицы с отсылками к известным ей (и, видимо, запечатлённым в её феноменальной памяти) аналогичным узорам из искусства сихари. Тело заживало. Острая боль сменилась лёгкой скованностью, а затем и вовсе ушла. Силы возвращались, и вместе с ними возвращалось привычное, навязчивое желание работать, копаться в загадках, чувствовать себя полезной. И вот в одно такое утро, когда солнце уже по-настоящему пригревало каменные плиты внутреннего дворика, а в воздухе витало пряное обещание приближающейся зимы, Камила поняла: сидеть взаперти больше не могла. – Валерия, – сказала она за завтраком, – я собираюсь выйти. Ненадолго. Просто… пройтись. – Сихарийская девушка, беззвучно расставлявшая тарелки, подняла на неё свои бездонные чёрные глаза. – Вам следует надеть плащ. Воздух прохладен. И избегать толпы. Доктор Эванс наказала беречься от инфекций. – – Я просто дойду до Храма Утренней Звезды, – сказала Камила, уже прикидывая в уме маршрут. Храм был не самым близким, но и не самым людным, расположенным в тихом квартале учёных и мелких аристократов. Она и раньше проходила мимо него, но никогда не заходила. Отчасти из-за вечной занятости, отчасти потому, что вера в её семье всегда была чем-то… личным, тихим, больше связанным с циклом снов и сменой времён года, чем с церковными догмами. Но сейчас потянуло посмотреть. Просто так. Чтобы почувствовать город за стенами башни, не будучи при этом частью дворцовых интриг или лабораторных расчётов. Валерия кивнула, как будто получила исчерпывающую информацию, и через пять минут вернулась с тёплым плащом и небольшим кошельком. – На случай, если захотите купить свечу или подать милостыню, – пояснила она своё решение, словно это было логичным продолжением прогулки до храма. Люмендор встретил её привычным, но уже не таким оглушающим гулом. Она шла неспеша, вдыхая знакомую смесь запахов - выпечки, конского навоза, дыма и осенней листвы. На лицах прохожих читалась предпраздничная суета - до Зимнего Равноденствия и связанных с ним торжеств оставалось чуть больше месяца. Улицы были украшены уже не осенними, а зимними гирляндами из еловых веток и позолоченных шишек. Храм Утренней Звезды оказался именно таким, каким она его представляла: не гигантский, подавляющий собор, а изящное строение из светлого песчаника с высоким, но узким куполом, увенчанным знаком солнца с расходящимися лучами. Ступени, ведущие к входу, были выщерблены временем. Внутри пахло воском, ладаном и старой каменной пылью. Свет, проникавший через витражи, окрашивал вяло клубящийся дым фимиама в синие, красные и золотые полосы. Молящихся было немного - пара старушек у бокового алтаря, какой-то чиновник, задумчиво смотрящий на пламя свечи, да служка, перетиравший медным тазом в дальнем углу. Камила стояла у одной из колонн, просто наблюдая. Тишина здесь была иной, чем в лаборатории. Не рабочей, а… насыщенной ожиданием чего-то. Она не молилась - не знала правильных слов, да и потребности особой не чувствовала. Просто стояла, позволяя спокойной, размеренной атмосфере места омыть накопившееся внутри напряжение. Именно поэтому она сразу заметила их. Они явно выделялись. Пара - юноша и девушка - лет двадцати, стояли у главного алтаря, но не молились, а тихо, но оживлённо о чём-то спорили, разглядывая фреску на куполе, изображавшую Единый Свет в виде абстрактной, сияющей спирали. Одежда их была качественной, дорогой, но кроем и цветовой гаммой - тёмно-зелёный, охра, глубокий синий - резко отличалась от элизианской моды. Девушка носила не платье, а что-то вроде удобного, но изящного кафтана и узких штанов, заправленных в мягкие сапоги. У парня в волосах была вплетена тонкая серебряная нить - украшение, которое Камила раньше видела только на иллюстрациях к описаниям далёких восточных стран. Они говорили на чужом языке - мягком, певучем, с обилием шипящих. Но вот девушка, жестикулируя, перешла на ломанный, но понятный элизианский, обращаясь к своему спутнику: – …я же говорю, сходство только в концепции единого источника! Посмотри на трактовку лучей - здесь это чистая геометрия, абстракция, а у нас Лунная Пряха всегда изображается с ликом, пусть и с закрытыми глазами! Это принципиально! – Парень что-то ответил на их языке, потом вздохнул и тоже перешёл на элизианский: – Ты всегда ищешь различия, Селена. А я говорю - основа одна. Гармония, разум, порядок. Разве не так? – Их акцент был странным - не валренхеймским грубым, а более мелодичным, но с заметным придыханием на некоторых согласных. Камила, заинтересовавшись, сделала шаг ближе, случайно задев подсвечник. Легкий звон заставил обоих обернуться. Девушка - Селена - увидела Камилу, и на её смуглом, оживлённом лице мелькнуло любопытство. Парень же слегка нахмурился, будто пойманный на чём-то. – О, простите, – сказала Камила, чувствуя себя неловко. – Я не хотела мешать. – – Ничего, ничего! – Селена улыбнулась, и её глаза, цвета лесного ореха, загорелись. – Мы тут, как варвары в музее, сами всё обсуждаем. Вы - местная? Подскажите, пожалуйста, это типичная для вашего главного культа иконография? – Она снова указала на спираль на куполе. Камила растерялась. – Я… не особый эксперт. Я знаю, что это символ Единого Света. Источника гармонии. – – Источник, да! – подхватил парень, и его настороженность сменилась таким же научным интересом. – Безликий, безличный. Очень философски. Интересно. А как насчёт других божеств? Духов местности, покровителей ремёсел? В Тернове, откуда мы, у нас есть целый пантеон: Лунная Пряха ткёт судьбы, Железный Кузнец отвечает за ремёсла и войны, Зелёная Певунья - за урожай и леса… – – Тернов? – переспросила Камила. Название было ей смутно знакомо по картам - большое княжество или конгломерат городов-государств где-то далеко на востоке, за Великой Степью. Торговали шелками, специями, редкими металлами. Союзники? Нейтралы? В учебниках по политической географии про них говорилось мало – далеко, не вовлечены в конфликт со Валренхеймом. – Да, Терновое княжество, – кивнул парень. – Я Леон. Это Селена, моя сестра. Мы здесь с отцом, торговые дела. Решили посмотреть, как живут люди в легендарном Элизиане. Начиная, конечно, с духовного. – Селена одобрительно кивнула, явно считая такой подход единственно верным. – Так вы не ответили! – напомнила она. – Есть у вас что-то, кроме этого… Света? – Камила, почувствовав себя невольным гидом, немного оправилась. – Формально - нет. Культ Единого Света - единственная официальная религия. Но… – она оглянулась, но служка был далеко, а старушки погружены в свои молитвы, – но на местах, особенно в деревнях, в горах, конечно, верят во многое. В духов рек и лесов, в домашних охранителей. Просто не афишируют. Церковь смотрит на это сквозь пальцы, если это не превращается в открытое язычество. – – Практично, – оценил Леон. – Централизация культа укрепляет власть центра. А местные верования дают простому люду утешение. У нас так не вышло - жрецы разных богов вечно грызутся между собой и с князем за влияние. Головная боль. – – А тексты есть? Священные книги? Пророки? – забросала вопросами Селена. – Есть «Гимны Гармонии», – сказала Камила, припоминая уроки истории. – Собрание философских поэм и притч. Их компилировали мудрецы лет триста назад. Пророков как таковых… нет. Есть почитаемые учителя, философы прошлого. Но они не считались глашатаями бога, просто умными людьми, понявшими принципы Света. – – У-у, как скучно! – фыркнула Селена, но без злобы. – Никаких драматических откровений, чудес, борьбы с еретиками? – Камила невольно улыбнулась её непосредственности. – Чудеса… не поощряются к обсуждению. Считается, что истинная гармония проявляется в порядке, в разуме, в законах природы. А если кто-то и творит «чудеса», то, скорее, это проявление личной магической силы, не имеющей прямого отношения к Свету. Что насчёт еретиков… – она замялась, – ну, были в истории разные течения, которые пытались очеловечить Свет, представить его как судью или царя. Их мягко осаживали. Иногда не очень мягко, но это было давно. Сейчас, если ты не устраиваешь публичных скандалов и платишь налоги, можешь верить во что угодно у себя в голове. – – Налоги? – уточнил Леон, и в его глазах загорелся деловой интерес. – Церковь облагает налогом? – – Десятина, – кивнула Камила. – Но она идёт не только на содержание храмов и клира, но и на благотворительность: больницы, приюты, школы при храмах. Это, кстати, одна из причин, почему власть с церковью в целом ладит - она снимает с короны часть социальной нагрузки. Архиепископ заседает в Совете, но совещательным голосом. Церковь не лезет в политику напрямую, политика не лезет в догматику. Взаимовыгодное сосуществование. – – Умно, – снова констатировал Леон, и было видно, что он мысленно сравнивает с терновскими реалиями, и сравнение явно было не в пользу последних. – А люди? Они набожны? Или больше для вида? – Камила задумалась, глядя на старушку, целующую край алтаря. – По-разному. В провинции, особенно среди стариков - искренне. В столице… – она вспомнила лица придворных, мелькавшие на официальных службах, – больше формальность, традиция. Прийти на службу в праздник, освятить урожай или новорожденного, поставить свечку за упокой. Для многих это часть культуры, а не горячая вера. Но открытых атеистов тоже мало - это неприлично. Считается, что отрицать Свет - значит отрицать разум и порядок, быть почти что варваром. – – А магия? – спросила Селена, понизив голос. – У нас она тесно переплетена с верой. Жрецы Лунной Пряхи - лучшие онейроманты. Жрецы Кузнеца куют магические амулеты. А здесь? Я слышала, у вас магия… отдельно. – – Да, – подтвердила Камила. – Магия - это наука, искусство, врождённый дар. К религии она имеет мало отношения. Маг может быть верующим, а может и нет. Церковь к магии относится… осторожно. Световую магию, целительство - одобряет, видит в них проявление гармонии. Более… специфические виды, вроде некромантии, – она сделала едва заметную паузу, – считает сомнительными, нарушающими естественный порядок. Но не запрещает, если это служит короне. Прагматизм. – Леон засмеялся - тихо, но искренне. – Прагматизм! Вот ключевое слово, да, Селена? У них тут всё через это слово. Вера? Прагматичная. Власть? Прагматичный симбиоз. Магия? Прагматичный инструмент. У нас в Тернове всё через «долг», «честь» и «волю богов», а в итоге вечные склоки. Может, и правда, их подход мудрее. – – Не сказала бы, – возразила Селена, но уже без прежнего пыла. – Без страсти, без фанатизма - хорошо. Но без глубокой, личной связи с божественным… как-то пусто. Холодно. Вот скажи, – она снова обратилась к Камиле, – а что насчёт смерти? Загробная жизнь? Если бог - это абстрактный Свет, то что ждёт человека после? – Этот вопрос был для Камилы, пожалуй, самым сложным. Она-то знала о смерти куда больше большинства, но её знание было сухим, научным, лишённым религиозного утешения. – Учение говорит о «слиянии с Светом», о возвращении индивидуальной искры в великий источник гармонии, – процитировала она заученную фразу. – Никакого личного рая или ада. Никакого суда. Твои дела оценивают живые, а не бог. Поэтому… да, стремление оставить добрую память, совершить что-то важное - это есть. Но копить богатства для загробного мира или приносить жертвы для умилостивления… это считается суеверием. Тела после смерти обычно предают земле или огню, возвращая материю природе. Всё. – Селена покачала головой, её выражение лица стало почти жалостливым. – Как же страшно, по-вашему, должно быть умирать. Без надежды встретить близких, без лица, которое встретит тебя по ту сторону… Просто раствориться, как капля в океане. – – Зато без страха суда и вечного проклятия, – парировал Леон. – Тоже ведь мотивация для праведной жизни не самая лучшая - делать добро из страха. А тут - делай добро, потому что это разумно и способствует гармонии. Или не делай - и тебя просто забудут. По-своему честно. – Они замолчали, каждый обдумывая услышанное. В храме стало ещё тише. Служка закончил уборку и удалился. Старушки, видимо, вышли через боковой вход. – Спасибо вам, – сказал наконец Леон, кланяясь Камиле с той самой восточной вежливостью, которая казалась одновременно и изысканной, и немного театральной. – Вы очень просветили нас. Оказывается, чтобы понять страну, надо начинать не с рынка или дворца, а с храма. Или с его отсутствия, как в вашем случае. – – Да, спасибо, – добавила Селена, уже без иронии. – Это было… очень познавательно. И немного грустно. Но познавательно. – – Не за что, – ответила Камила. – А у вас… как с ересями? С сектами? У нас, если кто-то начинает слишком рьяно поклоняться, скажем, духу горы как единственному богу, его просто считают чудаком. Если, конечно, он не смущает народ и не уклоняется от десятины. – Леон и Селена переглянулись, и на их лицах появились одинаковые тени. – У нас… с этим строже, – тихо сказал Леон. – Жрецы разных богов ревнивы. Культ Чёрного Змея, что живёт под землёй и жаждет хаоса, официально запрещён. Его последователей ищут и… ну, с ними не церемонятся. Князь и главный жрец Лунной Пряхи в этом едины. Единство, достигнутое страхом, - вот наша головная боль. – – Не очень-то здоровое единство, – заметила Камила. – О да, – вздохнула Селена. – Поэтому, может, ваш холодный, разумный Свет - не такой уж и плохой вариант. Особенно если за стеной уже пахнет большой войной, как тут у вас. – Это замечание, сказанное так просто, вернуло Камилу в реальность. Да, за стенами храма и вправду пахло войной. А она стояла здесь и рассуждала о богословии с иностранцами. – Вам стоит быть осторожнее, – вдруг сказал Леон, его взгляд стал серьёзным. – Раз уж мы обменялись любезностями. Торговые круги шепчут, что ваш Валренхейм не просто вооружается. Они ищут что-то. Что-то древнее. И не только у себя. Их агенты всё активнее в нейтральных землях. И… – он сделал паузу, – говорят, им помогают те, кто должен бы быть на вашей стороне. Деньги не пахнут, как говорят у нас. Будьте внимательны к своим… прагматичным союзникам. – Это было прямым эхом слов Сириуса и того, что они видели в пограничье. Камила кивнула. – Спасибо за предупреждение. Мы знаем. – – Ну, тогда нам пора, – Селена снова улыбнулась, но теперь её улыбка была какой-то грустной. – Отец, наверное, уже рвёт на себе волосы, думая, куда мы запропастились. Ещё раз спасибо. Удачи вам. И… храните свой разумный Свет. В тёмные времена и он может оказаться полезным. – Они поклонились ещё раз и вышли из храма, их силуэты скрылись в потоке света, льющегося через открытые двери. Камила осталась одна в очень пустой и тихой церкви. Разговор, начавшийся с искусства, закончился предупреждением о войне и предательстве. Как всё в этом городе, в этой стране. Даже вера здесь была не пламенем в душе, а холодным, расчётливым инструментом поддержания порядка. Удобно. Практично. И, как сказала Селена, немного грустно. Она подошла к алтарю, достала из кошелька монету, оставленную Валерией, и купила у потухшего уже свечного ящика тонкую восковую свечку. Зажгла её от другой, догорающей, и поставила в свободное место. Не молилась. Просто смотрела, как плавится воск, и думала о далёком Тернове с его враждующими богами, о Валренхейме с его суровой верой в силу и сталь, и об Элизиане с его тихим, разумным, одиноким Светом. «Храните свой разумный Свет», – сказала девушка. Камила вздохнула. Ей казалось, что она хранит нечто совсем иное - тёмное, тихое знание, спрятанное глубоко под землёй и в её собственных костях. И как это знание соотносится с абстрактной гармонией Единого Света, она не знала. Возможно, никак. Она повернулась и вышла из храма на холодные, залитые бледным солнцем ступени. Прогулка удалась. Она узнала кое-что новое. И снова почувствовала тот самый, теперь уже знакомый холодок тревоги под ложечкой. Мир был больше, сложнее и опаснее, чем ей казалось в стенах башни или лаборатории. И её место в этом мире всё ещё не было определённым. Но, по крайней мере, теперь у неё было чуть больше кусочков для той гигантской головоломки, которую она пыталась собрать. Даже если некоторые из этих кусочков были вырезаны в форме чужих, далёких богов. Она спустилась по ступеням, и прохладный воздух ударил в лицо, смывая запах ладана и воска. Мысли о далёких богах, политике и предательствах ещё кружились в голове, но теперь их теснило что-то более простое и острое. Разговор о вере, о смерти, о памяти невольно обратил её мысли к тем, кто был далеко. К тем, о ком она молиться не умела, но за кого тихо тревожилась каждый день. Путь назад в Северную башню она проделала почти не глядя по сторонам, укутавшись в плащ. Стражники у ворот узнали её и молча пропустили, привыкнув уже к новому обитателю старой цитадели. Во внутреннем дворике дуб шуршал последними сухими листьями. В башне пахло уже знакомым ей уютом – воском, печёным яблоком из кухни и лёгким, чуть горьковатым ароматом трав, который, казалось, всегда витал вокруг Валерии. Девушка-сихарка встретила её в прихожей, безмолвно приняла плащ и жестом показала, что ужин будет подан в комнаты через час. Камила кивнула и поднялась по винтовой лестнице к себе. В её покоях уже зажгли лампы, а в камине потрескивали дрова, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Тишина здесь была иной, чем в храме – не сакральной, а личной, защищающей. Она подошла к окну. За стёклами уже сгущались ранние зимние сумерки, окрашивая небо в цвет синеющей стали. Где-то там, за горами, в Ундерфелле, сейчас, наверное, мама заправляла керосиновую лампу в своей мастерской, папа что-то бормотал над чашкой чая, разгадывая очередной сон, а Октавия… Октавия, наверное, доделывала уроки или рисовала очередного фантастического зверя, увиденного во сне. Внезапно, остро и почти физически, Камилу накрыла волна тоски. Не по дому - домом теперь была эта башня, как ни странно. А по ним. По их голосам, по смеху сестры, по спокойной, твёрдой улыбке матери, по немного рассеянному, но такому мудрому взгляду отца. Она так давно не была просто дочерью и старшей сестрой. Так давно была «ценным активом», «некроманткой Лавгуд», «колдуньей» для Сириуса Блэка. А тут, в тишине, подступало осознание, как же она по ним скучает. Просто по семье. Она не умела молиться Единому Свету. Не знала правильных слов. Но сейчас, стоя у окна, глядя на первую звёзду, загоревшуюся над черепицей Люмендора, ей вдруг захотелось… сказать что-то. Высказать ту тихую, глупую надежду, которая не имела отношения ни к гармонии, ни к разуму, ни к прагматизму. Она закрыла глаза и просто подумала, вложив в мысли всю силу своего желания, всю ту странную смесь любви и страха, что копилась в ней с тех пор, как она уехала из Ундерфелла. Пусть с ними всё будет хорошо. Просто хорошо. Слова в голове складывались сами, неуклюжие, детские, не похожие на молитву. Пусть мама не слишком устаёт. Пусть её руки, которые умеют и кости складывать, и волосы мне в детстве заплетать, никогда не дрогнут. Пусть папа видит только добрые сны. Пусть его тихие шутки и мудрые глупости всегда согревают наш дом. И Октавия… моя маленькая, бесшабашная Октавия. Пусть она продолжает летать во сне. Но, пожалуйста, только во сне. Держи её подальше от крыш сараев, от глупых мальчишек, от всей этой взрослой жестокости, что ждёт её за порогом. Оставь ей её мир фантазий ещё ненадолго. Сохрани её такой - яркой, смелой, немного странной. Сохрани их всех. Для меня. Потому что если с ними что-то случится… если из-за этой войны, из-за этих древних артефактов, из-за моей работы до них дотянется хоть тень беды… я не знаю, что я буду делать. Я сильна здесь, среди камней и тайн. Но они - моё слабое место. Единственное и самое главное. Она открыла глаза. Ничего не изменилось. Звезда за окном горела так же холодно. Камин потрескивал. Никакого знака, никакого ответа. Но на душе стало чуть спокойнее. Как будто тяжёлый камень, о котором она даже не подозревала, слегка сдвинулся с места. В дверь постучали. Вошла Валерия с подносом. На нём дымилась тарелка супа, лежал ломоть тёмного хлеба и стояла маленькая чашка с тем самым горьким травяным чаем, который Камила уже начала понемногу ценить. – Ужин, – просто сказала сихари, ставя поднос на стол у кресла. – Спасибо, Валерия. – Девушка кивнула и уже собиралась уйти,но остановилась на пороге. – Вы выглядите более сосредоточено, чем утром. Прогулка была полезна? – Камила улыбнулась. В этой фразе не было праздного любопытства, лишь констатация факта и готовность учесть это в будущем. – Да. Я побывала в храме. Поговорила с интересными людьми из далёкой страны. И немного соскучилась по дому. – Чёрные, бездонные глаза Валерии смотрели на неё несколько секунд. – Память о доме - это якорь, – произнесла она своим ровным, лишённым эмоций голосом. – Он может держать на месте. Или тянуть на дно. Важно решить, как его использовать. У сихари мы храним кристаллы памяти о тех, кого нет. Чтобы они не тянули, а освещали путь. – Она сделала небольшую паузу, словно подбирая чужие, сложные для неё слова. – Я могу принести вам перо и бумагу. Письмо домой иногда работает лучше, чем хранение памяти внутри. Оно освобождает место для нового. – Предложение было настолько неожиданным и настолько точно попадающим в цель, что Камила на мгновение растерялась. – Да… Думаю, ты права. Завтра. Я напишу им завтра. – Валерия кивнула, как будто поставила галочку в невидимом списке, и вышла, бесшумно закрыв дверь. Камила села у камина с подносом на коленях. Суп был простым, но наваристым, хлеб - свежим. Она ела медленно, глядя на огонь. Молитва, если это можно было так назвать, отзвучала. Тоска улеглась, превратившись в тёплую, тихую грусть, с которой можно было жить. А совет Валерии о письме оказался мудрым. Выплеснуть всё на бумагу, отправить эту тревогу и нежность по ветру в Ундерфелл - и станет легче. Она допила чай, поставила поднос в сторону и устроилась поудобнее в кресле, подтянув к себе ноги. Завтра - письмо. Завтра - возможно, первый осторожный визит в лабораторию к Вейну, если Лили не придёт вдруг с проверкой и не запрет её там на замок. Завтра - продолжение работы, расшифровка символов, попытка понять, какую именно угрозу ищут валры и их тайные помощники. Но сейчас, в этот вечерний час, принадлежавший только ей, Камила позволила себе просто сидеть. Сидеть в тепле и тишине своей новой, незнакомой, но уже по-своему родной башни. Снаружи гудел город, где сталкивались боги, интересы и стальные клинки. А здесь, под сводами старого камня, пока что было тихо. И она охраняла этот тихий уголок не только для себя, но и для того далёкого образа дома, который теперь носил в сердце - якорем, а не тяжёлым грузом. Она закрыла глаза, прислушиваясь к потрескиванию поленьев. Одиннадцатая глава её столичной жизни, начавшаяся с чужих богов и закончившаяся тихой молитвой за своих близких, подходила к кончу. И это было хорошо. Потому что даже в самой гуще бури нужно находить минуты, чтобы просто помнить, ради кого и чего ты в этой бури вообще оказался.