23. Прах предков и холодный чай.

Пост «Серая Сова» оказался не впечатляющим укреплением, а скорее большим, обнесённым частоколом хутором, втиснувшимся в узкую долину меж двух скальных выступов. Деревянные стены, почерневшие от времени и непогоды, пара сторожевых башенок с облезлой черепицей и длинный барак, из трубы которого вёлся жалкий, жидкий дымок. Словом, типичная пограничная застава на краю света, где службу несли не за ордена, а чтобы не замёрзнуть и не умереть со скуки. Их заметили ещё на подходах. Со сторожевой вышки прокричали что-то неразборчивое, потом ворота с противным скрипом приоткрылись, и наружу вышел дозорный – парень лет двадцати, в потрёпанной шинели и с арбалетом наперевес. Увидев их разношёрстную, потрёпанную и явно не местную компанию, он нахмурился. – Стой! Кто идёт? – Сириус шагнул вперёд, откинув капюшон плаща. Утренний свет упал на его лицо – грязное, усталое, но с той особой, командной выправкой, которую не скроешь. – Капитан Сириус Блэк, «Бродяги» королевской службы. С нами мастер Морн из Северной башни Люмендора. Нужен кров, врач и гонец. Немедленно. – Имя «Блэк» и титул «Бродяги» сработали, как пропуск. Лицо дозорного вытянулось, арбалет опустился. – Капитан! Простите, не признал… Входите. Комендант сейчас… – – Коменданта мне, горячую воду, чистые бинты и вашу походную аптечку, – перебил его Сириус, уже шагая к воротам. – И чтобы никто не болтал о нашем прибытии. Понял? – – Так точно, – дозорный отсалютовал, путая руку, и бросился бежать вглубь поста, крича что-то про «капитана Блэка». Внутри было так же бедно и уныло, как и снаружи. Запах мокрой шерсти, щей, дешёвого табака и немытых тел. Из барака высыпало ещё несколько стражников, сонных и ошарашенных. Они тупо смотрели, как Джеймс и Марлин вносят носилки с бледным, как полотно, Римусом. Комендант, оказавшийся не суровым ветераном, а пухлым, вечно потеющим капитаном лет сорока пяти по фамилии Лощин, выкатился из своей конуры, на ходу застёгивая мундир. – Капитан Блэк! Мастер Морн! Какая… неожиданность. Мы не получали известий о вашем визите… – – Потому что их не было, – холодно отрезал Сириус, не глядя на него. – Где у вас самое тёплое помещение? И есть ли хоть какой-то лекарь? – – Есть, есть, фельдшер Груббе, – закивал Лощин, видимо, привыкший к тому, что столичные гости смотрят на него сверху вниз. – И комната… у меня вот кабинет, печь хорошая… – – Освобождайте. И не спрашивайте лишнего. Ваша задача – обеспечить нам покой и отправить срочного гонца в Люмендор с этим донесением, – Сириус сунул ему сложенный вчетверо листок, выхваченный из полевого блокнота. – Конный, лучший. Чтобы через два дня бумага была у герцога Альберика. Если что-то случится с гонцом или донесением, вы лично поедете объясняться. Ясно? – Лощин побледнел, сглотнул и снова закивал, как игрушечная птичка. – Ясно, капитан. Всё будет сделано. Прошу… – Он распахнул дверь в свою канцелярию. Комната была тесной, заставленной грубыми столами и заваленной бумагами, но печь и вправду топилась на совесть. Туда и внесли Римуса, уложив на разложенные на полу плащи. Лили, не обращая внимания на коменданта, тут же принялась командовать: – Вам, кипятка! И чистой тряпки! И чтобы ваш фельдшер тут же явился со всем, что у него есть! А вы все – вон! Воздуха не хватает! – Через минуту в комнате остались только раненые, Лили, Камила, Сириус и Морн. Джеймс и Марлин остались у двери, отгоняя любопытных. Горд, получив свою плату золотыми монетами и мешком табака, ушёл в столовую «погреться», многозначительно пообещав «ничего не болтать, коли не надо». Фельдшер Груббе, тощий, нервный человечек в очках, прибежал с ящиком, похожим на инструменты для пыток. Но, осмотрев Римуса, лишь развёл руками: – Гангрены нет, слава Свету, но заражение сильное… Мои средства… я могу промыть рану спиртом, дать отвар ивовой коры… но если сепсис уже пошёл… – – Делайте, что можете, – коротко сказала Лили, уже разворачивая свои последние запасы. – А я попробую кое-что своё. – Камила тем временем сидела на грубом табурете у стены и чувствовала, как её собственная слабость наваливается тяжеленной, тёплой волной. Адреналин схлынул, и теперь тело напоминало о всех мытарствах – бок горел, ладонь пульсировала, в голове стоял густой туман. Она смотрела, как Лили и фельдшер возятся над Римусом, как Сириус, прислонившись к косяку, тихо разговаривает с Морном, и думала, что сейчас, наверное, самый подходящий момент просто отключиться. И почти отключилась, если бы не Морн. Закончив разговор, он подошёл к ней, его тень упала на заиндевевшее окошко. – Тебе тоже нужен осмотр, – сказал он не вопросом, а констатацией. – И не только физический. – – Я… я в порядке, – автоматически ответила Камила, но голос её прозвучал хрипло и слабо. Морн посмотрел на неё так, будто она только что заявила, что небо зелёное, а трава синяя. – В порядке. Конечно. Встань. – Она попыталась встать – и чуть не рухнула. Мир поплыл, ноги подкосились. Сириус, стоявший рядом, ловить её не стал – он просто шагнул вперёд и подставил плечо, на которое она инстинктивно оперлась. – В порядке, говоришь, – буркнул он, но поддержал её, пока она не нашла равновесие. – Спорить с учителем будешь потом. Сейчас – делай, что говорят. – Морн принёс стул, поставил его посреди комнаты, жестом велел Камиле сесть. Потом взял со стола масляную лампу, поднёс к её лицу, заставив зажмуриться. – Зрачки реагируют нормально, – пробормотал он. – Цвет кожи… бледный, но это от потери крови и истощения. – Он взял её за запястье, прислушался к пульсу, его тонкие пальцы были удивительно тёплыми. – Тахикардия. Ожидаемо. Теперь руку. – Он размотал окровавленную повязку на её ладони. Шрам, оставленный лиловой энергией, выглядел жутковато – тонкая, извилистая линия, будто выжженная кислотой, слегка воспалённая по краям. Морн нахмурился. – Контактная метка. Глубокая. – Он дотронулся до края шрама кончиком скальпеля, и Камила вздрогнула от резкой, стреляющей боли. – Чувствительность сохранена. Хорошо. Значит, повреждение только на энергетическом уровне, не задело нервные окончания. – Он обработал шрам какой-то прохладной, пахнущей мятой и чем-то горьким мазью, снова забинтовал. – Теперь бок. – Камила, покраснев, расстегнула куртку и подняла край рубахи. Повязка, наложенная Лили, была пропитана сукровицей и гноем. Морн, не церемонясь, разрезал её ножницами. Рана под ней выглядела не лучше – края красные, воспалённые, швы местами прорезали опухшую кожу. – Нагноение, – констатировал он без эмоций. – Но локализованное. Антибиотиков у Груббе, я так понимаю, нет. – Он посмотрел на фельдшера, тот лишь виновато опустил голову. – Придётся обходиться тем, что есть. Лили! – Целительница, не отрываясь от Римуса, кивнула: – Знаю. Промыть, дренировать, сменить швы. Сделаю, как только с ним закончу. – – Я сделаю, – сказал Морн. – Вы сосредоточьтесь на Люпине. – И, не дожидаясь ответа, он принялся за дело. Его руки, несмотря на грубые, покрытые шрамами пальцы, двигались с хирургической точностью и неожиданной нежностью. Промывание спиртом было адски болезненным, но он делал это быстро, почти без пауз. Потом, маленьким пинцетом, извлёк несколько чёрных, распавшихся ниток, выдавил скопившийся гной, снова промыл. Новые швы он накладывал тончайшей, почти невесомой нитью, которую достал из своего походного набора. – Шёлк, пропитанный антисептиком собственного производства, – пояснил он, заметив её взгляд. – В Ундерфелле без этого нельзя. Грязь, сырость… обычные нити гниют быстрее, чем рана заживает. – Когда он закончил и наложил свежую, пропитанную той же мазью повязку, Камила почувствовала не столько облегчение, сколько странную, отстранённую ясность. Боль никуда не делась, но теперь она была чёткой, локализованной, почти знакомой. Как будто Морн не просто обработал рану, а привёл в порядок хаос в её теле. – Спасибо, – тихо сказала она. – Не за что, – ответил он, убирая инструменты. – Теперь самый главный осмотр. Закройте глаза. – Камила послушалась. Морн положил ладони ей на виски. Его прикосновение было твёрдым, но не давящим. – Расслабьтесь. Не сопротивляйтесь. Я не буду лезть в мысли. Только проверю энергетический баланс и… эхо от контакта с узлом. – Она почувствовала, как от его пальцев пошла лёгкая, пульсирующая теплота. Не магия в привычном понимании, а что-то иное – ровное, методичное, как сканирование. Оно прошло по её телу, задержалось на груди, где лежали амулет и мешочек с образцом узла, потом опустилось к животу, к ране, к шраму на ладони. Камила непроизвольно вздрогнула, когда тепло коснулось шрама – там оно стало резким, колющим. Морн убрал руки, его лицо было задумчивым. – Интересно, – произнёс он. – Очень интересно. Энергетический фон истощён, но стабилен. А вот на шраме… есть остаточный резонанс. След. Вы теперь, Камила, носите на себе отпечаток той сети. Как клеймо. – – Это… плохо? – спросила она, открывая глаза. – Это факт, – пожал плечами Морн. – Плохо это или хорошо – зависит от того, как этот факт использовать. С одной стороны, сеть может вас «узнавать». С другой – через этот след вы, возможно, сможете чувствовать её активность тоньше, чем кто-либо другой. Это как… иметь занозу, которая ноет при перемене погоды. Неприятно, но информативно. – Сириус, всё это время молча наблюдавший, хмыкнул: – Значит, наша колдуня теперь ещё и живой барометр для древнего зла. Удобно. Можешь начать прогнозы выдавать: «сегодня ожидается ливень из лиловых теней, порывы до уноса в небытие». – Камила слабо улыбнулась. Её голова отказывалась воспринимать всё это всерьёз. Слишком уж абсурдно звучало: клеймо, сети, барометр… Всё, чего она хотела сейчас, – это тёплой постели и чтобы все оставили её в покое часов на двенадцать. Морн, словно прочитав её мысли, кивнул: – Вам нужен сон. Настоящий, восстанавливающий. Лили, когда закончите с Люпином, дайте ей свою сильную настойку. Ту, что с мандрагорой и маком. – – Сама знаю, что делать, – буркнула Лили, не отрываясь от перевязки Римуса. – И не командуйте мной в моей же области. – Морн не обиделся, лишь поднял брови, словно говоря: «Как скажете». Он отошёл к столу, развернул свои бумаги и снова погрузился в изучение схем. Сириус подошёл к Камиле, протянул ей жестяную кружку с паром. – Пей. Груббе говорит, это его фирменный эликсир «от всего». Пахнет, как будто тухлую рыбу настоянную на хвое, но, говорят, помогает. – Камила взяла кружку, сделала осторожный глоток. На вкус это было ещё хуже, чем запах – горько-терпкая, маслянистая жидкость, обжигающая горло. Но через секунду по телу разлилось тепло, и туман в голове немного рассеялся. – Спасибо, – сказала она, и это уже вошло в привычку – благодарить его. – Да брось, – он махнул рукой, отвернулся, но через секунду снова посмотрел на неё. – Слушай, насчёт того, что Морн сказал… про клеймо. Ты не парься. Мы разберёмся. Как-нибудь. – Он сказал это так, будто речь шла не о древней магической сети, а о сломанной пряжке на ремне. И в этой его бесшабашной уверенности было что-то успокаивающее. – Верю, – просто ответила Камила. В дверь постучали. Вошёл капитан Лощин, ещё более потный и нервный, чем прежде. – Капитан Блэк, гонец готов. Лучший из моих людей, на самом быстром коне. Через два дня, как вы и приказали, донесение будет в Люмендоре. И… я распорядился насчёт помещений. Мы освободили для вас весь барак. Мои люди переселятся в казарму. Вам будет покойнее. – Сириус кивнул, не глядя на него. – Хорошо. И чтобы никто не входил без моего разрешения. И ещё – нам нужны лошади. Шесть штук. Выносливых, для горной дороги. Завтра к полудню должны быть оседланы и готовы. – Лощин проглотил комок в горле. Шесть лошадей – это почти весь его штатный табун. – Капитан, это… у нас всего восемь… и они нужны для патрулей… – Сириус медленно повернул голову и посмотрел на него. Ничего не сказал. Просто посмотрел. Этого хватило. – Завтра к полудню будут готовы, – быстро сказал Лощин и, не дожидаясь дальнейших распоряжений, выскользнул за дверь. – Эффектно, – заметил Джеймс, появившись в дверном проёме. – Жаль, ты так со мной не можешь. Я бы тогда посуду мыть перестал. – – Ты посуду не моешь, Сохатый, ты её бьёшь, – не оборачиваясь, парировал Сириус. – Как медведь в лавке фарфора. Дежурство наладил? – – Марлин на крыше, я у ворот, – кивнул Джеймс. – Тишина, благодать. Только ветер воет, как душа грешника. И пахнет тут, будто в хлеву неделю не убирались. Райское местечко. – Лили, закончив наконец с Римусом, подошла к Камиле. Лицо её было серым от усталости, но руки по-прежнему твёрдыми. – Всё, с историком пока стабилизировали. Теперь твой черёд. – Она достала из своей сумки маленький тёмный флакон. – Вот. Настойка. Выпьешь – и проспишь как убитая часов десять. Проснёшься – будет немного тошнить и голова будет чугунной, но хотя бы силы появятся. – Камила взяла флакон, посмотрела на мутную жидкость внутри. – А Римус? – – Римус будет спать рядом, под наблюдением. И фельдшер обещал дежурить, – Лили вздохнула. – Больше я пока сделать ничего не могу. Остальное – на волю Света и его собственный организм. Так что пей и не умничай. – Камила отпила. Настойка была густой, сладковато-горькой, с послевкусием гнили и мёда. Эффект наступил почти мгновенно – комната поплыла, звуки стали отдалёнными, будто из-под воды. Последнее, что она увидела, прежде чем глаза сами закрылись, – это Сириус, стоящий у окна и смотрящий в серую, зимнюю даль. Его профиль в тусклом свете казался вырезанным из тёмного камня – острый, неуступчивый, вечный. Потом тьма накрыла её с головой, без снов, без мыслей, просто глубокое, беспамятное падение в тёплую, чёрную пустоту. *** Она проснулась от того, что её трясли. Несильно, но настойчиво. Открыв глаза, Камила увидела над собой лицо Лили, освещённое тусклым светом масляной лампы. За окном была ночь. – Всё, хватит, – сказала целительница. – Десять часов – твой лимит. Вставай, разомнись, поешь. Иначе кости закостенеют, и ты вообще не встанешь. – Камила села, и мир на секунду поплыл. Голова и вправду была тяжёлой, будто налитой свинцом, а во рту стоял противный, металлический привкус. Но слабости, той всепоглощающей, уже не было. Была просто глубокая, здоровая усталость, как после долгого, крепкого сна. Она огляделась. Комната была пуста, кроме неё и Лили. Римус лежал на своём ложе, дышал ровно, лицо его было менее бледным. На столе горела лампа, рядом стоял глиняный горшок с кашей и чёрный хлеб. – Остальные? – хрипло спросила Камила. – Морн в баре, что-то выспрашивает у местных про старые легенды. Твой капитан – проверяет лошадей и ругается с Лощиным по поводу фуража. Джеймс и Марлин спят, – Лили пододвинула горшок. – Ешь. И не сморщивайся. Это овсянка с салом и луком. Лучшее, что они здесь готовят. Или ты предпочитаешь ещё сутки голодать? – Камила не стала спорить. Каша оказалась на удивление съедобной – густой, солёной, с хрустящими шкварками. Она ела медленно, чувствуя, как тепло и сытость растекаются по телу, вытесняя остаточную слабость. – Как он? – кивнула она в сторону Римуса. – Держится. Температура спала, воспаление пошло на спад. Если завтра не будет ухудшения – сможет ехать, правда, не в седле, а в повозке, если Лощин её найдёт. Но это уже не моя головная боль, – Лили села рядом, потянулась, скривившись от боли в ключице. – Чёрт, я сама как развалюха. Костоправ в этом медвежьем углу один – старый дед, который больше по коровам, чем по людям. Пришлось ключицу править самой. Весело, скажу я тебе. – – Спасибо, – тихо сказала Камила. – За всё. – Лили посмотрела на неё, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то вроде удивления, а потом – привычной суровости. – Да брось. Я просто свою работу делаю. А то помрёшь ты тут – кто мне потом будет в архивах помогать старые кости сортировать? Марлин? Так она больше по стрельбе. Джеймс? Он сломает всё, что не прибито. Так что живи, пожалуйста. Мне удобно. – Камила усмехнулась. Да, это была настоящая Лили. Забота, замаскированная под прагматизм. Дверь приоткрылась, и внутрь проскользнул Морн. Он скинул плащ, отряхнул снег с плеч. – Проснулась. Отлично. Как самочувствие? – – Лучше, – ответила Камила. – Прекрасно, – Морн подошёл к столу, развернул свою карту. – Пока вы отдыхали, я собрал кое-какую информацию у местных. Оказывается, легенды про Серебряное Зеркало и «кровоточащие раны» здесь знают все. И все же старательно делают вид, что не знают. – – Почему? – спросила Лили. – Потому что те, кто слишком интересовался, пропадали, – сухо сказал Морн. – Не все, конечно. Но достаточно, чтобы остальные предпочитали не высовываться. Охотники рассказывают про «бледных стражей», которые появляются из тумана над озером и уводят заблудившихся вглубь леса. Те возвращаются редко, а если возвращаются – то без памяти, бормочут про «лиловые глаза в воде». –   Камила почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она вспомнила тех существ из серебристой воды, их безликие «лица». – И ещё кое-что, – Морн посмотрел на Камилу. – Рассказывают про «девушку с зелёными глазами и бледным лицом», которая иногда появляется у озера в полнолуние. Говорят, она разговаривает с камнями и духами воды. И якобы может указать путь к «спрятанным сокровищам». – – Это… про меня? – неуверенно спросила Камила. – Очень похоже, – кивнул Морн. – Видимо, твой контакт с узлом и стражем из воды не прошёл незамеченным. Легенды имеют свойство обрастать деталями, но основа, как правило, правдива. Значит, ты оставила впечатление. И не только на энергетическом уровне. – Сириус вошёл в комнату, хлопнув дверью. Его щёки были раскраснены от мороза, на плече лежал иней. – Лошади будут. Старые клячи, но выносливые. И одна телега нашлась, развалюха, но для Люпина сойдёт. Выезжаем на рассвете. – Он скинул плащ, увидел, что Камила бодрствует, и кивнул. – О, живёхонька. Уже можешь кого-нибудь оживить для развлечения? Или ещё не отошла? – – Отошла, – ответила Камила. – Но оживлять никого не буду. Надоело. – – Вот и правильно, – Сириус подошёл к столу, взял кусок хлеба, отломил. – Потому что если ты начнёшь тут скелеты из шкафа вызывать, Лощин, я уверен, сдохнет от страха на месте. А нам его ещё нужен. – Он посмотрел на Морна. – Что по гонцу? – – Ушёл вчера вечером. Если всё хорошо, завтра к вечеру будет в Люмендоре, – ответил Морн. – Я добавил в донесение свои наблюдения и рекомендации. Альберик, надеюсь, не будет слишком долго размышлять. – – Он не будет, – уверенно сказал Сириус. – Когда дело касается угрозы прямо под носом, он действует быстро. Другой вопрос – успеем ли мы. – Он обвёл взглядом комнату, его глаза задержались на спящем Римусе, на уставшей Лили, на Камиле. – Завтра путь нелёгкий. Дорога хоть и королевская, но зимой – это просто намёк на направление. Плюс возможные патрули вальров. Они не могли просто так забыть про нашу стычку. – – У нас есть преимущество – мы знаем, что они ищут, а они не знают, куда мы направились, – заметил Морн. – И мы движемся быстрее, чем они могут предполагать. – – Надеюсь, – пробурчал Сириус. Он закончил с хлебом, вытер руки. – Всё, я пойду, разбужу Джеймса с Марлин, пусть поспят по очереди. Вы, – он кивнул Камиле и Лили, – досыпайте, если можете. Завтра в четыре – подъём. – Он вышел, оставив за собой струю холодного воздуха. Морн, свернув карту, тоже направился к двери. – Я займу соседнюю комнату. Если что – стучите. И… Камила. Не пытайся экспериментировать с магией, пока мы в пути. Шрам на ладони – индикатор. Если он начнёт жечь сильнее обычного – значит, рядом активность сети. Скажи мне или капитану. Не лезь сама. – – Поняла, – кивнула Камила. Морн ушёл. В комнате снова стало тихо. Лили, кряхтя, устроилась на полу рядом с Римусом, накрывшись плащом. – Спи, Камила. Ещё пара часов – и снова в дорогу. – Камила легла на своё ложе из плащей, укуталась. Сон не шёл – тело отдохнувшее, но мозг работал, прокручивая всё, что произошло. Узлы, сети, лиловый свет, стражей из воды… и теперь ещё и легенды о ней самой. Девушка с зелёными глазами, разговаривающая с камнями. Звучало как начало какой-то старинной баллады, где героиня обычно кончала плохо – либо сходила с ума, либо её приносили в жертву духам. Она повернулась на бок, глядя на тлеющие угли в печи. Шрам на ладони под повязкой ныл ровной, привычной болью. «Индикатор». Значит, теперь она была не только некроманткой, но и живым детектором древнего зла. Карьера, как метко заметил Джеймс, определённо шла вверх. За стеной послышались тихие голоса – Сириус и Джеймс, видимо, менялись дежурством. Потом шаги, скрип половиц. Потом снова тишина, нарушаемая только храпом Лили и ровным дыханием Римуса. Камила закрыла глаза, сосредоточившись на этих простых, земных звуках. На тёплом запахе печки, на грубой шерсти плаща под щекой. На ощущении безопасности, пусть и зыбкого, временного, в этих четырёх стенах среди враждебных гор. Она думала о Люмендоре. О высоких шпилях Северной башни, о своём маленьком кабинете с полками костей, о тихих коридорах Академии. О Валерии, которая, наверное, уже волнуется. О Морне, который смотрел на неё с тем странным, аналитическим интересом, словно она была не человеком, а сложной головоломкой. И о Сириусе. О его вечных колкостях, о его железной хватке, вытащившей её из ледяной воды лиловой энергии, о его спине, которую она видела столько раз в пути – прямой, неуступчивой, ведущей их вперёд сквозь снег и опасности. «Вместе», – сказал он. И она поверила. Потому что другого выхода, кажется, не было ни у кого из них. Постепенно звуки и мысли слились в одно, сон снова начал подбираться, тёплый и безмятежный. На этот раз ей приснилось не лиловое безумие, не ледяные тени, а простой, глупый сон. Будто она снова в Ундерфелле, в своей старой комнате, за окном идёт снег, а снизу доносится смех отца и Октавии. И всё хорошо. Просто, тихо, хорошо. Она проспала так до самого утра, когда грубый, но знакомый голос вырвал её из этого забытья: – Подъём, колдуня! Солнце ещё не встало, а ты уже проспала пол-жизни! Собирайся, через полчаса выезжаем! – Камила открыла глаза. В комнате горела лампа, у печки суетился фельдшер Груббе, разливая что-то по фляжкам. Лили уже поднялась, помогая Римусу сесть. За окном была кромешная, предрассветная тьма. Сириус стоял на пороге, его фигура вырисовывалась тёмным силуэтом на фоне тусклого света коридора. Он смотрел на неё, и в его глазах, усталых, но собранных, читалась та же самая решимость, что и всегда. Камила глубоко вздохнула, отбросила плащ и встала. Боль в боку кольнула, но была терпимой. Голова была ясной. Шрам на ладони ныл, но не жёг. – Я готова, – сказала она. Сириус усмехнулся, один уголок губ дрогнул. – Вот это я понимаю – боевой настрой. Тогда пошевеливайся. Впереди долгая дорога домой. И, если повезёт, по пути никто не попытается нас съесть, заморозить или превратить в лиловый фонарик. – Он развернулся и вышел, крича что-то Джеймсу про сбрую. Камила посмотрела на свои руки – одну перебинтованную, другую – просто дрожащую от утреннего холода. Потом подняла глаза на Лили, которая кивнула ей, коротко, по-деловому. И она поняла, что да, она готова. Готова к этой долгой дороге. К опасностям. К тайнам. К этой странной, надтреснутой команде, которая стала чем-то вроде семьи. И к тому, что ждёт их в конце пути – не просто стены Люмендора, а начало новой, ещё более опасной охоты. Охоты за правдой, которая, как сказал Морн, бывает опаснее любой лжи. Она надела плащ, подтянула потуже ремень на сумке с инструментами, проверила, на месте ли мешочек с образцом узла. Потом вышла в коридор, где уже кипела суета подготовки к отъезду. Рассвет только-только начинал красить небо на востоке бледной, розовой полоской. Холодный, чистый воздух обжигал лёгкие. Где-то ржали лошади, звякали стремена, слышались отрывистые команды Сириуса. Камила стояла на пороге, глядя на эту картину, и чувствовала не страх, а странное, тихое спокойствие. Потому что что бы ни ждало их впереди – они пройдут это. Шаг за шагом. Как всегда. А потом – будет видно.