Глава 4. Старые ножи и старые клятвы

Дождь кончился, но город остался мокрым, как будто плакал тихо, не желая, чтобы его услышали. Улицы блестели, отражая неоновые вывески, будто каждый фонарь был глазом, следящим за шагами. Алекса шла по Коллинз-стрит, где старые здания смотрели на неё с высоты, как судьи. В руке — пакет с пеплом, словно она несла с собой остатки сожжённой правды. Перед тем как свернуть к подвалу Феликса, она прошла мимо старой галереи "Folly & Grace". Здание стояло пустое. Окна — заколочены. Дверь — заперта. Но в одной из щелей — свет. Тусклый. Мерцающий. Как будто внутри кто-то ждал. Она остановилась. Прислушалась. Изнутри — тихая музыка. Ста́рый вальс. Тот самый, что играл в день открытия в 1999-м. Она помнила — как Гэрри сказал тогда: "Этот вечер пахнет ложью". Она посмеялась. А теперь поняла: он был прав. Она подошла ближе. Дверь — не шелохнулась. Но на асфальте — мокрый след, как будто кто-то в чёрных перчатках только что вышел. След вёл к аллее. Исчезал в тени. Алекса посмотрела на здание. И вдруг почувствовала: галерея помнит. Каждый шаг. Каждый шёпот. Каждую ложь, сказанную в её стенах. И кто-то — возвращается. Она пошла дальше. Но знала: Мельбурн не просто город. Он — архив. И он не забывает. *** Она шла к Феликсу Тренчу — бывшему куратору музея, ныне живущему в подвале библиотеки "State Library Victoria", среди пыльных томов, которые никто не открывал с 1980-х. Говорили, он сошёл с ума. Но Алекса знала: сумасшествие — это просто память, которую мир не хочет слышать. Дверь скрипнула, как будто стонала. Внутри — полумрак. Запах пергамента, плесени и чего-то горького — как будто здесь когда-то горели документы. — Я ждал вас, — сказал Феликс, не оборачиваясь. Он сидел у стола, в очках с толстыми стёклами, в пальто, будто боялся холода, которого не было. Руки — дрожали. Но глаза — ясные. Острые. — Почему? — спросила Алекса. — Потому что вы идёте по следу, который уже кто-то прошёл. И он оставил пепел. Она поставила пакет на стол. Он не стал его открывать. Просто кивнул. — Дурман, — сказал он. — Не просто яд. Это ритуал. Использовался в старину — чтобы "очистить" лжецов. Они говорили: "Пусть язык их заглохнет. Пусть дыхание их оборвётся. Пусть их ложь сгорит". — Откуда вы это знаете? — Потому что я видел это раньше. В 1995 году. В одной из галерей Парижа. Там умер дилер. Тело — без следов насилия. Но на губах — пепел с вырезанным словом: „Чисто“. Алекса почувствовала, как по спине пробежал холод. — Фолл, — сказала она. — Да, — кивнул Феликс. — Он тогда был молод. Но уже верил, что искусство должно быть чистым. Даже если для этого придётся убить. — Он встал. Подошёл к шкафу. Открыл потайной ящик. Достал толстый том в кожаном переплёте. На обложке — выжжено: "Очищение через огонь и ложь". — Это его дневник, — сказал Феликс. — Не весь. Я спрятал. Потому что знал: однажды кто-то придёт. И спросит: "Почему он убивает?". А я смогу ответить: "Потому что он считает себя спасителем". Алекса открыла книгу. Страницы — исписаны аккуратным почерком. Схемы. Имена. Даты. И везде — одно слово: "Очищение". На одной из страниц — список: "Поддельные картины, уничтоженные в 1998–2003". С описанием: "Оригиналы сожжены. Подделки сохранены. История исправлена". — Он не убивает ради денег, — прошептала она. — Он переписывает историю. Уничтожает тех, кто знает правду. Чтобы мир верил в подделку. — Именно, — сказал Феликс. — Он не вор. Он — ревнитель истины. Только его истина — ложь. — Он посмотрел на неё. — Будьте осторожны. Он уже знает, что вы читаете его книгу. Потому что она не должна была быть здесь. Алекса замерла. — Вы оставили её для меня? — Нет, — сказал он. — Я оставил её для него. Чтобы он знал: Вы уже в его прошлом. *** На следующее утро Киран приехал домой к Алексе. Он был бледен. В руке — старая папка, обмотанная бечёвкой. — Алекса, — сказал он. — Я нашёл. — Что? — Дело отца. Он умер в 2005. Официально — сердечный приступ. Но я всегда знал: что-то не так. Он открыл папку. Фото: картина. Пейзаж. Подпись: "Фолл. „Закат над Ларго“. 1999". Под ней — чек. Продавец: "Бенедикт Фолл". Покупатель: Эдвард Хасси. — Он купил её за 200 тысяч, — сказал Киран. — Через три месяца эксперт сказал: подделка. Отец хотел вернуть деньги. Но Фолл исчез. А отец… умер. В ту же ночь. — А яд? — спросила Алекса. — Я взял образцы. С холста. С рамы. С писем, которые он хранил. И нашёл следы дурмана. На внутренней стороне рамы. Как будто кто-то вдыхал его каждый раз, когда смотрел на картину. Алекса посмотрела на фото. На лицо Кирана. На его руки — дрожащие, как у Феликса. — Он убил его не разом, — сказала она. — Он отравлял медленно. Через искусство. Через веру. Через ложь. — Я думал, он просто дилер, — прошептал Киран. — А он — убийца с кистью. — Теперь ты понимаешь, — сказала Алекса, — почему я не могу остановиться. *** В тот же день она пошла в библиотеку "State Library Victoria" — туда, где хранились архивы австралийских художников. Там, в подвале, среди пыльных папок, она нашла фотоальбом галереи "Folly & Grace". 1999 год. Открытие. Молодые художники. Смеющиеся гости. И — в центре — Фолл. Высокий. Холодный. С улыбкой, которой не было в глазах. А рядом — парень лет двадцати. Серьёзный. С карандашом в руке. Рисует на блокноте. — Киран, — прошептала она. Фото было подписано: "Будущее без лжи". Она посмотрела на дату. 1999. Значит, Фолл знал его с юности. Возможно — выбрал. Как ученика. Как орудие. Как жертву. Она закрыла альбом. Но не ушла. Стояла в тишине. Слушала, как капает вода из трубы. Как шуршит мышь за стеной. Как дышит город. И вдруг поняла: "Фолл не просто убивает тех, кто знает правду. Он воспитывает тех, кто её забудет. Киран — не случайность. Он — часть плана. Очередной шаг "очищения". *** Вечером она сидела в "The Daily Grind". Джордж молча поставил перед ней латте. На пене — сердце. Как в старые времена. — Ты выглядишь так, будто увидела призрака, — сказал он. — Я видела, — сказала она. — Не одного. Многих. — Фолла? — Да. — Но не только его. Я видела прошлое. И оно не просто вернулось. Оно кровавое. Джордж посмотрел на неё. — Ты знаешь, что он сделает дальше? — Да, — сказала она. — Он уничтожит всех, кто может рассказать. А потом… начнёт с тех, кто может вспомнить. — И что ты будешь делать? Она допила кофе. Поставила чашку. Сказала одно слово: — Вспомню.