Глава 8. Пирог с бромом

Туман лежал на Мельбурне, как пелена сна. Алекса стояла у плиты. В руках — деревянная ложка. В кастрюле — тесто, густое, почти живое. Она вспомнила слова Джорджа: "Снотворное, но без вкуса. Как правда — незаметное, но сильное". Он не спросил, зачем. Только кивнул и протянул маленький флакон. Бесцветный. Без запаха. Как тень. — Ты уверен, что это сработает? — спросила она. Джордж помешал кофе. Не посмотрел на неё. — Снотворное — как искусство. Если сделано грубо — заметят. Если тонко — примут за правду. — Ты говоришь загадками. Он улыбнулся. — А ты ищешь прямые ответы. Но мир — не математика. Здесь всё зависит от того, как подать. — Пауза. Потом — тихо: — Будь осторожна, Алекса. Иногда, чтобы поймать хищника, нужно стать им. Она нахмурилась. — Я не собираюсь… — А ты уже. Алекса сжала ложку и отставила чашку. — Мне нужно это сделать. — Знаю, — сказал Джордж. — Но помни: когда играешь с огнём, всегда есть шанс обжечься. Она пекла пирог три часа. Точно по рецепту его матери — тот самый яблочный, с надрезами в виде креста. Каждый шаг — ритуал. Каждое движение — ловушка. Когда корочка зарумянилась, она достала форму, и поставила на стол. Рядом — записка: "Для того, кто знает вкус правды". И ушла, оставив дверь галереи Folly & Grace приоткрытой, как приглашение. *** Фолл пришёл в полночь. Камера зафиксировала: тень у входа, медленные шаги по паркету, руку, тянущуюся к пирогу. Он не проверял. Не доставал детектор. Просто отрезал кусок и поднёс к губам. И ... заговорил. Алекса слушала через наушники. Его голос — тихий, почти ласковый. — Ты думаешь, я убиваю из‑за денег? Нет. Я убиваю из‑за непризнанной правды. — Он откусил ещё. Глаза чуть затуманились. Но речь не сбилась. — Мой отец… Он говорил: "Ты не художник". Выбросил мои картины в мусор. Сказал: "Это не искусство. Это бред". Алекса сжала кулаки. Экран показывал: пульс Фолла — ровный. Слишком ровный. Препарат действовал, но не валил с ног. Он что‑то принял заранее? Фолл продолжал: — Я понял тогда: искусство — это не то, что есть. Это то, что признают. Если никто не видит — его нет. Если все верят в подделку — она становится истиной. — Он рассмеялся. Звук — как стекло по камню. — Я не уничтожаю коллекционеров. Я очищаю поле от тех, кто не способен увидеть. Кто не достоин. Алекса включила микрофон. Её голос — ровный, без эмоций: — Значит, ты убиваешь, чтобы доказать: ты — художник? Фолл повернул голову. Будто видел её сквозь стены. — Нет. Я убиваю, чтобы доказать: они — не зрители. Они — мусор. Как мои картины в том мусорном баке. — Он доел кусок и положил вилку. — Но ты… Ты видишь. Поэтому ты — следующая. Она ждала. Минуты тянулись, как резина. Наконец — его тело дрогнуло. Рука скользнула по столу. Он попытался встать. Не смог. Упал на колени. Глаза — широко открыты. Сознание — ещё здесь. Но тело уже не слушалось. — Ты… — прошептал он. — …не победила. Ты просто… …повторила мой метод. Алекса подошла ближе. Наклонилась. Их глаза — на одном уровне. — Ты не стираешь прошлое, — сказала она тихо. — Ты — его часть. Тот мальчик у мусорного бака. Тот, кого не признали. Ты так и не вышел оттуда. Его губы дрогнули. Возможно, это была улыбка или судорога. — Тогда… …пусть мир сгорит вместе со мной. Он упал. Навсегда. Алекса стояла над ним. Дыхание ровное. Пульс — как у спящего ребёнка. Она ожидала триумфа. Ждала ощущения, что наконец. Но внутри — только пустота. И вопрос: "А что дальше?" Она вспомнила его слова: "Ты не стираешь прошлое. Ты — его часть". Теперь она понимала: она не победила его. Она победила в его игре. А это — не одно и то же. Где‑то в глубине души шевельнулось: "Он бы гордился". Она резко отвернулась. Нельзя думать так. Иначе — следующая ловушка. Что‑то изменилось. Не только в нём. В ней тоже. Через час приехал Киран. С ним — полиция. Он посмотрел на Фолла. Потом — на Алексу. — Ты сделала это. Она не ответила. Стояла у окна. Смотрела на город. На огни, которые дрожали в тумане. Киран подошёл. — Ты в порядке? — Нет, — сказала она. — Я не чувствую победы. Только усталость. Он молча обнял её. Где‑то вдали — звук сирен. Где‑то внутри — тишина. *** Утром она вернулась в галерею. Пирог стоял на столе. Нетронутый. Рядом — другая записка. Чёткий почерк Фолла: "Ты выиграла. Но помни: даже правда — это всего лишь версия. И кто‑то уже печёт пирог для тебя". Алекса скомкала бумагу и бросила в огонь. Пламя поглотило слова, но не смысл. Она знала: это не конец. Это — начало новой игры.