Глава 7. Охота на Фолла

Ночь накрыла Мельбурн плотным чёрным одеялом. Фонари дрожали в тумане, как свечи над водой. Алекса стояла у монитора в дежурном помещении участка. На экране — три кадра: вход в архив, коридор второго этажа, комната с уликами. Рядом — Киран. Молча сжимал кулаки. Мэдисон за соседним столом щёлкала клавишами, отслеживая датчики движения. — Он придёт, — сказала Алекса. — Я оставила ему слишком вкусный след. — "Ренессанс‑23", — прошептал Киран. — Ты уверена, что он клюнет? Это же фальшивка. — Именно. Он не может не проверить. Потому что это — его слабость. Искусство, которое он не контролировал. Мэдисон подняла палец. — Движение у входа. На экране — тень. Высокий силуэт в длинном пальто. Фолл. Он двигался без спешки. Как человек, который знает: время — его союзник. Камера следила за ним: открыл дверь архива — без шума, прошёл мимо стеллажей — не касаясь, остановился у стола с "улика́ми". Там — коробка. Надпись: "Ренессанс‑23. Оригинал. Конфисковано". Фолл замер. Рука потянулась к крышке. Открыл. Внутри — не картина. Пирог с золотистой корочкой. И записка: "Ты знаешь вкус правды?" Алекса сжала подлокотники кресла. — Он не съест. Это слишком очевидно. Но Фолл… …достал из кармана маленький прибор. Повёл им над пирогом. Экран прибора моргнул. Зелёный сигнал. Яда нет. Он улыбнулся. Взял кусок. Откусил. Киран рванулся вперёд. — Почему?! — Детектор, — сказала Алекса сквозь зубы. — Он носит детектор ядов. Всегда. Мы не учли… Фолл доел кусок. Вытер губы платком. Повернулся к камере — будто знал, что за ним следят. И положил на стол записку. Через десять минут они были в комнате. Мэдисон осмотрела пирог. — Чистый. Ни следа. Алекса подняла записку. На дорогой бумаге — чёткий почерк: "Ты хороша. Но ты не художник. Ты — инструмент. И скоро поймёшь: настоящие мастера не ловят, а создают". Она смотрела на эти строки. Слова жгли, но не болью — ясностью. "Он прав. Я не художница. Я не создаю. Я раскрываю. Но именно поэтому я его остановлю. Художник нуждается в зрителе. В том, кто увидит его замысел. А я — не просто зритель. Я — увеличительное стекло. Я сделаю его искусство слишком видимым. Так, что оно сгорит от собственного света". — Она подняла голову. — Он думает, что играет. Но игра — это когда есть правила. А я их сейчас перепишу. Киран посмотрел на неё. — Ты говоришь так, будто уже победила. — Я говорю так, будто поняла, как. Он видит меня инструментом. Значит, я стану инструментом, который его сломает. *** Они вернулись в оперативный центр. Мэдисон запустила повтор записи. Замедлила кадр — там, где Фолл ест пирог. — Смотрите, — сказала она. — Его рука. На мизинце — кольцо. Старинное, с гравировкой: перевёрнутый крест. Такой же, как символ на цифровых оригиналах. Алекса прищурилась. — Это не украшение. Это — печать. Его подпись. Даже на теле. Киран сжал зубы. — Значит, он везде. В картинах. В смерти. В нас. — Да, — сказала Алекса. — Но теперь мы знаем, как его найти. Через его язык. Через символы. Через то, что он считает своим искусством. *** В полночь она вышла на улицу. Дождь кончился. Воздух был острым, как лезвие. Она достала смартфон. Открыла фото — увеличенный фрагмент кольца Фолла. Приблизила гравировку и увидела: под перевёрнутым крестом — маленькие цифры. 04.17.99. Та же дата, что была в "Чёрном каталоге". Открытие галереи Folly & Grace. — Это не случайность, — прошептала она. — Это — ключ. Или… …ещё одна ловушка. *** Утром она пришла в галерею. Двери были закрыты. Окна — тёмные. Но на пороге — конверт. Без адреса. Только её имя — выведено чернилами. Она открыла. Внутри — один лист. Рисунок. Акварель. Женщина в чёрном платье. Её лицо — размыто. А в руках — пирог. Под рисунком — подпись: "Ты хотела игру? Теперь ты в ней. Добро пожаловать в мой музей". Алекса разглядывала акварель. Женщина в чёрном. Пирог в руках. Что‑то царапало память. — Киран, — сказала она. — Твоя мать… Она любила печь? Он замер. — Да. Каждый год — яблочный пирог. На день рождения отца. Даже когда денег не было. Алекса провела пальцем по рисунку. — Этот пирог… он похож. Та же форма. Те же надрезы сверху. Тишина. Потом — шёпот Кирана: — Он был у нас дома. Видел её кухню. Знает, как она пекла. Алекса подняла глаза. — Значит, это не просто игра. Это — память. Его способ сохранить то, что он уничтожил. Киран сжал кулаки. — Тогда зачем? Если он помнит — почему убил? — Потому что память — это не про любовь, — тихо сказала Алекса. — Это про власть. Он сохраняет то, что хочет контролировать. Твою мать — через пирог. Тебя — через месть. Меня — через эту игру. Она сложила рисунок. Ветер рванул её волосы. Где‑то вдали — звон колокола. Она знала: Фолл не убегает. Он рисует. И они — его краски.