Зимние Солнце

В комнате было прохладно. Через тюль с цветочным орнаментом еле-еле просвечивало яркое утреннее солнце. Оно пробивалось на ковёр на стене, и эти магические узоры становились ещё более загадочными. Ковёр будто впитывал это тепло и отбрасывал его на стоящую рядом кровать. Скомканный плед в шотландскую клетку, железные перила поблёскивали, белое одеяло отражало эти лучи, такая же подушка была смято под маленькой беловласой головкой, которая лежа-ла неподвижно, будто застыв во сне. Она была глубоко зарыта в одело и опущена лицом в подушку. Но даже в такой норке можно было раз-глядеть румяные щеки и 3 родинками в виде созвездия. На прикроватной тумбочке стояла батарея кружек с недопитым чаем и мигающие электронные часы, которые показывали 8:15. Было тихо, лишь изредка было слышно птичье пение и звуки редко проезжавших машин. Вся комната, такая маленькая и уютная, было будто в лёгкой утренней дымке, пахло лампадным маслом. В Красном углу стояла икона Богородицы с Богомладенцем на руках и рядом лежал маленький молитвен-ник, открытый на «Царице моя преблагая…». На полке лежало много книг с фенечками в качестве закладок, разбросанные карты, жемчужное ожерелье и много колец, небольшое треснувшее зеркало и большой слой пыли. Соседняя полка было полупустая так что её подстроил под своё логово пушистый светло-рыжий толстый кот Карась. Всей это утренней богеме оставалось существовать ещё совсем недолго, так что, милый читатель, давайте полюбуемся ещё мгновение. Три, две, одна… И вот уже зазвенел будильник противным писком. Белая худая рука нехотя вылезла из-под одеяла, сонно выключила его и вновь, как ящерка нырнула в постель. Три, два, один… И вновь этот противный звук. Одеяло поднялось, потянулось к будильнику, выключило его и застыло на несколько секунд. От этого комочка одеяла пахло так особенно: сухими, но теплыми ладонями и ступнями, теплом и приятной нежностью. Всё в этом комочке было пропитано уютом и спокойствием. Из него высунулась голова, взъерошенная и курчавая, го-лые ступни с голубыми венами и красными пальцами. Она встала. Босые ноги пошли по ёлочке за стаканом воды. Отпив меньше половины кружки, она взглянула в Красный угол, перекрестилась, и сухие пухлые губы произнесли «Господи, помилуй. Слава Тебе Боже». Одеяло было сброшено на пол, и по телу побежали мурашки, волосы встали дыбом, от тела будто исходил какой-то свет. Необъятная белая рубашка с глупым рисунком потянулась. Она подошла к окну, чуть приоткрыла тюль, чтобы посмотреть не выпал ли за ночь снег. Двор весь был покрыт снежным пухом, ярко блестящим на солнце. Слабый ветер поднимал снежинки, и те кружили в нём так изящно. Во двор зашёл мужчина с лопатой и ведром песка и начал громка сгребать снег. Она отошла от окна. В соседней комнате было слышно женское храпение, такое, какое издают люди лишь преклонного возраста — это была её бабуля. Чтобы не разбудить её, она на носочках, тихо, как мышка, прошла на кухню и поставила греться чайник. Лишь синее пламя плиты освещало её. Умывальник, пушистое полотенце, некрепкий чай с бутербродом с сыром и колбасой, расчёска, косичка, рубашка, свитер и брюки, «Господи, благослови», куртка, платок, варежки, ключи — и вот оно, холодный декабрьский мороз. Снег скрипит под её ботинками. Изо рта идёт пар. Солнце щедро обливает всё её лицо. Нос начал краснеть. К 9 нужно было уже быть в школе, но для неё не было важно время, был важен воздух, солнце и снег. В школе было как обычно шумно. Дети бегали по коридорам, дежурные старшеклассники останавливали их и ставили у стенки, а те, в свою очередь, как только надзиратель заприметит ту самую из 10 «В», то сразу же срывается с места. Охранник был как всегда без-различен. Гардеробщица сидела на стульчике в углу и изредка поглядывала на нас, с улыбкой, и иногда делала замечания, «почему», — мол — «без сменки, хулиган?». Никто с ней не здоровался да и лица её не помнил, а она всех запоминала. Любила она свою работу, любила детей, больше чем весь педагогический состав вместе взятый, со всеми его ангелами и демонами, никто не мог так же поглядывать за нами, как наша гардеробщица. Маленькая коморка, увешенная куртками и наставленная грузными сапогами, и называлась гардеробом. Номер 9 «г» был её. Она сняла сапожки, аккуратно оттрыхнув их от налипшего снега, в рукав куртки затиснула шапки и шарф, рукавицы положила в карманы. Прозвенел звонок, в коридорах стало очень тихо, были слышны лишь её туфельки, бегущие в класс.