Том 1

1 ТОМ: ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ 1 глава: знакомство. Ярослав и Саша 21 летние люди и они вместе погружаются в сон где им 16 лет. Ярослав сгорал от любви к Саше с первого дня . Его сердечко колотилось каждый раз, когда она проходила мимо, перебирая своими тонкими пальчиками красивый розовый рюкзак. Сегодня, после уроков, он решился. Он подкараулил ее у раздевалки, когда все уже почти разошлись. — Саш... Саша, — его голосок дрожал. — У меня для тебя... это... Он сунул ей в потную ладошку смятый листок из тетради в клеточку. Саша, удивленно подняв свои большие голубые глаза, развернула записку. Там корявым детским почерком было написано: «Саша, ты самая красивая девочка в школе. Я хочу целовать тебя в губки и трогать тебя под юбочкой. Встреться со мной за спортзалом после шестого урока». Сашины щечки залил яркий румянец. Она не сказала «нет». Она лишь кивнула, сжав записку в кулачке. Сердце Ярослава запрыгало где-то в горле. В условленное время он, пахнущий маминым одеколоном, ждал ее у кирпичной стены. Саша пришла. Ее белые гольфы были чуть запачканы, а бантик съехал набок. —Ну что ты хотел? — прошептала она, глядя в землю. Ярослав,забыв все заготовленные слова, шагнул к ней. Его руки, немного липкие от волнения, обхватили ее тонкую талию поверх школьной формы. Он прижался к ней всем телом, чувствуя, как под его животом что-то непослушное и твердое начинает набухать, упираясь в пряжку ремня. — Я... я хочу тебя, — прохрипел он и приник своими губами к ее губам. Запах ее детской помады смешался с запахом школьной столовой. Его язык, неумелый и настойчивый, полез в ее ротик. Саша издала тихий всхлип, но не оттолкнула его. Ее маленькие ручки уцепились за его плечи. Его рука поползла вниз, скользнула под подол ее плиссированной юбки. Пальцы нащупали тонкие хлопковые трусики с кружевцами. Ярослав застонал, прижимаясь к ней еще сильнее. Он терся своим напряженным членом о ее ногу, даже сквозь ткань брюк чувствуя жар и влагу. — Дай... дай потрогать, — он уже почти плакал от желания. Его пальцы надавили на ту самую запретную щелочку через ткань. Саша задергалась и прижалась к нему всем телом. —Ярослав... а мы не... не маленькие уже... — выдохнула она, и ее рука потянулась вниз, к ширинке его брюк. В этот момент раздался скрип двери спортзала. Они отпрянули друг от друга, запыхавшиеся, с разгоревшимися лицами и помятыми рубашками. Но в их глазах горел один и тот же огонь — огонь нового, запретного и такого сладкого взрослого знания. — Завтра, — прошептал Ярослав, поправляя брюки. — Завтра здесь же. Саша только кивнула,поправляя юбку. Ее щеки пылали. Она уже знала, что завтра наденет другие трусики. Глава 2: Действие Следующий день тянулся мучительно долго. Ярослав не мог сосредоточиться на уроках, его взгляд постоянно прилипал к затылку Саши, к ее тонкой шейке, виднеющейся из-под воротничка блузки. Он представлял, как целует ее там, как чувствует под губами биение ее пульса. Под партой его рука непроизвольно ласкала вздыбившуюся ширинку, отчего в низу живота разливался горячий, сладкий комок. Саша тоже вела себя не как обычно. Она роняла ручку, краснела без причины и при встрече с его взглядом быстро отводила глаза, но уголки ее губ вздрагивали в смутной улыбке. На большой перемене она, проходя мимо его парты, будто случайно уронила на пол сложенный треугольничек бумаги. Это была новая записка: «Сегодня. За спортзалом. Я надела то, о чем ты просил». Ярослава бросило в жар. Всю пятую и шестую пару он прожил в лихорадочном возбуждении. Наконец, последний звонок. Он первым выскочил из класса и, задыхаясь, прибежал к условленному месту. Саша уже ждала его. Она стояла, прислонившись спиной к шершавой кирпичной стене, в своей школьной форме, но что-то изменилось. Ее юбка, казалось, была короче. А когда она увидела его и слегка раздвинула ноги, Ярослав заметил, что под темным тканевым подолом мелькнула не белая хлопковая ткань, а что-то черное и ажурное. Его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он подошел вплотную, не говоря ни слова, и прижал ее к стене. Их рты слились в поцелуе, более уверенном и жадном, чем вчера. Его язык искал ее язык. Его руки скользнули по ее бокам, ощущая под тонкой блузкой ребра и теплоту кожи. Потом он опустил ладони на ее бедра и, задержав дыхание, медленно, сантиметр за сантиметром, стал задирать ей юбку. Она не сопротивлялась. Только тихо постанывала ему в рот. Под юбкой действительно оказались черные кружевные трусики, слишком взрослые и откровенные для ее детского тела. Ткань была тонкой, почти невесомой. Он провел пальцем по резинке, а затем опустил его ниже, нащупывая под кружевом уже влажную, горячую щель. — Саша... — простонал он, уткнувшись лицом в ее шею. Его член, твердый как камень, болезненно упирался в пряжку ремня. Он терся им о ее ляжку, с каждым движением наращивая темп. Его пальцы, вначале робкие, теперь активно двигались, втирая влагу в нежную кожу, нащупывая маленький, тугой бугорок. — Внутрь... Хочу внутрь, — задыхаясь, прошептал он, пытаясь нащупать край тех черных трусиков, чтобы стащить их. Саша кивнула,ее глаза были мутными от возбуждения. —Давай... Только быстро. Ярослав дрожащими руками расстегнул свою ширинку. Его напряженный, еще детский, но уже упругий член выскользнул наружу. Он прижался к Саше, направляя его головку туда, под кружева, к тому влажному, манящему месту. Он сделал первый неловкий толчок, чувствуя, как ее тело сжалось. Это было тесно, горячо и невероятно. Он начал двигаться, по-детски неумело, но с отчаянной страстью, теряя ритм, то слишком глубоко заходя, то соскальзывая. Саша обхватила его за шею, ее дыхание стало частым и прерывистым. Она повторяла его имя шепотом, поддаваясь встречным движениям бедер. Ярослав чувствовал, как в нем нарастает что-то неконтролируемое, волна, готовая вот-вот захлестнуть с головой. Его движения стали резче, быстрее. Внезапно, с глухим стоном, он впился пальцами в ее бока и замер, всем телом содрогаясь в пульсирующих спазмах. Теплая влага выплеснулась внутрь нее, пропитывая тонкую ткань ее трусиков. Он тяжело дышал, прислонясь лбом к ее плечу. Они стояли так несколько мгновений, слипшиеся, потные, пахнущие чем-то новым и запретным. Потом Ярослав осторожно отстранился, пряча свой обмякший член обратно в брюки. Саша поправила юбку. На ее внутренней стороне бедра блестела мокрая полоска. — Завтра? — спросил он хрипло. —Завтра, — кивнула она, и в ее глазах читалось то же дикое, жадное любопытство. Глава 3: Принятие истины Третья встреча началась не за спортзалом. Саша прошептала Ярославу на ухо на перемене: «Туалет. Девичий. После географии. Дверь на защелке». Идея была безумной, от этого еще более сладкой. Он прокрался, когда коридор опустел. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно на весь этаж. Дверь в туалет для девочек была приоткрыта. Он впорхнул внутрь и щелкнул защелкой. Саша ждала его, сидя на краю раковины. Ее школьная юбка была задрана до самого живота. Черных кружевных трусиков сегодня не было. Вместо них – лишь голая, гладкая, детская кожица, слегка приоткрывавшая розоватые, влажные от ожидания губы. Ярослав ахнул, его взгляд прилип к этому виду. — Кончал в меня вчера, — сказала она без предисловий, ее голос звучал хрипловато и по-взрослому нагло. — Сегодня я хочу сама. Смотреть, как ты это делаешь. Она соскользнула с раковины и, не отрывая от него горящего взгляда, опустилась перед ним на колени на холодный кафельный пол. Ее пальцы потянулись к его ширинке. Она расстегнула ее быстрее и ловчее, чем он сам вчера. Его член, уже наполовину возбужденный, выпрыгнул наружу. Саша обхватила его маленькой, но цепкой ладошкой. — Он такой горячий, — прошептала она и, не дожидаясь, наклонилась, коснувшись кончиком языка алой головки. Ярослав вскрикнул от неожиданности и острой, незнакомой боли-наслаждения. Ее ротик, влажный и жаркий, обхватил его, засосал. Она двигала головой, пытаясь взять глубже, давясь, но не останавливаясь. Ее глаза, полные слез от усилия, смотрели на него снизу вверх. Ярослав схватился руками за края раковины, чтобы не упасть. Ощущения были невыносимыми, сжигающими. Он чувствовал, как ее язык вьется вокруг него, как ее губы сжимаются. Картинка – его одноклассница, отличница Саша, на коленях в школьном туалете с его членом во рту – перегревала мозг. — Саш... я сейчас... — застонал он. Она вынула его изо рта,тонкая нитка слюны повисла между ее губой и его блестящим от влаги стволом. —Кончай, — приказала она. — Кончай мне на лицо. Хочу. Эти слова добили его. Схватив свой член в кулак, он начал лихорадочно дрочить, глядя на ее запрокинутое личико, на полуоткрытый рот, на вываленный кончик языка. Ее рука легла поверх его, помогая, ускоряя. Через несколько неистовых движений его тело согнулось в дугу. С хриплым криком он извергнулся. Густые, липкие струи били ей на щеки, подбородок, в волосы, пачкали школьную блузку. Он тяжело дышал, опираясь о стенку. Саша медленно провела пальцем по щеке, собрала белый сгусток и, не сводя с него глаз, облизала палец. — Вкусно, — просто сказала она. Потом поднялась, подошла к раковине и начала спокойно смывать с лица следы его семени, как будто умывалась после уроков. — Завтра моя очередь. Принеси твой папин крем для бритья. И огурец из холодильника. Ярослав, все еще дрожа, молча кивнул. Границы были стерты. Игры кончились. Начиналось что-то другое. Глава 4: Похоть и грех Родители Ярослава уехали на дачу до вечера. Это была идеальная ловушка, и он захлопнул ее, пригласив Сашу «посмотреть новые диски». Она пришла с розовым рюкзачком, из которого торчали не учебники, а ее тайные вещи. Они даже не притворялись, что будут смотреть что-то. Как только дверь закрылась, Ярослав прижал Сашу к прихожей. Его руки сразу полезли под ее юбку – сегодня под ней была лишь короткая, едва прикрывающая промежность, шелковая трусишка-стринги. Она выскользнула из них одной ногой, и ее пальчики потянулись к его брюкам. — Крем. И огурец. Где? — ее дыхание было горячим у него на шее. —На кухне. Они прошли в гостиную, не раздеваясь. Ярослав принес из холодильника длинный, холодный, покрытый пупырышками огурец и папин тюбик с мятным кремом для бритья. Саша взяла огурец, оценивающе взвесила его в руке и провела влажным кончиком по своим губам. — Ложись, — скомандовала она. Ярослав послушно лег на ковер посреди комнаты. Саша расстегнула его джинсы и стянула их вместе с трусами до щиколоток. Его член, уже готовый, стоял колом. Она выдавила в ладонь обильную порцию прохладного крема и обхватила им его ствол. Он ахнул от неожиданного холода и щипящего ментолового жжения. Ее рука заскользила вверх-вниз, размазывая густую пену, щедро смазывая головку, яйца. Ощущения были леденяще-обжигающими, невыносимо острыми. — Теперь смотри, — сказала Саша. Она встала над ним, широко расставив ноги, так что он мог видеть все: розовую, гладкую, уже мокрую от возбуждения щель. Она поднесла огурец к своему входу и, не отрывая от него взгляда, медленно, с нажимом, начала вводить его. Овощ был толще, чем он. Ярослав видел, как растягиваются нежные складочки, как они обхватывают зеленую кожуру. Саша тихо застонала, ее лицо исказила гримаса наслаждения. Она ввела огурец почти полностью, оставив снаружи лишь небольшую часть. — Он... внутри меня, — прошептала она, двигая бедрами, чтобы овощ двигался в ней. Потом она опустилась на корточки прямо над его лицом. — Лижи. Пока я это делаю. Запах ее возбуждения, смешанный с холодным ароматом мяты от его члена, ударил ему в ноздри. Он высунул язык и коснулся им того места, где огурец исчезал в ее теле. Он лизал напряженный бугорок клитора, солоноватые губы, сам холодный скользкий овощ. Саша стонала над ним, ускоряя движения, вгоняя огурец в себя все глубже и быстрее. Внезапно она вынула его. Он был блестящим от ее соков. Саша перевернулась и, все так же на корточках, нацелила влажный кончик огурца на его задний проход. — Теперь твоя очередь, — в ее голосе звучала наглая издевка. — Расслабься. Ярослав попытался протестовать, но было поздно. Холодный, скользкий, толстый наконечник уперся в его тугой, никогда не тронутый сфинктер. Он вскрикнул от боли и неожиданности, когда Саша, надавив весом своего тела, начала вводить огурец. Ощущение распирания, разрыва было невыносимым и одновременно пьянящим. Он лежал, пронзенный, чувствуя, как овощ движется в его кишке. Саша, видя его гримасу, засмеялась хрипло. Она опустилась на него сверху, насадив свою мокрую, растянутую щель на его смазанный кремом и все еще болезненно твердый член. Теперь они были соединены в извращенном треугольнике: его член в ее влагалище, огурец в его анусе, а она, как королева, скача на нем, контролируя оба процесса. Она двигалась, и каждое ее движение заставляло огурец глубже входить в него и сильнее биться о его простату, вызывая странные, незнакомые спазмы удовольствия. Ярослав завыл, его тело вздрагивало в конвульсиях. Он кончил первым, мощно и судорожно, заполняя ее собой. Но Саша не остановилась. Она продолжала скакать на его уже чувствительном члене, доводя себя до оргазма, крича и царапая ему грудь, пока ее тело не затряслось в долгих, сильных спазмах. Они лежали на полу в луже крема, соков и спермы. Огурец, выпавший из Ярослава, валялся рядом, покрытый смесью выделений. Саша тяжело дышала, глядя в потолок. — Завтра в школе, — сказала она наконец. — На последней парте. Пока все на физре. Ярослав молча кивнул. Боль, смущение, стыд — все растворилось в океане нового, запретного, животного знания. Оставалась только жадность к большему. Глава 5: Сперма и кровь Последняя парта в пустом классе во время урока физкультуры стала их новым алтарем. Саша принесла с собой маленькую стеклянную баночку из-под детского пюре, наполненную густым, липким веществом. — Это мед, — пояснила она, пока они с Ярославом прятались под прикрытием высоких спинок парт. Звуки криков с спортплощадки доносились приглушенно. — Но не простой. С перцем. Она заставила Ярослава раздеться до пояса и сесть на стул. Затем, не спеша, начала намазывать его грудь, соски, живот этим медом. Ощущение было сначала просто сладким и липким, но через несколько секунд на коже разгорелось жгучее, проникающее тепло. Ярослав зашипел, его кожа покраснела и загорелась. Чувствительность возросла вдесятерок. Каждое прикосновение теперь было подобно удару током. — Теперь моя очередь, — прошептала Саша. Она сняла трусы и задрала юбку, усевшись на край соседней парты прямо перед ним. Своими тонкими пальцами она обильно намазала медом свои половые губы, клитор, даже немного заложила густую массу внутрь себя. Ее лицо сразу же исказила гримаса от жгучего проникновения. Она задышала ртом, глубоко и часто. В классе повис острый, сладковато-пряный запах. — Лижи, — приказала она, раздвигая ноги шире. — Вылижи все дочиста. Ярослав, с пылающей от перца грудью, приник к ней лицом. Его язык скользнул по сладкой, но обжигающей плоти. Ощущения взрывались в его голове фейерверком боли и наслаждения. Жжение снаружи и жжение внутри сливались в один безумный пожар. Он ел ее, жадно, шумно, стараясь добраться языком как можно глубже, чтобы выскрести весь мед, смешанный теперь с ее собственным соком. Саша извивалась и стонала, хватаясь руками за его волосы и прижимая его лицо к себе с такой силой, что ему становилось трудно дышать. Внезапно она оттолкнула его. — Достаточно. Теперь я. Она спрыгнула с парты и опустилась перед ним на колени. Его член, опухший и пунцовый от возбуждения, торчал перед ее лицом. Она нанесла на его головку каплю меда и тут же взяла в рот. Обжигающий жар охватил нежнейшую плоть. Ярослав взвыл, впиваясь пальцами в сиденье стула. Ее рот, горячий и проворный, работал над ним, а жгучий мед разъедал нервные окончания, превращая каждое движение ее языка в пытку-экстаз. Он чувствовал, как горит все: грудь, пах, сейчас взорвется мозг. Он не мог больше терпеть. С рычанием, больше похожим на звериный, он встал, сбросил со стула Сашу на пол и навалился на нее сверху. Он вогнал свой пылающий член в ее обожженную, невероятно узкую и горячую от перца щель одним резким толчком. Саша вскрикнула от боли и восторга. Он начал долбить ее с животной яростью, не думая ни о чем, кроме необходимости потушить этот пожар внутри себя. Каждое движение размазывало жгучий мед, усиливая жжение для них обоих. Парта под ними скрипела и билась о стену. Его яйца шлепались о ее кожу с мокрыми, липкими звуками. — Да! Да! Сильнее! Порви меня! — кричала Саша ему в лицо, царапая ему спину до крови, ее глаза были закачены, изо рта текла слюна. Оргазм накатил на них одновременно, но не как волна, а как взрыв. Тело Ярослава выгнулось в судороге, из него вырвался хриплый рев, и он залил ее нутро пульсирующими потоками спермы, которые тут же смешались с жгучим медом. Саша билась в конвульсиях под ним, ее внутренности сжимались вокруг его члена с такой силой, что ему стало больно, и она испускала нечленораздельные, хриплые звуки. Они лежали на холодном линолеуме, покрытые липкой, жгучей смесью меда, пота, спермы и крови от царапин. Запах стоял тяжелый, плотный, животный. Спустя несколько минут донесся звонок с урока. Шум приближающихся одноклассников заставил их шевельнуться. — После школы, — с трудом выдохнула Саша, поднимаясь и с трудом натягивая на липкое тело трусы. — В подвале твоего дома. Я нашла у брата веревки и... свечи. Ярослав, все еще не в силах говорить, лишь кивнул. Цикл закрывался. От детских поцелуев за спортзалом они пришли к тому, что уже нельзя было назвать игрой. Это была точка невозврата. И они жаждали пересечь ее. Глава 6: Страхи подвала Подвал был сырым, темным и пахло землей и старыми вещами. Луч фонарика от телефона Саши выхватывал из мрака паутину, стопки журналов и ящики. В центре, на расстеленном старом одеяле, лежали ее «трофеи»: моток грубой синтетической веревки, пара толстых восковых свечей, дешевый кухонный зажигалок и небольшая банка с вазелином. Ярослава била дрожь. Не от холода. От предвкушения. —Разденься, — сказала Саша. Ее голос в подвальном полумраке звучал чуждо и властно. Он послушно скинул с себя всю одежду.Воздух холодными мурашками пробежал по его голой коже. —Ложись. На спину. Когда он лег, Саша взяла веревку. Ее движения были методичными, будто она репетировала это. Она начала с лодыжек. Грубая веревка впивалась в кожу, когда она туго связывала его ноги вместе, оставляя лишь небольшой просвет между ними. Затем она перекинула длинный конец между ног, заставив веревку врезаться в промежность, и притянула его к ногам, зафиксировав внизу. Каждый узел она затягивала с такой силой, что Ярослав чувствовал, как пережимаются сосуды, а в пальцах начинало покалывать. Так же туго она связала его запястья за спиной, а затем соединила эти путы с узлом на ногах, выгнув его тело в напряженную дугу. Он лежал обнаженный, беспомодный, связанный по рукам и ногам, не в силах пошевелиться. — Хорошо, — оценила она свою работу. Потом взяла свечи. — Не двигайся. Она зажгла зажигалкой одну, дала воску немного растопиться, и наклонилась над его грудью. Первая капля раскаленного воска упала прямо на сосок. Ярослав взревел. Боль была острой, точечной и обжигающей. Кожа мгновенно покраснела. Саша не обращала внимания на его крики. Она методично капала ему на грудь, живот, внутреннюю поверхность бедер. Каждая новая капля заставляла его дергаться, но веревки сковывали каждое движение. На его коже быстро образовалась россыпь красных точек и потеков застывающего воска. Боль смешивалась с унижением и дикой, немыслимой эрекцией. Его член, зажатый между бедер и стянутый веревкой, стоял колом, пульсируя. Затем Саша взяла банку с вазелином. Она обильно намазала им его напряженный, пунцовый член, от основания до головки, скользким толстым слоем. —Это не для тебя, — прошептала она. И, не снимая своей юбки, лишь отодвинув трусы в сторону, насадилась на него сверху. Ощущение было сокрушительным. Его член, уже сверхчувствительный от боли и сдавливания, вошел в невероятно тесную, горячую влагу. Но она не двигалась. Она просто сидела на нем, поглотив его полностью, и снова взяла свечу. Теперь она начала капать воск себе. На внутреннюю часть бедер, совсем близко к тому месту, где их тела соединялись. Несколько капель упало на ее лобок. Она всхлипывала от боли, но ее глаза горели мрачным торжеством. Потом она наклонилась вперед, свеча в ее руке оказалась прямо над его лицом. — Открой рот. Он повиновался, зажмурившись. Горячий воск потек ему на язык, обжигая слизистую, прилипая к небу. Вкус был отвратительным и болезненным. Она вылила ему в горло почти половину свечи, прежде чем отвести руку. Только тогда она начала двигаться. Медленно, не поднимаясь, а лишь слегка вращая бедрами, скользя вверх-вниз по его смазанному вазелином стволу. Каждое движение растягивало его кожу под застывшим воском, дергало за веревки, впивающиеся в тело, и швыряло новые волны боли-наслаждения в перегретый мозг. Она управляла им полностью. Он был ее вещью, ее игрушкой для мучений. Его дыхание превратилось в хриплые всхлипы. Предчувствие оргазма, дикое и неизбежное, копилось где-то глубоко внизу, сдавленное веревками и зажатое между ее бедер. Он не мог кончить без ее разрешения. Он мог только терпеть. — Кончай, — наконец прошипела она, ускоряя движения, сама уже близкая к краю. Это было все, что ему было нужно. Его тело, скованное веревками, содрогнулось в немой судороге. Спазмы выжимали из него сперму глубоко внутрь нее. Саша, почувствовав это, издала резкий, отрывистый крик и обмякла на нем, ее собственное тело билось в финальных конвульсиях. Они лежали так в темноте, связанный мальчик и девочка, сидящая на нем. Запах гари, воска, пота и секса висел в сыром воздухе. Саша первой пришла в себя. Она медленно поднялась, с него, оставив его лежать в луже вазелина и спермы. Беззвучно, пальцами, она начала разбирать узлы на веревках. Когда последняя петля ослабла, Ярослав не смог пошевелиться. Его тело онемело, покрытое восковыми коростами и красными полосами от веревок. Саша оделась,поправила юбку. Она посмотрела на него лежащего. —Понедельник. Кабинет биологии. После восьмого урока. — Она сделала паузу. — Я принесу препаровальные иглы и формалин. Она выключила фонарик и поднялась по лестнице, оставив его одного в полной, всепоглощающей темноте. Боль, страх, опустошение — все это растворилось в одном-единственном, ясном чувстве: он был ее. И следующий шаг в эту пропасть был уже предрешен Глава 7: Затухание любви За прошедшие дни что-то изменилось. Может, это была пресыщенность болью и остротой. Может, усталость. А может, в этой грязной подвальной тьме, среди воска и веревок, проросло то, что они не решались назвать, но от чего щемило под ложечкой. В понедельник, когда пустой коридор школьного крыла тонул в косых лучах заходящего солнца, они снова встретились в кабинете биологии. Но вместо препаровальных игл у Саши в руках был только ключ от кабинета. Она молча открыла дверь и пропустила Ярослава вперед. Воздух пах пылью, мелом и формалином. Засушенные насекомые в коробках, скелет в углу, ряды микроскопов под серыми чехлами. Она не подошла к столу. Она подошла к окну, выходящему на закат, и положила ладони на холодное стекло. «Смотри, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Как красиво горит». Ярослав встал рядом. Солнце, огромное и багровое, тонуло в рыжих облаках. Свет заливал парты длинными алыми тенями, касался стеклянных колб, зажигал искры в банках с образцами. Он посмотрел на ее профиль, освещенный этим пожаром. На знакомые веснушки на носу, на ресницы, отбросившие тень на щеку, на не по-детски серьезный, задумчивый изгиб губ. Он вдруг увидел не ту Сашу, что командовала в подвале, а ту, что сидела на первой парте и аккуратно выводила буквы в тетради. «Да, — так же тихо ответил он. — Красиво». Она вздохнула, и ее дыхание записало на стекле мутный круг. «Мне…было страшно. Вчера. После… когда я ушла». Он кивнул,не зная, что сказать. Ему тоже было страшно. Но не того, что она сделает дальше. А того, что это — все, что между ними есть. «Я не хочу…— она запнулась, подбирая слова. — …иголок. Формалина». «Я тоже»,— быстро выдохнул он. Она наконец повернулась к нему. В ее глазах не было прежнего вызова, мрачного огня. Была усталость и какая-то потерянность. «Что мы делали?»— спросила она, и голос ее дрогнул. «Не знаю»,— честно признался Ярослав. Его рука сама потянулась, коснулась ее пальцев, все еще лежащих на стекле. Она не отдернула руку. Она просто смотрела на их почти соприкасающиеся руки в свете заката. «Мне казалось, если будет больнее и страшнее, то… чувства будут сильнее. Настоящее. Не как у всех, — она говорила, глядя в окно. — Но это… это не то». Он молчал. Он понял ее лучше, чем любые слова. Они пытались прыгнуть в пропасть взрослой страсти, чтобы не идти по скучной дороге детской влюбленности. И заблудились. «А что… «то»?» — осторожно спросил он. Она пожала плечами.Потом медленно, будто боясь спугнуть, повернула к нему ладонь. Он взял ее в свою. Ее пальцы были холодными. Он сжал их, чтобы согреть. Они так и стояли у окна, держась за руки, пока солнце не скрылось полностью, и кабинет не погрузился в синие сумерки. Ничего не происходило. Не было жгучего меда, веревок, приказов. Была только тишина, тепло их соединенных ладоней и первый, по-настоящему честный разговор без игр. «Завтра… — начала Саша, и в ее голосе снова появилась неуверенность, но другого рода. — Может, просто погуляем? После школы. По набережной». «Давай», — сказал Ярослав. И впервые за долгое время он улыбнулся. Не хищной, возбужденной улыбкой, а простой, легкой и немного робкой. Она в ответ тоже тронула уголки губ. Это была та самая, давно забытая, стеснительная улыбка. Они вышли из кабинета, когда в школе уже никого не было. Шли по темному коридору, все еще держась за руки. На прощание у выхода она не поцеловала его. Она просто посмотрела в глаза и сказала: «До завтра, Ярослав». Он пошел домой, и в груди у него было странное, новое чувство. Оно не жгло, не обжигало, не сводило с ума. Оно было тихим, теплым и очень, очень большим. Как то закатное небо. Может, это и было «то», что они так безумно искали на самом дне. И оно начиналось не с подвала, а с простого «давай погуляем» в синих сумерках пустого школьного коридора. Глава 8: Ненависть и секс «Просто погуляем» оказалось фальстартом. Тишина и нежность длились ровно до вечера вторника. Что-то щелкнуло в голове у Ярослава. Может, воспоминания о ее власти, о том, как она его связывала. Может, злость от своей слабости в тот момент. А может, просто проснулся тот самый животный задор, который теперь требовал выхода — грубого, простого, без этих дурацких романтичных соплей. Он подкараулил ее в четверг за гаражами, на пустыре, куда она по его же просьбе пришла «поговорить». Разговор получился коротким. — Ну что, интеллигентная наша? — спросил он, перегородив ей дорогу. В его голосе звучала непривычная дерзость. — Нагулялась, дурочка? По ручке подержалась и хватит? Саша смотрела на него с удивлением, которое быстро сменилось настороженностью. —Ярослав, что ты… —Заткнись, — отрезал он, шагнув вплотную. — Хватит тут умничать. Умная из себя строишь, а сама — грязная шлюха, которая на огурце дрочила. Вспомнила? Ее лицо залила краска. Но было видно, что слова бьют точно в цель, задевая что-то глубокое и стыдное. Он воспользовался ее замешательством. Сильной, уже не детской рукой он схватил ее за волосы у затылка и притянул к себе, грубо прижав губы к ее губам. Поцелуй был не поцелуем, а знаком владения — жестким, сокрушающим, с прикусом губы до крови. Она попыталась вырваться, но он был сильнее. — Иди сюда, — прохрипел он, влача ее за волосы к ближайшему старому «Запорожцу», стоявшему на кирпичах. — Покажи, на что ты на самом деле годна, кроме как книжки читать. Он развернул ее и пригнул, заставив нагнуться через пыльный капот машины. Одной рукой продолжая держать ее за волосы, другой он рывком задрал ей юбку. Под ней оказались простые белые хлопковые трусы. Он фыркнул. —Ну конечно, святоша. Сейчас мы это исправим. Резким движением он порвал тонкую ткань трусов и швырнул клочья в сторону. Она вскрикнула, но не от боли, а от унижения. Он расстегнул свою ширинку, даже не снимая джинсы до конца. Его член, возбужденный ее беспомощностью и своей грубостью, был готов. Он не стал ничего смазывать, не стал готовить ее. Он просто приставил головку к ее сухому, неподготовленному входу и, опираясь всем весом, с силой вогнал его внутрь одним мощным толчком. Саша издала резкий, душераздирающий крик от боли. Ее тело сжалось, пытаясь сопротивляться неожиданному и жестокому вторжению. Но Ярослав уже вошел. И начал двигаться. Грубо, глубоко, без ритма, просто выбивая из нее стоны и слезы каждый раз, когда он доставал до самого предела и бился в шейку матки. — Ну что, умная? Хорошо тебе, сука? — рычал он ей в ухо, дергая за волосы в такт своим толчкам. — Где твои веревочки? Где огурчик? А? Кончи на мой член, давай, шлюха! Ее слезы текли по грязному капоту, смешиваясь с пылью. Но постепенно, сквозь боль, ее тело начало предательски откликаться. Стоны стали не только от боли. Ее таз самопроизвольно начал слегка поддаваться навстречу его ударам. Она ненавидела себя за это, но не могла остановить. Унижение, боль и физическое насилие смешивались в какой-то чудовищный коктейль, от которого темнело в глазах и сводило живот. — Да… Ярослав… — вырвался у нее сдавленный стон, когда он особенно грубо ударил в нее, нащупав какой-то чувствительный участок. —Ага, вот и заговорила по-нашему, блядь! — засмеялся он злорадно. — Говори, чья ты? —Твоя… — прошептала она, покорившись, и этот шепот, полный стыда и разврата, взбесил его еще больше. Он вытащил из нее почти полностью и снова с силой всадил. Потом еще и еще, ускоряясь, превращая процесс в чисто животное сношение. Его яйца хлопали по ее промежности. По ее бедрам потекли тонкие струйки крови, смешанные со смазкой. Он чувствовал, как подходит, и, не собираясь ждать ее, судорожно схватил ее за бедра и вогнал в нее в последний раз, замирая в спазме. Он кончил глубоко, заливая ее нутро горячими струями, и уткнулся лбом ей в спину, тяжело дыша. Через несколько секунд он вытащил свой обмякший член и отступил на шаг, смотря, как его сперма вытекает из ее разорванного, покрасневшего входа и стекает по внутренней стороне бедер. Саша медленно сползла с капота на землю. Она сидела на коленях в пыли, не пытаясь закрыть свое растерзанное тело, с опущенной головой. Платье было задрано, на бедрах — следы крови и семени. Ярослав, заправив член в штаны, закурил (пачка была украдена у отца). Он смотрел на нее сверху вниз, чувствуя дикую, первобытную власть. —Вставай, — бросил он окурок. — Умойся. А завтра… — он сделал паузу, наслаждаясь ее покорностью, — завтра будем продолжать. В твоей же квартире. Пока твоя мамка на работе. Я тебе покажу, где настоящий ум. Он развернулся и пошел прочь, оставив ее сидеть одну в сумерках среди ржавых железяк. Границы были не просто стерты. Они были растоптаны. И теперь в их отношениях осталось только одно — грубая, похабная сила одного и раздавленная, податливая покорность другой. Глава 9: Жертва и зверь Девятый час в квартире Ярика начался не со слов, а с действия. Когда Саша переступила порог, он молча схватил ее за горло и прижал к прихожей стене. Воздух с хрипом вырвался из ее легких. — Вчерашняя уборка — говно, — прошипел он ей в лицо. — Сегодня будешь мыть всё. Своим ртом. Поняла, мразь? Он проволок ее в ванную. Пол был покрыт засохшими пятнами. Ярик пнул ее под колени, заставив упасть на кафель. Его рука вцепилась в ее волосы, пригибая лицо к полу. — Начинай лизать. Всю эту грязь. До блеска. Ее язык скользнул по холодному кафелю, слизывая следы вчерашнего свидания. Соль пота, горечь засохших выделений. Она давилась, но не останавливалась. Он стоял над ней, расстегивая ширинку. — Открывай пасть. Шире. Когда она послушно открыла рот, он вставил ей между зубов ручку от швабры. Дерево стукнуло о зубы. —Кусай. Выронишь — сломаю челюсть. С этой ручкой во рту, не в силах говорить или кричать, она продолжала лизать пол. А он начал использовать ее. Стоя сзади, он входил в ее анальное отверстие без смазки, одним резким, разрывающим движением. Ее тело вздрогнуло, из горла вырвался приглушенный стон, но челюсти, стиснутые на ручке, не разжались. Он двигался в ней медленно и жестоко, растягивая неподготовленное мышечное кольцо, наслаждаясь каждым ее содроганием. Его рука тянула ее за волосы, заставляя выгибать спину, принимая его еще глубже. — Вот твое место, — рычал он. — На полу. В грязи. Ты — тупая, дырявая вещь. Никаких тебе умных книжек. Только это. Он сменил позу, заставив ее встать на четвереньки, и продолжил с тем же остервенением, чередуя анальный и вагинальный входы. Каждый переход был новым ударом, новым унижением. Его слова лились потоком — грязные, унизительные, стирающие последние следы ее личности до состояния послушной, дрожащей плоти. Затем он перетащил ее на кухню. Привязал ее руки за спиной к ножке тяжелого стола. Ноги раздвинул и пристегнул ремнями к ручкам шкафов. Она висела почти в воздухе, полностью открытая, с онемевшими от усталости челюстями. — Теперь экзамен, — сказал он, доставая из морозилки запотевшую бутылку. Он начал с того, что вылил ледяную воду ей на грудь и живот. Она забилась в истерике от шока. Потом приложил кубики льда к самым чувствительным местам, держал, пока кожа не краснела и не немела. Чередовал лед с горячими восковыми каплями от свечи, которую держал в другой руке. Ее тело металось в конвульсиях, но крепления держали намертво. Когда пределы терпения были достигнуты, он освободил одну ее ногу, перекинул ее через свое плечо и вошел в нее снова, стоя. Движения были резкими, короткими, будто он забивал кол. Он смотрел, как дергается ее связанное тело, как по ее коже бегут мурашки от контраста температур, как в ее глазах тускнеет последний проблеск осознания. Он довел ее до немого, беззвучного оргазма, который больше походил на припадок. Только тогда кончил сам, глубоко, оставляя новые следы внутри и снаружи. Развязав ее, он позволил ей рухнуть на кафельный пол. Она лежала, не в силах пошевелиться, покрытая воском, водой и синяками. — Завтра, — сказал он, наступая ногой на ее распущенные волосы, — ты придешь снова. И начнем с самого начала. Ты теперь вещь. Моя вещь. Твое мнение, твои мысли, твоя “умность” — все это вытекло из тебя вместе со всем остальным. Осталось только тело, которое слушается. Поняла? Она не ответила. Она не могла. Она лишь смотрела в одну точку на потолке, а по щеке у нее медленно текла слеза, смешиваясь с грязью на лице. Но даже эта слеза казалась уже просто физиологической реакцией, рефлексом. Личности, способной чувствовать унижение, здесь больше не было. Глава 10: Конец ненависти и любви Последний вечер в квартире Ярика был другим. Не было грубых команд, ледяной воды или веревок. Когда Саша вошла, в прихожей горел только один светильник, отбрасывающий мягкие тени. Она стояла, ожидая привычного насилия, но оно не последовало. Ярик молча взял ее за руку и повел в гостиную. На полу лежали подушки и покрывало. На низком столике стояли два бокала с темным соком. —Садись, — сказал он, и в его голосе не было привычной жесткости. Она села, сбитая с толку. Он опустился рядом, но не набросился. Он смотрел на ее лицо, на синяк под глазом, оставшийся с прошлого раза, и его пальцы сами потянулись к нему, коснулись кожи нежно, почти с сожалением. —Болит? — тихо спросил он. Она не ответила, только смотрела на него широко открытыми глазами. Он наклонился и коснулся губами этого синяка. Поцелуй был легким, как дуновение. Потом его губы скользнули к ее губам. Но это не был тот грубый, захватнический поцелуй, к которому она привыкла. Он был медленным, исследующим, почти стеснительным. Он просил разрешения, а не брал силой. Ее тело, зажатое в ожидании боли, постепенно начало расслабляться. Ее губы сами приоткрылись в ответ. Он обнял ее за талию, притянул ближе, и они поцеловались снова, уже глубже. Его язык коснулся ее языка нежно, без агрессии. Это был первый поцелуй за все время, который был похож на поцелуй. Он начал раздевать ее, но не рвал одежду. Касания его пальцев были медленными, почти благоговейными. Он снимал с нее ночную рубашку, целуя каждую новую открывшуюся часть кожи: ключицу, плечо, изгиб между грудями. Она вздрогнула, когда его губы коснулись соска, но это была не боль, а новая, щекочущая волна. — Ложись, — прошептал он, и его голос звучал хрипло, но мягко. Он уложил ее на покрывало и лег рядом, продолжая целовать. Его ладони скользили по ее бокам, бедрам, но не хватали и не оставляли синяков. Они ласкали. Он целовал ее живот, внутреннюю поверхность бедер, заставляя ее вздрагивать от неожиданной нежности. Каждое прикосновение было вопросом, и каждое ее содрогание — ответом. Когда он наконец вошел в нее, это было медленно, плавно, давая ее телу привыкнуть. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде не было прежнего презрения. Было что-то другое. Что-то глубокое и запутанное. Он начал двигаться, и эти движения были не ударами, а волнами. Глубокими, накатывающими, уносящими. Он менял позы, но теперь это был не циничный показ владения. Он переворачивал ее на бок, прижимал к себе сзади, обнимая за грудь, и шептал что-то на ухо, целовал шею. Потом сажал ее на себя, позволяя ей самой задавать ритм, и смотрел снизу вверх, его руки мягко лежали на ее бедрах, направляя, но не принуждая. Все было тихо. Не было грязных ругательств, похабных приказов. Были только их прерывистые дыхания, шепот кожи о кожу и тихие стоны, которые теперь рождались не от боли, а от нарастающего, совсем другого чувства. Он довел ее до оргазма, не торопясь, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг него в долгих, сладких спазмах. И только тогда позволил себе кончить, прижавшись лбом к ее плечу и издав долгий, сдавленный стон. Они лежали, переплетенные, в тишине. Он не отстранился сразу. Он продолжал держать ее, его рука рисовала круги на ее спине. Через какое-то время он прошептал: —Все. Том закончен. Она подняла на него глаза, не понимая. —Ты свободна, — сказал он, глядя в потолок. — Игра закончена. Все сценарии отыграны. От жестокости до… этого. Он повернулся к ней, и в его глазах была странная, взрослая усталость. —Больше я тебя не трону. Не позову. Можешь забыть этот адрес и все, что здесь было. Он встал, накинул халат и подошел к окну, отвернувшись. Саша лежала, ошеломленная. Ее тело, еще хранящее тепло его ласк и следы прошлых жестокостей, не понимало, что происходит. Освобождение? Или это было самым страшным наказанием — лишиться даже этой извращенной, но привычной реальности? Она медленно надела свою порванную когда-то одежду, не сводя с него глаз. Он так и не обернулся. На пороге она задержалась. —Почему? — выдохнула она первый вопрос за весь вечер. Он пожал плечами, все еще глядя в ночное окно. —Потому что кончилась фантазия. Потому что даже в самой грязной игре есть последний уровень. Мы его прошли. Или… — он обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то, что она видела в самом начале, давно, за спортзалом. Что-то похожее на растерянность. — Или потому что «просто погулять» в тот раз… это было не так уж и плохо. Он снова отвернулся. Она вышла, тихо прикрыв дверь. На улице был холодный предрассветный воздух. Она шла, не чувствуя тела. Внутри была пустота. Но не та, что от унижения. Другая. Как после окончания очень длинной, очень тяжелой, очень важной книги, которую больше никогда не откроешь. Первый том их общей истории был завершен. И последняя страница в нем оказалась не самой жестокой, а самой непонятной. Потому что она пахла не болью, не спермой и не кровью. Она пахла тишиной. И нежностью, которая пришла слишком поздно и не туда.