Том 2

Том 2 глава 1 Лишение чувств Свобода оказалась дерьмовой. Скучной, пресной и безвкусной, как каша без соли. После той ночи, где Ярик вдруг стал нежным, Саша ходила как вареная. Её тело, привыкшее к регулярным, жёстким встряскам, бунтовало. Между ног стояла ноющая, влажная пустота, которая сводила с ума. Она сидела на уроках, скрестив ноги, и тихонько терлась о край стула, вспоминая, как он входил в неё в последний раз – не резко, а медленно, до самого конца, заставляя её чувствовать каждую прожилку. В голове крутилась одна мысль: «Хочу ещё». Ярик делал вид, что её не существует. Ходил мимо, не глядя. А она смотрела. Следила, как мышцы на его спине играют под рубашкой, когда он наклоняется. Запоминала, как сидят на нём джинсы, обтягивая узкие бёдра и округлость ягодиц. Он думал, что игнорирует её, а он только подливал масла в огонь. Каждый его холодный взгляд заставлял её киску внутри сжиматься от обиды и желания. Она мечтала, чтобы он просто толкнул её в ближайший туалет, прижал к кафельной стене и трахнул, как раньше, быстро, грубо, без лишних слов. Но он молчал. И это было хуже. Она не выдержала через неделю. Выследила, что он тусуется в старой котельной на задворках гаражей. Подождала, пока он уйдёт, и пролезла внутрь. Пахло пылью, металлом и им. В углу валялась его майка. Она сунула в неё лицо, глубоко вдохнула терпкий запах его пота, смешанный с чем-то мужским, и у неё сразу же намокли трусики. Там же, на полу, были свежие царапины – он явно вымещал здесь энергию. Энергию, которую раньше тратил на неё. Вечером, в своей комнате, она не смогла терпеть. Скинула трусы, залезла пальцами в уже мокрую щель и начала теребить свой клитор, глядя в потолок и представляя его. Не того нежного Ярика с последней ночи, а прежнего – жестокого, властного. Представляла, как он заходит в котельную и видит её тут. Как его глаза темнеют. Как он молча подходит, хватает её за волосы, заставляет встать на колени перед ним. Как расстёгивает ширинку, и оттуда вываливается его уже твёрдый, толстый член, налитый кровью и бьющийся в такс её пульсу. Как она берёт его в рот, чувствуя солоноватый вкус кожи, и он начинает грубо двигать её головой, ускоряясь, пока не кончает ей в глотку тёплой, густой спермой. Оргазм накатил на неё быстро и сильно, заставив выгнуться дугой и глухо застонать в подушку. Она лежала, вся мокрая и довольная, и поняла: хватит ждать. Он не придёт. Значит, придёт она. На следующий день после уроков она пошла в котельную. Надела под юбку только тонкие шёлковые трусики, которые почти ничего не скрывали. Он был там. Стоял у окна, спиной. Услышав шаги, он обернулся. В его глазах мелькнуло удивление, а потом что-то знакомое и дикое. — Убирайся, — хрипло сказал он, но сам не двинулся с места. Саша не стала ничего говорить. Она подошла вплотную, взяла его руку и приложила себе между ног, прямо к тому влажному пятну на шёлке. —Вот что ты со мной сделал, — выдохнула она. — Ты довёл. А теперь бросил. Нечестно. Его пальцы сжались через ткань, нащупывая её горячую, вздувшуюся плоть. Он дышал, как загнанный зверь. —Я сказал, всё кончено. — Кончится, когда я так скажу, — парировала она и, не отпуская его руку, потянулась другой к его ширинке. Нащупала твёрдый, огромный бугор. Расстегнула. Вытащила его член. Он был горячим и тяжёлым в её руке. — А сейчас… мне нужно, чтобы ты заткнул мне эту дырку. Потому что без твоего члена там слишком пусто. Он не стал больше сопротивляться. С рычанием прижал её к холодной бетонной стене, стащил с неё трусики одним рывком и, не целясь, без прелюдий, вогнал в неё свой член одним долгим, резким толчком. Саша вскрикнула от боли-наслаждения, обвила его ногами за спину. Он начал двигаться, не сдерживаясь, как дикарь, каждый толчок бил в самую её сердцевину, заставляя кричать. Это было то, чего она хотела. Грубо, по-животному, без нежностей. Он трахал её, как вещь, а она стонала от счастья, царапая ему спину. Когда он кончил, выплеснув в неё горячую сперму, он прислонился лбом к стене над её плечом, тяжело дыша. —Ненавижу тебя, — прошипел он. —Знаю, — ухмыльнулась она, чувствуя, как его сперма вытекает по её ногам. — Но кончать будешь только в меня. Потому что второй том только начался. И главная роль в нём теперь у меня. ТОМ ВТОРОЙ. ГЛАВА 2. 1. Он вытащил из неё свой член с влажным, негромким звуком. Капли спермы и её смазки тут же потекли по её внутренней стороне бедра тёплыми, липкими струйками. Ярик отступил, глядя на неё с выражением глубокого, почти шокированного отвращения к самому себе, будто только сейчас осознал масштаб срыва. Он молча застегнул ширинку, повернулся и направился к выходу, его спина была напряжена, как струна. Казалось, он вот-вот лопнет. — Завтра, после шестого урока, — бросила ему вдогонку Саша, не двигаясь с места, опираясь о холодную стену. Её ноги слабо дрожали, между ног пульсировало приятной, глубокой болью. Она чувствовала себя опустошённой до дна и абсолютно победившей. — Старый подвал за спортивным залом. Не задерживайся. Он не обернулся, не сказал ни слова. Только ржавая дверь грохнула за ним, заглушая его шаги. Саша медленно сползла по стене на пол, ощущая леденящую сырость бетона под голой кожей. Она провела ладонью по липкой внутренней поверхности бёдер, поднесла пальцы к лицу. Запах был резким, животным, смесью его солоноватой спермы и её собственной, возбуждённой смазки. Уголки её губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Это был запах её власти. Запах того, что он снова сломался. Весь следующий день прошёл в сладком, мучительном предвкушении. На уроке математики она сидела, плотно сжав бёдра, и представляла его там, в промозглом подвале. Ждёт ли? Кипит от злости? Или, может, так же, как и она, не находит себе места, чувствуя знакомый зуд под кожей? От одной этой мысли у неё снова стало тепло и влажно между ног. Она опоздала нарочно, позволив себе задержаться на десять лишних минут, растягивая момент. Когда она наконец спустилась по шатким, скрипучим ступенькам в подвальное полумгло, пахнущее сыростью и хлоркой от соседнего бассейна, он уже был там. Стоял в самом дальнем углу, спиной к входу, плечи неестественно напряжены. Он не курил, но его поза выдавала состояние взведённой до предела пружины. На её шаги он обернулся. Лицо его было скрыто тенью, но по резкому, отрывистому движению головы было ясно — он на грани. — Думал, передумала, — его голос прозвучал хрипло и глухо, будто он долго не разговаривал. —Я всегда прихожу, когда мне что-то нужно, — парировала она, медленно приближаясь. Её взгляд скользнул вниз, к его джинсам. Материя в районе ширинки была слегка натянута. Она уловила его взгляд на своих голых коленках под короткой школьной юбкой. — А мне нужно продолжение. Хочу, чтобы ты снова меня трахнул. — С меня хватит, — пробурчал он, но глаза его не отрывались от её ног, поднимаясь выше, к краю юбки. —Врёшь, — просто констатировала Саша. Она подошла так близко, что почувствовала исходящее от него тепло и напряжение. Её рука опустилась, ладонь легла на выпуклость в его джинсах. Под тканью уже нащупывалась твёрдая, налитая кровью плотность. — Он со мной не согласен. Он уже скучает по тому, как его обхватывает моя киска. Он резко, почти болезненно схватил её за запястье, сжимая так, что кости хрустнули. —Хватит, — прошипел он сквозь зубы. —Или сделай мне больно, или трахни, — выдохнула она, её губы оказались в сантиметре от его. Дыхание смешалось. — Выбирай. 2. Он выбрал второе. Резко, с силой развернул её, пригнул вперёд, упёр её локти в покрытую пылью и паутиной старую полку для инвентаря. Край её юбки задрался на спину. Трусиков под ней не было — она их нарочно не надела. —Сама поленилась снять? — с призвуком старой, знакомой издёвки прошипел он ей в ухо, одной рукой расстёгивая свою ширинку. —Знала, что ты это сделаешь за меня, — бросила она через плечо, и в её голосе прозвучала новая, дерзкая нота. Он вошёл сзади не сразу, а после короткой паузы, будто всё ещё боролся с собой. Но когда вошёл, то не резко, а медленно, почти с неохотой, вынимая почти полностью и снова вгоняя. Это была изощрённая пытка. Её тело жаждало грубости, ярости, а он методично, с ледяной точностью растягивал процесс, заставляя её чувствовать каждый сантиметр, каждую пульсацию внутри себя. —Давай же, — застонала она, пытаясь оттолкнуться от полки и двигаться навстречу. —Тихо, — приказал он, и его ладонь со звонким шлепком опустилась на её ягодицу. Звук был поразительно громким в гулкой пустоте подвала. — Терпи. Ты сама этого хотела. Вот и получай. Он продолжал ещё долго, с почти механическим равнодушием, будто выполнял какую-то неприятную обязанность. А она глотала стоны, кусала губу до крови, чувствуя, как её клитор разбухает и ноет, требуя хоть какого-то внимания, но она не смела дотронуться сама — это было бы поражением. —Кончай уже, пожалуйста, — взмолилась она наконец, когда терпеть стало невмоготу, и её ноги начали подкашиваться. —Проси, — коротко бросил он, не меняя ритма. —Ярик… прошу. Кончи в меня. Сейчас же. Только тогда он сбросил маску контроля. Его движения стали резкими, короткими, порывистыми. Дыхание сорвалось, превратившись в прерывистые, хриплые выдохи. Он вдавил её в полку всем весом, издал низкий, сдавленный стон, и она почувствовала внутри себя знакомый тёплый всплеск. Потом он просто отстранился, вытащил из неё свой уже мягкий член и, отвернувшись, стал приводить себя в порядок. Саша осталась стоять, опираясь о полку, дрожащими руками поправляя сползшую юбку. Оттуда, из глубины, по ногам снова потекла липкая смесь. —Завтра? — спросила она, не оборачиваясь, глядя в тёмный угол подвала. —Не знаю, — глухо отозвался он. —Будешь, — она повернула голову и посмотрела на него через плечо. В её глазах горела не детская наглость, а холодная, взрослая уверенность. — Потому что твоё тело уже привыкло. И потому что я знаю, где ты живёшь. Если понадобится, приду и разбужу тебя ночью. Представь, что скажет твоя мама, если зайдёт и увидит меня на твоих коленях с твоим членом во рту. Он медленно повернулся, смерив её долгим, оценивающим взглядом. В нём бушевало привычное раздражение, злость, но сквозь них пробивалось что-то новое — озадаченность, а может быть, и тень уважения. —Шантажируешь? —Нет. Просто информирую о возможных последствиях. Он ничего не ответил, лишь резко фыркнул, словно отгоняя назойливую мысль, и тяжёлыми шагами направился к выходу. Саша осталась одна в сгущающихся сумерках подвала. Она опустила руку под юбку, засунула два пальца внутрь себя, ещё тёплых и влажных от него, вытащила их, обмазанные густой смесью, и медленно, с демонстративным наслаждением облизала. Вкус был горьковато-солёный, с металлическим привкусом. Вкус одержанной верхушки в их извращённой войне. Она знала — он вернётся. Он уже не мог иначе. И следующий ход она тоже продумает заранее. ТОМ ВТОРОЙ. ГЛАВА 3. ДЫМ. 1. Савелий и Ярик иногда болтали у спортзала после уроков. Не дружили крепко, но могли потрещать о новых играх или похабно пошутить про какую-нибудь училку. Савелий был нормальным парнем, не подкаблучник и не сплетник. Просто один из многих. Семён же всегда где-то рядом с Яриком вертелся — не навязчиво, но постоянно, как прилипчивая муха. Ярик его терпел, потому что Семён был безобидным и иногда полезным — мог дать списать или купить жвачку. Они были знакомы, и всё. Так, компания. А Саша была тупым изгоем. Её все игнорировали. Не потому что злые, а потому что с ней было скучно и неинтересно. Она молчала, смотрела в окно, на уроках отвечала тихо и невнятно. Даже насмехаться над ней никто не пытался — не было смысла. Она была пустотой. Серым пятном на фоне школьной жизни. Поэтому, когда Савелий и Семён, срезая путь через гаражи «Металлиста», увидели эту самую пустоту, выходящую из котельной, мир перевернулся. Она шла не своей обычной шаркающей походкой, а как пьяная, волоча ноги. Лицо раскраснелось, волосы в липких прядях на лбу. И самое главное — на её светлых колготках ниже короткой юбки были тёмные, влажные разводы. Стекающие по внутренней стороне бедра. Они оба замерли, спрятавшись за углом гаража. — Ты это видел? — прошептал Семён, глаза у него стали круглыми. —Вижу, — коротко бросил Савелий. Его мозг, привыкший к простым схемам, отказывался это обрабатывать. Саша? Та самая Саша-тихоня? От неё всегда пахло пылью и библиотекой. А сейчас от неё несло чем-то резким, животным, что он узнавал по смутным воспоминаниям из порно. И тут же, через пару минут, из той же двери вышел Ярик. Спокойный, ровный, лишь чуть потрёпанный. Он поправил куртку и пошёл своей обычной уверенной походкой, даже не оглянувшись. Ярик. Его приятель. И эта пустота в юбке. —Бля… — выругался Савелий уже громче. — Так вот куда он пропадает. —Они что… там… — Семён не мог выговорить слово. —А хуй его знает, — сказал Савелий, но по его лицу было видно, что он всё прекрасно понял. И его это задело. Не потому что он заботился о Саше. А потому что это нарушало порядок вещей. Ярик, который мог с кем угодно, трахал это… это ничто. Это было странно. И по-своему круто. И мерзко одновременно. 2. На следующий день в школе атмосфера вокруг Саши изменилась. Она этого не понимала, но её игнорирование перестало быть нейтральным. Теперь это было осознанным. Савелий, проходя мимо, бросил на неё быстрый, пристальный взгляд — с ног до головы, задержавшись на юбке. И фыркнул. Тихий, презрительный звук. Семён же просто пялился на неё, как на пришельца, широко раскрыв глаза. Ярик всё заметил. Он видел, как Савелий смотрит на Сашу. И в столовой, когда Савелий, проходя мимо их столика (где Ярик сидел один), негромко бросил своему другу: «Видимо, у некоторых вкус на помойке», — Ярик встал. Он не подошёл. Он просто встал. И посмотрел на Савелия. Молча. Взгляд был не злой, не яростный. Он был пустым и очень, очень холодным. Таким, от которого по спине бегут мурашки. Савелий, встретившись с ним глазами, сглотнул и отвёл взгляд, поспешно уходя. Но Семён был не так умен. На большой перемене он, набравшись смелости, подошёл к Ярику у окна. —Ярик, слушай… мы вчера… — он запинался. Ярик медленно повернул к нему голову.Ждал. —Мы видели… Сашу. Оттуда. — Семён мотнул головой в сторону окон, за которыми угадывались гаражи. — Ты с ней… это правда? Ярик несколько секунд молча смотрел на него. Потом очень тихо, чтобы слышал только Семён, спросил: —И? —Ну… она же… — Семён покраснел, не зная, как выразиться. —Она что? — голос Ярика стал ещё тише, почти шёпотом. —Да она же тупая… изгой… — выпалил наконец Семён. Ярик не ударил его. Он даже не пошевелился. Но что-то в его лице изменилось. Стало каменным и абсолютно чужим. —Заткнись, — сказал Ярик без интонации. — И запомни. Если я ещё раз услышу от кого угодно, что ты открывал рот, чтобы обсудить её, я сам сделаю тебя изгоем. Настоящим. Понял? Семён побледнел и кивнул, отступая. Но семя было брошено. Шёпот о том, что Ярик и Саша-изгой — это «что-то там», пошёл по школе. И теперь на Сашу смотрели не как на пустое место, а как на место, которое кто-то занял. И это вызывало гадливое любопытство. 3. Встреча в подвале в тот день была жестокой. Ярик вошёл первым, лицо его было маской холодной ярости. Как только Саша спустилась, он, не говоря ни слова, схватил её за горло и прижал к сырой стене. Не сильно, чтобы задушить, но так, чтобы перехватывало дыхание. —Из-за тебя, — прошипел он, и его глаза горели в полумраке. — Из-за твоих тупых выходок теперь об этом знают. Все. —А тебе стыдно? — хрипло выдохнула она, её руки беспомощно обхватили его запястье. — Стыдно, что тебя поймали с таким убожеством, как я? —Заткнись, — он тряхнул её, и голова её ударилась о бетон. — Ты и есть убожество. И теперь я запачкался им навечно. Он отпустил её горло, схватил за волосы и потащил в самый тёмный угол, где валялись сломанные маты. Он не стал раздевать её. Он рванул юбку вверх, порвал колготки и трусы одним движением. Он был груб, точен и безжалостен. Он вошёл в неё сзади без прелюдии, без смазки, причиняя боль. Это был не секс. Это было наказание. Наказание за то, что она существует. За то, что её увидели. За то, что из-за неё его идеальный, контролируемый мир дал трещину. — Кричи, — приказал он, двигаясь резкими, рваными толчками. — Пусть слышат, если кто там. Пусть все знают, какую дрянь я трахаю. Тупую, никчёмную дрянь, которая годится только для этого. И она кричала. Но не от боли. Она кричала от того, что его слова были правдой. Она и была дрянью. И это было место, где она наконец обретала хоть какую-то форму, хоть какое-то значение. Её тело, преданное и униженное, отвечало ему дикими, предательскими спазмами. Когда он кончил, изливая в неё свою ярость, она тоже достигла оргазма — тихого, горького, содрогающего её изнутри. Он вытащил член. Сперма с каплями крови потекла у неё по ногам, пачкая рваные колготки. Он посмотрел на это, и на его лице на миг появилось что-то, похожее на отвращение к самому себе. Потом он просто отвернулся. Саша сползла на грязный пол, обхватив себя за плечи. —Теперь мы оба дрянь, — прошептала она в пустоту. — И все это знают. Он не ответил. Он просто стоял, спиной к ней, и смотрел в темноту. В его молчании не было силы. Было поражение. Они погрузились в эту грязь вместе. И выхода из неё уже не было. . ТОМ ВТОРОЙ. ГЛАВА 4. ПЛЁНКА. 1. Семён и Ярик были друзьями по школе. Не лучшими друзьями, но теми, с кем можно было пройтись по коридору, перекинуться парой слов на перемене, иногда вместе выйти после уроков. Они были из одного круга — не звезды, но и не изгои. Семён ценил в Ярике его спокойную, несуетную уверенность. Тот никогда не лебезил, не старался понравиться, и это вызывало уважение. Поэтому, когда Семён стал замечать странности, его это насторожило. Сначала это были просто мелочи. Ярик мог задуматься посреди разговора, его взгляд становился отсутствующим, будто он слышал что-то, чего не слышал никто другой. Потом Семён начал замечать, что Ярик всё чаще исчезает после последнего урока. Исчезал не просто так, а целенаправленно, с каким-то напряжённым, почти одержимым видом. А потом был тот случайный вечер, когда Семён, возвращаясь от репетитора, решил срезать путь через гаражи «Металлиста». Он услышал приглушённые звуки. Не крики, а что-то другое — прерывистое дыхание, шёпот, стон. Из трещины в стене котельной пробивался тусклый свет. Любопытство перевесило осторожность. Он подкрался и заглянул внутрь через выбитое оконце. То, что он увидел, на секунду показалось ему галлюцинацией. Ярик. Его друг. И та самая Саша, серая, незаметная Саша, на которую в классе никто не обращал внимания. Они были не просто вместе. Это был акт насилия, жестокости, но и... какой-то невероятной, пугающей близости. Ярик не просто причинял боль. Он что-то выпытывал, требовал, а она... она не сопротивлялась. В её покорности была какая-то своя, извращённая сила. Семён отпрянул от окна, сердце колотилось где-то в горле. Он не испугался. Он почувствовал глухую, ледяную тревогу. С его другом творилось что-то неправильное. Что-то, что его ломало изнутри. 2. Семён ничего не сказал Ярику на следующий день. Он молча наблюдал. И видел, как Саша всё больше уходит в себя. Как на её руках появляются синяки и царапины, которые она неловко прячет под длинными рукавами. Как её глаза становятся пустыми, стеклянными. А Ярик... Ярик становился только хуже. Он был на грани срыва, и Семён чувствовал это кожей. Он не хотел сдавать друга. Не хотел делать из этого историю. Но он не мог просто стоять и смотреть. Нужны были доказательства. Не чтобы шантажировать, а чтобы достучаться. Чтобы показать Ярику со стороны то, что он творит. Может быть, тогда он одумается. Идея с камерой пришла сама собой. Маленькая, на клипсе, купленная на карманные деньги. Он установил её в котельной на следующий день, зная, что Ярик, скорее всего, придёт туда снова. Это было не подло. Это было отчаяние. Когда он забрал камеру и посмотрел запись, его стошнило. Не от самого секса. От выражения лиц. От того, как Ярик, его друг, смотрел на Сашу — не с ненавистью, а с каким-то болезненным, голодным обожанием. И как она смотрела в ответ — с полным, абсолютным принятием. Это была не игра. Это была система. И она засасывала их обоих на дно. 3. Семён встретился с Яриком после уроков у школы. Он был бледен. —Ярик, нам нужно поговорить. Серьёзно. —О чём? — Ярик выглядел усталым и раздражённым. —О котельной. О Саше. Лицо Ярика стало каменным. —Не твоё дело. —Я сделал его своим, — голос Семёна дрогнул. Он достал телефон. — Я там был. И я всё снял. Он включил запись. Не показывал, просто дал послушать. Хватило нескольких секунд — прерывистого дыхания, сдавленного стона Саши, хриплого шёпота Ярика: «Всё моё... всё...». Ярик выхватил телефон из его рук и швырнул об асфальт. Экран треснул, но запись, конечно, осталась в облаке. —Ты сука, — прошипел Ярик, его глаза горели чистым, неразбавленным бешенством. — Ты что, подглядывал? —Я пытался понять! — крикнул в ответ Семён, впервые за долгое время повысив голос. — Я пытался понять, что с тобой происходит! Ты же себя гробишь! И её гробишь! Ты видел её последнее время? Она как зомби! — Она такая, какой я её сделал! И какой она хочет быть! Ты ничего не понимаешь! —Я понимаю, что это пиздец! — Семён схватил Ярика за куртку. — И это должно прекратиться. Я не пойду ни к кому. Но если ты не прекратишь... если с ней что-то случится... я использую это. Чтобы остановить тебя. Ярик отшатнулся, как от удара. Он смотрел на Семёна, и в его взгляде ярость постепенно сменялась чем-то вроде растерянного ужаса. Он увидел себя со стороны. Увидел через глаза друга. И это было, наверное, страшнее любого наказания. — Убери эту камеру, — наконец выдавил он. —Она уже не там. И запись у меня. Она будет храниться, пока ты не одумаешься. Это не шантаж. Это... страховка. Ярик медленно кивнул, опустив голову. Он не стал спорить. Не стал угрожать. Он просто развернулся и пошёл прочь, ссутулившись, каким Семён никогда его не видел. 4. Саша почувствовала перемену сразу. Ярик не исчез, но дистанция между ними стала непреодолимой. Он смотрел на неё теперь с каким-то новым выражением — не с желаньем, а с мучительной виной и страхом. Он больше не искал её, не провоцировал. Их игра остановилась. Сначала она не могла понять почему. Потом увидела, как Ярик разговаривает с Семёном. Разговор был напряжённым, тихим. И Семён смотрел не на Ярика, а на неё. Его взгляд был не любопытным, а... серьёзным. Почти печальным. В тот миг она всё поняла. Он знал. Кто-то знал. И этот кто-то вмешался. Тишина, которая наступила, была другой. Не мирной, а выжженной. Она ходила по школе, чувствуя на себе этот тяжёлый, знающий взгляд Семёна. Он не осуждал. Он наблюдал. И в этом наблюдении была какая-то странная, чужая забота. Не о ней. О Ярике. Но через неё. Однажды после уроков Семён остановил её у выхода. Не Ярик — Семён. —Ты в порядке? — спросил он просто. Без улыбки, без подтекста. Она посмотрела на него,ничего не понимая, и кивнула. —Хорошо, — сказал он. И после паузы добавил: — Если что... если станет совсем плохо... можешь ко мне подойти. Не как к другу. Как к... — он искал слово, — как к нейтральной стороне. Он не стал ждать ответа и ушёл. Саша осталась стоять. В её опустошённом мире появилась новая фигура. Не враг. Не друг. Страж. Который, сам того не желая, стал хранителем их грязной, страшной тайны и тем, кто поставил на ней точку. Или многоточие. Пока что — точку. . Том 2. Глава 5. Холодная война в «Металлисте» Тишина после их последней встречи висела в воздухе не тяжёлым грузом, а токсичным, едким туманом. Семён ненавидел эту тишину. Ненавидел гаражный кооператив «Металлист», эти кривые ржавые коробки, этот запах мазута и старого железа. Но больше всего он ненавидел то, что теперь вынужден был здесь крутиться, как проклятый. Его ноутбук, с его драгоценным, идиотским файлом, казался теперь не инструментом спасения, а ядром, привязанным к его ноге. Он чувствовал себя не хранителем тайны, а дворником, которого заставили убирать чужую блевотину, да ещё и без перчаток. А Ярик… Ярик был ходячим укором, превратившимся в мямлю. Семён ловил на себе его взгляд в школе – не яростный, а какой-то мокрый, утробный, полный немого вопроса: «Ну что, доволен?». Чёрт, да он не доволен! Он хотел, чтобы Ярик одумался, нахмурился, сказал «спасибо, кореш, вытащил из дерьма», и пошёл бы играть в футбол, как нормальный человек. А не чтобы он ходил, как привидение, и делал вид, что Семён – какой-то надзиратель из его кошмара. Это вызывало не сочувствие, а жгучую, белую злость. Тупая, истеричная тварь, – думал Семён, наблюдая, как Ярик пялится в стену на уроке истории. – Сам вляпался, а теперь на меня косо смотрит, будто я его в это втянул. Но королевой этого цирка, истинным исчадием ада в потрёпанных кедах, была, конечно, Саша. Если Ярик был мокрой тряпкой, то она – лезвием бритвы, застрявшим в щели. Её ненависть была не пассивной. Она была хищной, тихой и методичной. Она не смотрела на него с укором. Она его сканировала. Взгляд её пустых, светлых глаз скользил по нему на переменах, будто она оценивала его на предмет слабых мест: куда лучше ткнуть, чтобы закричал. Именно этот взгляд и встретил его у трансформаторной будки, когда он, заложив привычный маршрут, попытался проскочить к выходу из кооператива. Она вышла из-за угла, словно материализовалась из ржавчины и тени. Не «Семён». Просто жёсткий, отрывистый выдох, привлекающий внимание. Он остановился, сжав зубы. По спине пробежал не страх, а острое, брезгливое раздражение. –Чего тебе? – его голос прозвучал грубее, чем он планировал. –Он сломался, – констатировала она. Никаких приветствий. Никаких эмоций. Констатация факта, как диагноз смертельной болезни. – Твоими руками. Поздравляю. Внутри у Семёна что-то ёкнуло от злости. –Я не ломал, я останавливал! Вы оба сами, добровольно, в этом дерьме по уши! Я просто… –…просто сунул свой длинный, чистенький нос туда, куда тебя не просили, – закончила она за него. Её губы даже не дрогнули. – И теперь у тебя в руках наша «грязь». Удобно, да? Чувствуешь себя важным? Хозяином положения? – Да пошла ты! – вырвалось у Семёна. Он шагнул вперёд. – Я пытался ему помочь! А ты… ты просто больная на голову, которой нравится, когда её… Он не договорил. Не потому что испугался, а потому что увидел в её глазах не вспышку обиды, а холодный, расчётливый интерес. Как будто он сказал именно то, что ей нужно было услышать. –Договаривай, – тихо сказала она. – Нравится, когда её что? Бьют? Унижают? Используют? Говори. У тебя же теперь есть право судить. У тебя есть плёночка. Это слово, сказанное с таким ледяным, издевательским презрением, обожгло его сильнее любой ругани. –Заткнись. –Покажи её мне. Это было уже не требование. Это был вызов. Прямой и наглый. –Ты совсем обалдела? –Покажи. Хочу посмотреть на шедевр. На то, ради чего твой «друг» теперь боится на меня смотреть. Или ты сам стесняешься? Боишься, что на видео он выглядит мужиком, а ты – просто сопливым пацаном с камерой? Удар пришёлся точно в цель. Семён покраснел. Ненависть закипела в нём ключом. –Хорошо, – прошипел он. – Хорошо, больная. Хочешь посмотреть на свою похабщину? Увидишь. И после этого отвалишь от меня навсегда. --- Он не стал устраивать никаких встреч в кафе. Он позвонил ей на следующий день, бросая в трубку одно слово: «Котельная. 18:00». Пусть это дерьмо происходит там, где и началось. Он пришёл раньше. Включил ноутбук на ржавой трубе. Когда она вошла, он даже не посмотрел на неё, просто ткнул пальцем в экран. –Смотри. Наслаждайся. Он сам отвернулся, уставившись в грязное, заляпанное краской окно. Звук он не убавил. Пусть слышит. Пусть слышит всё: и хрипы, и шёпот, и противный хлюпающий звук, от которого у самого Семёна сводило скулы. Он хотел, чтобы ей стало стыдно. Чтобы её наконец прорвало, и она с криком убежала. Тишина после окончания ролика была оглушительной. Он обернулся. Саша стояла неподвижно. Но на её лице не было ни стыда, ни смущения. Была… сосредоточенная, почти научная оценка. Как будто она изучала редкий, неприятный экспонат. –Качество говно, – произнесла она наконец. – И ракурс говно. Ты даже снимать нормально не умеешь, подглядывающий уёбок. Семён почувствовал, как кровь бросается ему в лицо. –Ты… –Я что? – она перевела на него этот леденящий взгляд. – Я тут хоть участник. А ты кто? Режиссёр-неудачник? Архивариус школьной порнухи? Скажи, ты это на ночь пересматриваешь? Фантазируешь, как это ты там вместо него? – Ты вообще психическая! – крикнул Семён. – Я сейчас этот файл удалю нахрен, и вы оба с ним сдохните в своём дерьме сами! –Удали, – парировала она мгновенно. – Я уже сделала десять копий и разослала на случайные ящики с таймером на месяц. Не сделаешь то, что я скажу – оно вылезет везде. И все узнают не только про нас. Все узнают про тебя, Семён. Про то, какой ты «друг». Про то, как ты подглядывал, снимал, хранил. Кто после этого больной? Он замер. Его ненависть достигла такого накала, что в глазах потемнело. Она не блефовала. В её голосе была та же голая, безрассудная решимость, с которой она принимала боль от Ярика. –Чего ты хочешь? – выдавил он сквозь стиснутые зубы. –Он трясётся от этого видео. Значит, нужно, чтобы он перестал трястись. Ты загони его сюда. Сам. Скажи, что… что ты всё удалил. Что всё чисто. Что можешь забыть. А я буду ждать. –Я не твой сутенёр! –А я не прошу тебя им быть. Я приказываю. Потому что ты влез, Семён. Ты полез в нашу войну с грязными руками, и теперь они в крови по локоть. Отмывай. Или сгниешь в ней вместе с нами. Она развернулась и пошла к выходу. На пороге остановилась, не оборачиваясь. –И передай Ярику, что я его жду. И что если он не придёт… я сама найду его. И на этот раз уже не он будет решать, во что играть. Понял, сторож? Дверь захлопнулась. Семён стоял один в полутьме, перед сияющим экраном с застывшим похабным кадром. Ненависть душила его горло. Ненависть к ней, к её спокойному, всесокрушающему безумию. Ненависть к Ярику, этому слабому, жалкому тюфяку, который втянул его в это. Ненависть к самому себе, за тот день, когда он полез в эту чёртову котельную. Теперь у него не было выбора. Он был не стражем и не спасителем. Он был заложником между двумя ненавидящими друг друга психами, которые, кажется, ненавидели его ещё сильнее. И единственный способ выжить в этой войне – стать её активным участником. Холодным, расчётливым и беспощадным. Как она. Он щёлкнул мышью, закрывая файл. Мысль была проста и ясна: Хорошо, стерва. Будет тебе война. Посмотрим, кто кого сожрёт. . Том 2. Глава 6. Падаль и стервятник Ненависть — штука интересная. Если её долго кипятить в закрытом котле под давлением собственного бессилия, она не испаряется. Она дистиллируется. Очищается от всякой шелухи вроде сомнений, вины или этой ёбаной жалости. Остаётся чистый, концентрированный продукт. Холодный и горючий одновременно. Именно это и произошло с Семёном за те три дня, что прошли после котельной. Он перестал пытаться понять, кто прав, кто виноват, и кто здесь больной. Пиздец с ними всеми. Он оказался в окопе между двумя ебнутыми на всю голову ублюдками, которые приняли его за мишень. Значит, пора перестать быть мишенью. Пора становиться ебаной артиллерией. Мысль о том, что эта бледная, пустоглазая стерва шантажирует его его же собственным оружием, вызывала не ярость, а ледяную, расчётливую злость. «Сделала копии? Разослала на ящики с таймером?» Да хуй там плавал. Если бы у неё хватило мозгов и ресурсов на такое, она бы давно уже выебала мозги не только Ярику, а всей школе. Это был блеф. Грязный, дешёвый, но эффективный — потому что он, Семён, на секунду дрогнул и поверил в её всесильное, истеричное ебало. Нет. Хватит. Правила игры менялись. И менял их он. Он нашёл Ярика не в школе, а возле того самого гаража, где всё и началось. Тот сидел на бордюре, пустой взгляд уставлен в лужу с отражением ржавого неба. Вид — ниже плинтуса. Тряпка. Тварь дрожащая. — Встал, — бросил Семён, останавливаясь перед ним. Голос был ровный, без тёплых интонаций. Команда. Ярик медленно поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то вроде надежды, тут же задавленное страхом. —Сём… я… —Завали ебальник. Мне не интересно, — отрезал Семён. — Ты просрал всё, что можно было просрать. Ты и эта психованная тупая пизда, с которой ты связался. И теперь вы оба на мне висите, как гиря на яйцах. Мне это, нахуй, надоело. Ярик попытался что-то сказать, но Семён не дал. —Она хочет тебя видеть. В котельной. Сегодня. Говорит, если не придёшь — сама найдёт. И, сука, знаешь, что самое пиздатое? Она меня в это впрягла. Шантажирует тем, что разошлёт наше «домашнее видео». Твоё и её ебаное шоу уродов. Лицо Ярика исказилось гримасой ужаса. —Нет… Сём, ты же не… —Не сделал? А хули мне было делать? Ты думал, я буду с тобой в поддавки играть после всего? — Семён присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Его глаза были холодными, как сталь. — Я сохранил это дерьмо не для того, чтобы шантажировать. Я сохранил, чтобы у меня была страховка от тебя. От твоих ебнутых срывов. А теперь она у этой выблядки. Поздравляю, долбоёб. Ты не только себя в говно втоптал, ты и меня туда же затянул. — Что… что делать? — прошептал Ярик, и в его голосе была настоящая, детская беспомощность. Семён усмехнулся. Коротко, беззвучно. —А вот это уже правильный вопрос. Мы будем делать то, что скажу я. Потому что вы оба, блядь, в принятии решений как обезьяна с гранатой. Слушай сюда. Он изложил план. Чётко, быстро, без лирики. —Ты идёшь. Сегодня. В 20:00. Ты делаешь вид, что сломлен. Что боишься. Что я тебя заставил. Ты слушаешь, что она там будет нести. А я буду там же. Не в котельной. Рядом. У меня будет всё записано. На диктофон. Каждый её ёбаный приказ, каждую угрозу. Особенно про видео и про то, что она заставляет меня тебя к ней приводить. Ярик смотрел на него, широко раскрыв глаза. —Зачем? —Затем, долбоёб, что один компромат — это уязвимость. А два компромата, направленных друг на друга, — это уже оружие. У неё есть на нас грязное видео. У нас на неё будет запись, как она шантажирует и принуждает. Патовая ситуация. Тупик. После этого мы с тобой идём к ней, выкладываем на стол оба этих козыря и говорим: «Всё, сука, игра окончена. Разбегаемся по углам и забываем друг друга как страшный сон. Или идём нахуй всем скопом». Понял? В голосе Семёна не было ни капли сомнения. Только холодная, безжалостная логика. Он видел, как в голове у Ярика шестерёнки, заржавевшие от страха и стыда, со скрипом начали проворачиваться. В его глазах появился не страх, а тень чего-то другого. Призрачной, дрожащей надежды. —А если… если она не испугается? —Тогда, — Семён встал, отряхивая ладони о брюки, будто стряхивая с них грязь, — тогда мы идём ва-банк. И первым в этой игре на вылет будешь не я и не ты. А она. Потому что я, в отличие от вас двух ебланов, играю не на эмоциях, а на мозге. И я уже на два хода впереди. Понял, Ярослав? Он назвал его полным именем. Как в школе, когда вызывают к доске. Ярик вздрогнул и кивнул. Медленно, но кивнул. —Понял. —Отлично. В 19:50 будь здесь. Не пизди, не пытайся с ней договориться заранее. Ты сейчас мой солдат. А она — цель. Забудь всю ту хуйню, что у вас там была. Это война. И мы её выиграем. Семён развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. В груди у него горел не огонь, а лёд. Он не чувствовал себя спасителем. Он чувствовал себя хирургом, который вынужден резать по живому, чтобы вырезать гниющую опухоль. И ему было похуй на боль пациента. Главное — результат. Он достал телефон, купленный на барахолке за копейки, одноразовую «рабочую лошадку». Проверил диктофон. Чувствительность на максимум. Ёмкости хватит на десять часов. Идеально. Вечером, в 19:45, он был уже на позиции. Не в котельной, а в соседнем полуразрушенном гараже, с которого был идеальный вид на ржавую дверь. Он видел, как Ярик, сгорбившись, пришёл и зашёл внурь. Его лицо в последний лучик заката было бледным и решительным. Нервный, но не сломленный. Уже лучше. Семён включил диктофон, сунул телефон в дыру в стене, направив микрофон в сторону котельной, и замер. Он не слышал слов, только приглушённый гул голосов. Но этого было достаточно. Диктофон уловит всё. Он ждал. Сидя в пыли и мусоре, среди запаха плесени и машинного масла. Он не думал о морали. Не думал о последствиях. Он думал о том, как сейчас там, за стеной, сталкиваются два обречённых атома, а он держит в руках пульт, который может либо остановить реакцию, либо добить взрывом. И ему, блядь, нравилась эта власть. Нравилось больше, чем вся предыдущая роль няньки для психов. Прошло сорок минут. Дверь котельной с визгом открылась. Первой вышла Саша. Её лицо в сумерках было нечитаемым, но походка — резкой, отрывистой, будто она давила ногами землю. Она что-то бросила через плечо внутрь и быстро зашагала прочь, растворившись в переулках. Через минуту вышел Ярик. Он остановился, прислонился к стене, провёл рукой по лицу. Потом поднял голову и посмотрел прямо в ту сторону, где прятался Семён. И кивнул. Один раз. Чётко. Семён вытащил телефон, остановил запись. Он не стал слушать её сразу. Он медленно поднялся, отряхнулся. Во рту был привкус железа и победы. Первый этап пройден. Теперь у него в руках была не только плёнка с их позором. Теперь у него была плёнка с их преступлением. Шантаж. Принуждение. Он вышел из укрытия и направился к Ярику. Тот стоял, не двигаясь. —Ну? — спросил Семён. —Всё… всё как ты сказал, — голос Ярика был хриплым, но твёрдым. — Она… она требовала продолжения. Говорила, что если я не вернусь, то она… она всё выложит. Говорила про тебя. Что ты уже под контролем. Что ты её пешка. Семён усмехнулся. —Отлично. Именно это мне и нужно было. Завтра. После шестого урока. Мы идём к ней. Всё заканчиваем. Он похлопал Ярика по плечу. Жест был не дружеским, а начальственным. Ободряющим. —Держись, солдат. Скоро эта мразь получит по заслугам. И мы наконец вылезем из этого дерьма. Он повернулся и пошёл домой, сжимая в кармане телефон с записью. Лёд в груди начинал медленно таять, замещаясь другим чувством — острым, сладким, опасным предвкушением развязки. Он больше не жертва и не наблюдатель. Он — игрок. И он только что пошёл ва-банк. И, сука, он был почти уверен, что выиграет. Главное — не давать слабину. Не оглядываться. И бить на поражение. По-другому с такими, как они, было нельзя. . Том 2. Глава 7. Конец игры и новая реальность План Семёна был кристально логичен и хладнокровен до мозга костей. Два компромата, направленные друг на друга, должны были создать пат, взаимное гарантированное уничтожение, которое заставит всех отступить и забыть. Идиллическая картина: они расходятся, каждый со своим куском позора, и больше никогда не пересекаются. Но Семён допустил одну ключевую ошибку в своих расчётах. Он считал Ярика и Сашу рациональными субъектами, способными на холодный расчёт. Он забыл, что имеет дело не с людьми, а с сейсмическими разломами в человеческой оболочке, где логика заменена голой, животной потребностью. Когда они втроём столкнулись на следующий день в том же самом кабинете информатики, атмосфера была густой, как смог перед грозой. Семён включил диктофон на телефоне, положил его на стол. —Всё, — сказал он, глядя на Сашу. — У меня есть запись твоего вчерашнего разговора. Шантаж, принуждение. У тебя — наше старое видео. Давай начистоту. Мы удаляем оба файла навсегда. Здесь и сейчас. И расходимся. Или я разношу эту запись по всем чатам, и тебя выебут не только за порно, а за уголовщину. Выбирай. Саша смотрела не на него, а на Ярика. Её взгляд был лишён ненависти к Семёну. В нём была какая-то иная, тёмная концентрация. —Ты это слышишь? — спросила она Ярика тихо, игнорируя Семёна. — Он хочет нас развести. Окончательно. Ярик молчал. Он смотрел то на Семёна с его железной логикой, то на Сашу с её бездонным безумием. И в его глазах шла война. Война между желанием сбежать в нормальность, которую предлагал Семён, и магнетической, самоубийственной тягой в пропасть, которую олицетворяла она. — Я… — начал он. —Заткнись, — сказала Саша. И это прозвучало не как приказ, а как просьба. Шёпотом. — Просто… замолчи. Потом она сделала то, чего не ожидал никто. Ни Семён с его планом, ни, возможно, даже она сама. Она шагнула к Ярику, встала перед ним вплотную, взяла его лицо в свои холодные ладони и притянула к себе. И поцеловала. Жёстко, голодно, с отчаянием утопающего. Ярик замер на секунду. А потом сдался. Со стоном, который был смесью боли, ненависти и невероятного облегчения, он ответил ей. Его руки вцепились в её куртку, прижимая к себе. Они целовались прямо посреди кабинета, как будто Семёна и не существовало, как будто не было никаких угроз, никаких видео, никаких планов спасения. Это был поцелуй-капитуляция. Поцелуй-приговор. Семён наблюдал за этим, и его логичный, железный мир дал трещину. Он чувствовал не злость, а острое, почти физическое отвращение. И странное, щемящее понимание. Его план провалился не потому, что был плох. Он провалился, потому что пытался лечить рак аспирином. Эта связь была не психологией. Это была патология на клеточном уровне. — Вы… вы вообще ебнутые, — произнёс он вслух, но его голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Они разъединились. Саша обернулась к Семёну. Её губы были распухшими, глаза блестели нездоровым блеском. —Вот твой пат, Семён. Вот твоя тупиковая ситуация. Он мой. Я его. Твои бумажки, твои записи… это просто бумажки. Ты понял теперь? Ты можешь угрожать, шантажировать, пытаться спасать. Но ты не можешь отменить то, что есть. Мы — болезнь друг друга. И мы не хотим лечиться. Ярик стоял, опустив голову, его плечи тряслись. Но когда он поднял глаза на Семёна, в них уже не было ни надежды, ни страха. Была пустота. Принятая пустота. —Оставь нас, Сём. Просто… иди. Забудь. Выложи это видео куда хочешь. Нам уже всё равно. В этот момент Семён понял, что проиграл. Не в схватке, а в самой её сути. Он пытался играть в шахматы, пока они играли в русскую рулетку, целуясь на краю пропасти. И его король был просто картонкой, которую они смахнули с доски. Он молча взял свой телефон, выключил диктофон. Посмотрел на них — на двух призраков, обречённых друг на друга. И почувствовал лишь усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость. — Хорошо, — сказал он тихо. — Игра окончена. Вы победили. Он вышел из кабинета, не оглядываясь. За спиной он услышал не слова, а звуки — снова спутанное дыхание, шуршание одежды. Они даже не дождались, пока он закроет дверь. --- Дом. Тишина. Ноутбук. Семён сидел перед ним, и в голове у него не было никаких мыслей. Только белый шум поражения. Он открыл папку. Файл «Интересное_Физическое_Явление_Для_Реферата.mov» смотрел на него иконкой. Они сказали: «Выложи куда хочешь. Нам уже всё равно». Возможно,это была новая форма шантажа. Провокация. Вызов. Мол, не посмеешь. Или,может быть, это была чистая правда. Они настолько погрязли в своём mutual destruction, что публичный позор был для них уже не угрозой, а логичным завершением, последним актом их пьесы. А что, если он действительно это сделает? Не из мести. Не из злости. А как финальную точку. Как способ выжечь эту заразу из своей жизни дотла. Если видео станет публичным — всё закончится. Для всех. Никаких больше тайн, никаких намёков, никаких шантажей. Будет просто факт. Уродливый, громкий, публичный факт. И после этого можно будет идти дальше. Или пытаться. Его пальцы сами потянулись к клавиатуре. Он открыл браузер. Вбил адрес. Знакомый розовый логотип. Портал, где ежедневно хоронили стыд миллионы людей. Регистрация заняла пять минут. Выбор псевдонима — ещё минуту. Он ввёл: «Observer_From_The_Dark». Наблюдатель из темноты. Ирония была горькой, но точной. Загрузка файла. Зелёная полоса поползла вперёд. Он не выбирал тегов, не писал описания. Просто выложил сырой, жестокий кусок реальности в цифровое небытие. Название оставил дефолтное, сгенерированное системой: «teen_couple_coal_boiler_room_hardcore». Подростковая пара, котельная, хардкор. Безлико, цинично, правдиво. Файл загрузился. Кнопка «Опубликовать». Он нажал на неё без колебаний. Всё. Сделано. Он закрыл ноутбук, отодвинул его от себя. В комнате стояла абсолютная тишина. Ни облегчения, ни триумфа, ни даже страха он не чувствовал. Только пустоту. Ту самую пустоту, которую он видел в глазах Ярика и Саши, но теперь она была внутри него самого. Он не освободился. Он просто переложил свою болезнь в общий доступ. Его телефон завибрировал. Сообщение от Ярика. Короткое, без знаков препинания. «спасибо что выложил теперь мы навсегда» Семён не ответил. Он понял, что они не шутили. Для них это был не конец, а кульминация. Публичное клеймо, которое навсегда свяжет их в глазах мира. Их извращённый союз получил своё цифровое подтверждение. А он, Семён, что он получил? Он получил свободу от необходимости спасать. Он больше не был стражем, не был заложником. Он был просто парнем, который однажды полез не в своё дело и сжёг за собой все мосты, залив их бензином чужих страстей. Он лёг на кровать, уставившись в потолок. Где-то в мире, на серверах порнохаба, теперь навсегда лежала плёнка. Доказательство его собственного падения, его слабости, его желания контролировать неконтролируемое. Он начал как наблюдатель, стал участником, а закончил… архивариусом собственного поражения. Но, может быть, в этом и был единственный возможный выход. Чтобы остановить ад, иногда нужно дать ему сгореть дотла, даже если ты сам подносишь спичку. Даже если пламя опалит и тебя. Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. В школе, возможно, уже начнётся скандал. Или нет. Возможно, видео затеряется в океане такого же контента. Но что-то изменилось навсегда. Он избавился от груза. И стал немного пустым внутри. Как они. И, в каком-то извращённом смысле, это тоже была победа. Пиррова. Грязная. Но победа. Он больше не был связан с ними. Он просто был. А они — были навсегда привязаны друг к другу этим публичным, цифровым клеймом. Может быть, для них это и была счастливая развязка. Семён уснул. Без снов. . Том 2. Глава 8. Любовь, чай и кривые трубы Если кто-то думает, что после всей этой истории с видео, шантажом и прочими прелестями Ярик и Саша погрузились в мрачное, безысходное существование, то он их плохо знал. Вернее, не понимал главного: они нашли свою, абсолютно кривую, но работающую версию счастья. Это было похоже на то, как если бы два инопланетянина, случайно застрявшие на Земле, наконец встретились и решили: «А пошли эти люди со своими правилами, у нас свои!» Котельная превратилась не в склеп, а в странный, убогий, но свой клуб по интересам. Интересы, правда, сводились в основном друг к другу. Вечер. Ярик с важным видом мага-алхимика колдовал над походной газовой горелкой, купленной в туристическом магазине на сдачу от сигарет (которые они, конечно же, не курили! Они были за здоровый образ жизни! Просто горелка стоила дешевле пачки). —Сейчас, ща закипит, — бормотал он, водя пальцем над крошечным синим пламенем. — Главное — не дышать. Или дышать, но аккуратно. —Ты в прошлый раз чуть бороду себе не поджёг, — безэмоционально заметила Саша, сидя на их «диване» — матрасе, накрытом старым, выцветшим пледом с оленями. —Это не борода, это лёгкий пушок юности! И это был контролируемый эксперимент по созданию эффекта вспышки! Вода в консервной банке (бывшая тушёнка «Говядина по-домашнему») наконец забурлила. Ярик с торжествующим видом засыпал туда пакетик самого дешёвого чая «Бодрость», от которого, по слухам, один раз очнулся музейный мамонт. Аромат поднялся в воздух — смесь ржавчины, пыли и чего-то химически-цветочного. —Ну? — он протянул ей банку, как римский патриций, подносящий чашу с вином. Саша приняла«чашу», сдула пенку и сделала глоток. Лицо её скривилось. —На вкус как будто ржавые гвозди заварили. И добавили в них старую табуретку. —Это не табуретка! Это букет! — обиделся Ярик, прихлёбывая из своей банки (бывшие ананасы). — Эксклюзивный купаж «Котельная №3». Уникальный терруар! Они пили свой ужасный чай, мирно болтая о ерунде. О том, что физрук опять заставил всех бегать кросс в ливень («Садист!» — «Нет, он просто хочет, чтобы мы закалялись!» — «Он хочет, чтобы мы все сдохли от пневмонии, и ему не надо было заполнять журналы!»). О новой дурацкой стрижке у Машки из параллельного класса. Обсуждение было жарким, почти философским. Потом наступила та самая пауза. Комфортная. Ярик смотрел на Сашу, на её лицо, освещённое тусклым светом от фонаря за окном. В нём не было прежней пустоты. Было… сосредоточенное любопытство. Как у кота, который увидел новый шарф. —Чего? — спросила она. —Да так. Думаю. —Это опасно. Мозг может перегреться. —Очень смешно. Я думаю… а не поцеловать ли тебя? —Оригинальная мысль. А что, если я скажу «нет»? —Тогда я скажу, что чай был отравлен, и только поцелуй принцессы может спасти принца. —Ты же сам его пил. —А я иммунитет выработал. Я как мальчик-с-пальчик, который ел ядовитые грибы для закалки. Саша вздохнула с преувеличенным страданием, поставила банку и повернулась к нему. —Ладно, спасайся. Но только если ты потом сбегаешь в магазин за нормальным чаем. И за печеньками. «Юбилейным». —Драконьи условия, но я согласен. Они поцеловались. Это не был поцелуй из мелодрамы. Это было что-то среднее между научным экспериментом («Интересно, а если я сейчас лизну ему зуб?») и весёлой вознёй. Закончилось всё тем, что Ярик, отстранившись, сказал: —У тебя губы пахнут ржавыми гвоздями и табуреткой. —А у тебя — ананасами и манией величия. —Идеальная совместимость! Дальше всё пошло по накатанной, но абсолютно недраматичной колее. Одежда летела в сторону с практической целесообразностью («Куртку не туда, на трубу повесь, а то потом вонять будет мазутом!»). Процесс напоминал не столько страстное соитие, сколько весёлую, немного неуклюжую игру двух щенков, которые случайно обнаружили, что могут залезть друг на друга. —Ой, холодно! — взвизгнула Саша, когда голой спиной коснулась матраса. —Сейчас, сейчас! — Ярик накрыл её своим свитером. — Термоодеяло «Ярик» в действии! —Ты же весь в поту! —Это не пот! Это живительная влага энтузиазма! В процессе они то и дело спотыкались о бытовые мелочи. —Ярик, ты мне на ногу наступил! —Извини! Темно же! —А подвинься левее, там пружина торчит, она мне в спину упёрлась! —Какая ещё пружина?! А, эта… Секунду… Вот, готово. Так, на чём мы остановились? —Я уже и сама забыла. Несмотря на всю эту абсурдную болтовню и бытовуху, в их движениях была та самая, странная нежность. Когда Ярик целовал её плечо, это было не страстно, а скорее… забавно. «Смотри, у тебя тут веснушка. Я её съем». А она в ответ щекотала ему бока, от чего он начинал смеяться и чуть не падал с матраса. Когда всё закончилось (довольно успешно, несмотря на отвлекающие факторы в виде пружин и разговоров о печеньках), они лежали, глядя в потолок, усыпанный паутиной. —Знаешь, — сказал Ярик. — А ведь неплохо. —Чай? — уточнила Саша. —Нет! Хотя чай тоже… в своём роде. Я про вот это всё. —Ага. Только в следующий раз принеси нормальный матрас. А то у меня на спине теперь узор, как от вафельницы. —Это не узор! Это боевая раскраска воина котельной! В дверь постучали. Три раза, коротко. Это был их условный сигнал от Семёна, который означал что-то вроде «Там патруль дворников идёт, не шумите». —О, сторож даёт знать, — фыркнул Ярик, но без злобы. —Передай ему, что печенек ему не достанется, — сказала Саша, натягивая свитер. — Он своё уже получил, когда за нами подглядывал. Ярик быстро оделся, подошёл к двери, приоткрыл её и крикнул в щель: —Всё чисто, капитан! Можете отбывать! Снаружи послышалось не то вздох, не то сдержанное хихиканье, и удаляющиеся шаги. Ярик вернулся к Саше. Она уже была одета и завязывала шнурки с сосредоточенным видом сапёра. —Завтра? — спросил он. —Завтра, — кивнула она. — Только ты… —Что? —Принеси печеньки. Или я найду другого алхимика для варки чая. —Да ты что! Измена! — Ярик схватился за сердце с трагическим видом. — Уже нашла себе какого-нибудь сантехника с титановым чайником?! —Возможно, — она сделала таинственное лицо и вышла, хлопнув дверью. Ярик остался один, но не чувствовал опустошения. Он чувствовал себя… хорошо. Странно, криво, абсурдно, но хорошо. Его телефон пискнул. Сообщение от Семёна: «Завтра к первой не опаздывай, контрольная по алгебре. И… всё нормально?» Ярик ухмыльнулся и написал:«Всё огонь. Чай удался. Печенек не будет.» Через минуту пришёл ответ:«Идите вы оба. Удачи на контрольной.» В этом«идите вы оба» не было ни злобы, ни раздражения. Была какая-то усталая, снисходительная привязанность. Как к двум безнадёжным, но своим дурачкам. Ярик потушил горелку, вышел из котельной. Ночь была прохладной, но он не мёрз. Он шёл домой и улыбался своей дурацкой улыбкой, потому что знал: завтра будет новый день, новая партия ужасного чая, новые глупые шутки и эта тёплая, смешная, совершенно ненормальная близость, которая оказалась крепче любого шантажа и любой драмы. И это было, чёрт побери, самое честное и весёлое, что с ним случалось за последнее время. . Том 2. Глава 9. Бездна зовёт по имени Идиллия — это иллюзия для тех, кто не видел дна. Их странное, бытовое счастье в котельной было не выздоровлением, а ремиссией. Рак их связи не исчез. Он просто перешёл в хроническую форму, чтобы набраться сил для нового, окончательного метастаза. Всё началось с малого. Семён, верный своему новому статусу «сторожа на удалёнке», принёс Ярику старый планшет. «На, — сказал. — Там инет есть. Можешь музыку слушать, что угодно. Только…» Он не договорил. «Только не лезь туда, куда не надо» висело в воздухе. Ярик кивнул, благодарный. Планшет стал новым элементом уюта в их логове. Саша нашла на нём приложение для рисования. Она начала рисовать. Сначала просто каракули. Потом — тела. Искажённые, переплетённые в неестественных позах. Потом — их тела. Она показывала рисунки Ярику. Он смеялся: «Похоже! Только у меня тут, кажется, три руки!» Но в её глазах не было смеха. Был тот самый, старый, голодный блеск. Однажды вечером она не стала варить чай. Она сидела, уставившись в планшет, а её пальцы быстро и нервно скользили по экрану. —Что там? — спросил Ярик, подсаживаясь. —Ничего, — она резко выключила экран. Но не успела. Он увидел. Это был коллаж. Их старые, выложенные в сеть кадры, вырезанные и наложенные на фоны школьных коридоров, их подъездов, квартиры его родителей. А поверх — надписи жирным, кричащим шрифтом: «СОБСТВЕННОСТЬ», «НАВЕКИ», «БОЛЬ = ПРАВДА». —Что это, Саш? — его голос дрогнул. —Игра, — ответила она, не глядя. — Новая игра. Хочешь поиграть? Игра. Слово, которое он не слышал с тех пор, как закончился первый том. Оно прозвучало как выстрел. Правила были простыми и чудовищными. Она снова заговорила на том языке, который они, казалось, забыли. Языке приказов, унижений, боли как валюты. Но теперь в её тихом, монотонном голосе не было прежней покорности или вызова. Была холодная, машинальная точность. Как будто она не испытывала ничего, лишь исполняла сценарий, записанный глубоко в её сломанной психике. — Встань на колени, — сказала она, глядя на планшет. —Саш, хватит… —Встань на колени. Или я нажму «отправить» вот на это, — она ткнула пальцем в экран. Там была открыта страница школьного чата с загруженным коллажом. Палец завис над кнопкой. И он встал. Не из страха. Из какой-то отключённой, гипнотической покорности. Так начиналось. Она заставила его раздеться. Стоять посреди котельной, пока она сидела на матрасе и смотрела на него, попеременно то на него, то на планшет, сравнивая с картинками. Потом подошла. Не для поцелуя. Она провела по его груди острым ногтём, оставив красную полосу. —Здесь будет шрам, — констатировала она. — Настоящий. Чтобы помнил. —Помнить что? — прошептал он. —Что ты мой. Не в том смешном смысле, как раньше. А в самом что ни на есть прямом. Как вещь. Понял? Ты — моя вещь. И я могу делать с тобой всё, что захочу. И ты будешь любить это. Потому что без этого ты — ничто. Пустота. Как тогда, после того, как он нас разлучил. Она говорила, а её руки делали своё дело. Прикосновения не были лаской. Это была инвентаризация. Маркировка собственности. Укусы, щипки, царапины — не в порыве страсти, а с методичной, почти научной жестокостью. Он стонал, но не от боли, а от ужасающего узнавания. Это было то, чего он хотел от неё когда-то. Возврат бумеранга, но отточенного до идеальной остроты и летящего прямо в сердце. Потом был секс. Но это нельзя было назвать сексом. Это был акт ритуального насилия, где она была жрицей, а он — алтарём. Она использовала его тело с отстранённой, клинической эффективностью, не обращая внимания на его попытки коснуться её, поцеловать. Её глаза были пусты, лицо — каменно. Она смотрела куда-то сквозь него, словно выполняя какую-то важную, ужасную работу. Звуки, которые она издавала, были не стонами удовольствия, а короткими, резкими выдохами, как у хирурга, делающего сложный разрез. Когда она кончила (а она кончила, с тихим, безрадостным вздрагиванием, как от разряда тока), она отстранилась, не глядя на него, и потянулась к планшету. —Хорошо, — сказала она, как будто поставила галочку в чек-листе. — Первый этап завершён. Теперь ты будешь приходить сюда не когда захочешь, а когда я скажу. И будешь делать то, что я скажу. А чтобы ты не забывал… Она открыла тот самый файл с видео. Звук, знакомый до тошноты, заполнил котельную. Но теперь она смотрела на него не с вызовом, а с демонстративным, леденящим интересом. —Видишь? Ты был сильным. Ты был богом. А сейчас… — её взгляд скользнул по его сгорбленной, дрожащей фигуре. — Сейчас ты мой раб. И это правильно. Потому что ты сам сделал из меня то, что я есть. А теперь пожинай плоды. Она оделась, не торопясь, и направилась к выходу. —Завтра. После уроков. Придёшь. Принесёшь верёвку. Настоящую. Не эти шнурки. И будем продолжать. Если не придёшь… — она обернулась на пороге. В её руке светился экран планшета с готовым к отправке коллажем, на котором его лицо было совмещено с самыми унизительными кадрами. — …вся школа увидит, на что способна твоя «любовь». И что она сделала со мной. И кто после этого монстр — я, или ты, доведший меня до такого? Она ушла. Ярик остался сидеть на холодном полу, в луже собственной спермы, крови от царапин и невыносимого стыда. Планшет лежал рядом, на экране застыл кадр: он, год назад, дикий, жестокий, сжимающий её запястье. А рядом — текущее время и уведомление о том, что файл готов к отправке в облако. Он не плакал. Он сглотывал ком безысходности, который разъедал его изнутри. Это была не игра. Это была расплата. Полная, окончательная. Она не просто вернула ему его жестокость. Она систематизировала её, довела до абсолюта и поставила на службу своему собственному, окончательно сломанному «я». В её пустом взгляде он увидел зеркало — такое же пустое, такое же мёртвое. Он создал монстра. И теперь монстр требовал своей доли. Не страсти. Не любви. Полного, безоговорочного подчинения и разрушения всего, что в нём ещё оставалось человеческого. Он поднялся, оделся. Его руки дрожали. Он взял планшет, хотел швырнуть его об стену, но остановился. Он не мог. Это был её инструмент. Её ошейник на нём. Он вышел в промозглый вечер. Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Саши. Без слов. Просто фото. Крупный план новой царапины на её внутренней стороне бедра, ещё свежей. И подпись: «Твоя работа. Жду завтра. Не опоздай.» А ниже — второе сообщение. От Семёна: «Ярик, ты где? Всё в порядке?» Ярик посмотрел на эти два сообщения. Одно — из ада, который он сам создал. Другое — из мира, который он безвозвратно потерял. Он не ответил ни на одно. Он просто пошёл домой, чувствуя, как с каждым шагом что-то внутри него окончательно и бесповоротно ломается, превращаясь в тот самый холодный, безжизненный мусор, что валялся вокруг их котельной. И понимая, что завтра он придёт. Принесёт верёвку. И опустится на следующую ступень вниз. Потому что другого пути у него не осталось. Только вниз. Пока не кончится это падение. Или пока не кончится он сам. . Том 2. Глава 10. Последний акт перед занавесом Школу лихорадило. Слухи, которые Савелий запустил когда-то подобно неосторожной спичке в сухой траве, не сгорели дотла. Они тлели, перерождаясь в новые, уродливые формы. Теперь говорили уже не просто о «странной парочке», а о чём-то тёмном, запретном, о цифровом призраке, который видели немногие, но о котором знали все. Это знание висело в воздухе кислым запахом – не осуждения, а болезненного, возбуждённого любопытства. И в центре этого вихря стоял, сам того не желая, Савелий. Он не был злодеем. Он был обычным парнем, который однажды увидел слишком много и, испугавшись, проговорился приятелям. Теперь он ловил на себе взгляды: одни – полные немого вопроса («И что, правда там такое?»), другие – осуждающие («Язык тебе развязать, сплетник»). Его мучила не столько вина, сколько чувство, что он запустил маховик, который теперь крутится сам, затягивая всех. Он видел, как Ярик стал призраком, как Саша стала тенью, как Семён отгородился стеной учёбы. И он чувствовал свою причастность. Именно Савелий, а не Семён, стал случайным свидетелем финального акта этой пьесы. Возвращаясь от девушки через «Металлист», он услышал приглушённые звуки из котельной – не стоны, а что-то другое. Тихий, надтреснутый диалог. Любопытство, смешанное с остатками ответственности, заставило его подкрасться. --- Внутри было холодно и пусто, будто сама жизнь отсюда ушла. Но они были там. Ярик стоял на коленях. Не в позе покорности, а будто ноги сами подкосились. Перед ним, сидя на краю ржавой трубы, как на троне из обломков, была Саша. В её руке не было планшета, не было верёвки. В её руке был просто старый, заржавленный гаечный ключ, который она медленно перекатывала по ладони. Но оружием был не он. Оружием был её голос. Тихий, монотонный, лишённый даже прошлой ледяной жестокости. Он был… констатирующим. — …и поэтому ты больше не сможешь смотреть в зеркало, — говорила она, глядя куда-то в пространство над его головой. — Ты будешь видеть там меня. В каждом своём жесте, в каждой злой мысли, в каждом тихом месте. Я стану твоим отражением. Грязным. Навсегда. Ярик не спорил. Он смотрел на пол, на свои руки, лежащие на коленях. Они были чистые, но он видел на них кровь. Её кровь. Его кровь. Кровь их связи. Он поднял голову. Его лицо было измождённым, но в глазах не было страха. Было… понимание. Полное и безрадостное. — Я знаю, — прошептал он. — Я уже это вижу. Я видел это с того дня, когда… когда в первый раз ударил тебя. Не чтобы причинить боль. А чтобы… чтобы увидеть, почувствовать, что ты настоящая. Что это всё настоящее. Саша на мгновение замолчала, перестала катать ключ. Её глаза впервые за этот вечер сфокусировались на нём. —И что? Что ты почувствовал? —Что я… что я могу разрушить самое хрупкое, что нашёл. И что это единственная сила, которая у меня есть. И это сделало меня монстром. А ты… — его голос сорвался. — Ты посмотрела в глаза этому монстру и не убежала. Ты осталась. И… и полюбила его. Не его, а меня в нём. Самую чёрную, самую гнилую часть меня. И я… я не могу жить с этим. Потому что я тебя люблю, Саша. Не ту, что любит монстра. А ту, что была до меня. Ту, которую я убил. И ту, что убила себя, чтобы остаться со мной. Это была не страсть, не истерика. Это была тихая, страшная исповедь, произнесённая в ледяной пустоте котельной. В ней не было надежды на прощение. Только констатация необратимого ущерба. Слёзы, которых не было у Ярика, внезапно потекли по лицу Саши. Не рыдания. Тихие, беззвучные струйки, оставляющие белые дорожки на грязных щеках. —Нет, — хрипло сказала она. — Нет, ты не понимаешь. Ты не убил меня. Ты… ты дал мне форму. До тебя я была ничем. Прозрачным пятном на стене. Ты ударил по стеклу, и оно треснуло, и появился узор. Уродливый, страшный, но… узор. Моё лицо. Моё «я». Без тебя я снова стану ничем. Прозрачной. Исчезну. — А со мной ты исчезнешь по-другому, — сказал Ярик. — Мы будем падать вместе, и с каждым днем от нас будет оставаться всё меньше. Пока не останется только… это. — Он махнул рукой вокруг, на ржавые стены, на мрак, на ключ в её руке. — Только боль и пустота. И больше ничего. Он медленно поднялся с колен, преодолевая скованность. Подошёл к ней. Она не отпрянула. Он взял её лицо в свои руки, смахнул большими, неуклюжими пальцами её слёзы. —Мне нужно остановиться, Саш. Мне нужно… уйти. Чтобы ты могла… я не знаю, склеиться обратно. Или найти другой узор. Не такой сломанный. —Ты не можешь уйти, — она схватила его за запястья, её пальцы были холодными и цепкими. — Ты часть узора. Без тебя он рассыплется в пыль. —Тогда я стану тенью, — сказал он. — Я буду рядом. Но я не буду… этого. Не буду причинять тебе боль. Не буду быть твоим монстром. Я буду просто… Яриком. Который любит тебя. И который будет смотреть, как ты учишься жить без нашей боли. Даже если это убьёт меня. Это была не победа. Это была капитуляция с обеих сторон. Капитуляция перед тем, что их связь, рождённая во тьме, не может существовать в свете, но и не может продолжаться в прежней тьме, не уничтожив их полностью. Это был выход в туманное третье состояние – мучительное, неопределённое, но единственно возможное для выживания. Они стояли так, лоб к лбу, дыша одним воздухом, смешанным со слезами, ржавчиной и отчаянием. Это был их последний поцелуй – не в губы, а в саму суть друг друга. Поцелуй-прощание с теми, кем они были друг для друга. — Я буду ждать тебя, — прошептала Саша, закрывая глаза. — У выхода из школы. Каждый день. Ты просто будешь проходить мимо. И смотреть на меня. И я буду смотреть на тебя. И этого… этого будет достаточно. Пока не станет достаточно. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Разжал её пальцы, отпустил её лицо. Развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался в нём глухой, рвущейся болью – как будто он оставлял на полу куски собственной плоти. Саша осталась сидеть, сжав в руке ключ до побеления костяшек. Слёзы текли ручьём, но она не издала ни звука. Она просто смотрела в ту дверь, в которую он ушёл, как будто могла видеть сквозь неё его удаляющуюся спину. --- За дверью, в тени, прижавшись к холодной стене, стоял Савелий. Он слышал всё. Он видел фигуру Ярика, выходящую в ночь, сгорбленную, но прямую. И его сердце сжалось не от любопытства, а от острого, непривычного сострадания и ужасающей ясности. Он понял, что был не просто сплетником. Он был первым камнем в лавине, которая чуть не похоронила двух живых людей. И он видел, как они, окровавленные и почти сломленные, нашли в себе силы не убить друг друга, а… отпустить. Такой ценой, что даже дышать было больно. Он не вышел к Саше. Он тихо, крадучись, покинул «Металлист». На душе у него было тяжело, но странно светло. Он принял решение. Завтра он найдёт Ярика. Не для разговора. Просто подойдёт, и, возможно, молча протянет пачку сигарет. Или просто кивнет. Как знак. Знак того, что он видел. И что он больше не враг. А просто ещё один свидетель. Который теперь будет молчать не из страха, а из уважения к этой страшной, чудовищной и какой-то невероятно чистой в своём падении любви. А Семён, сидя дома перед учебником по информатике, почувствовал внезапную, острую тревогу. Он посмотрел на телефон. Ни сообщений от Ярика, ни странных уведомлений. Была только тишина. Но это была другая тишина. Не напряжённая, а… послебуревая. Он подошёл к окну, выглянул во тьму. Где-то там было их логово. Где-то там они решали свою судьбу. Он не пошёл туда. Впервые за долгое время он доверился тишине. Он понял, что его роль сторожа, наконец, закончена. Они больше не дети в горящем доме, за которыми нужно присматривать. Они – взрослые, прошедшие через ад и вышедшие из него с неизлечимыми ожогами. И теперь им предстояло научиться жить с этими шрамами. Отдельно, но навсегда связанными этой историей. ФИНАЛ ВТОРОГО ТОМА На следующее утро у школы было непривычно тихо. Ярик стоял у входа, курил, глядя в асфальт. Из двери вышла Саша. Они увидели друг друга. На секунду мир замер. Потом Ярик сделал шаг в сторону, давая ей пройти. Она прошла, не поднимая глаз. Но в момент, когда они поравнялись, её мизинец на долю секунды коснулся его ладони. Лёгкое, почти неосязаемое прикосновение. Как ток. Как клятва. Он не обернулся. Она не остановилась. Они пошли в разные стороны по коридору. Но каждый из них знал, что в 15:30 у выхода из школы они увидят друг друга. И просто посмотрят. И этого будет достаточно. Пока не станет достаточно. А где-то в цифровой вселенной, на сервере ПорнХаба, лежало их старое видео. Но оно больше не было приговором. Оно стало памятником. Надгробием над теми, кем они были. И отправной точкой для тех, кем им предстояло стать. Третий том? Он будет о жизни после падения. О том, как носят шрамы. О том, может ли Савелий из свидетеля стать чем-то большим. О том, выдержит ли Семён искушение вернуться к роли кукловода. И о том, хватит ли им силы просто смотреть друг на друга каждый день, не приближаясь, или однажды тихое «достаточно» превратится в крик, который снова сорвёт все крыши. История не закончена. Она только сделала глубокий, мучительный вдох перед новой главой.