｡♪ ₊˚♬ ﾟ. Глава 2 ｡♪ ₊˚♬ ﾟ.

⊹ᡣ₊⋆ Слишком громкое сердце

​POV: Глэм ⊹ᡣ₊⋆

♥️〰️ــــــــــﮩ٨ـــــــــــﮩ٨ـ٨ـ ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ ♡♥️

Дверной замок отозвался безупречным двойным щелчком, свидетельствующим об исправности идеально смазанного механизма, чья работа всегда приносила мне едва уловимое удовлетворение. ​Едва я переступил порог, тишина, привычно стерильная и беспристрастная, словно свежевыстиранный медицинский халат, должна была поглотить лишние звуки, подтверждая статус моего жилища как абсолютного вакуума, надежно изолированного от энтропии внешнего мира. Обычно именно так и происходило: здесь каждая вещь обладает собственными координатами, а пыль не осмеливается нарушать геометрию поверхностей без моего на то соизволения. Температура воздуха замерла на отметке в двадцать два градуса при влажности в сорок пять процентов — любые отклонения от заданных параметров в моем личном пространстве попросту недопустимы. Порядок в окружающем пространстве является фундаментом для поддержания порядка внутреннего — эта аксиома, усвоенная мною еще в раннем детстве, со временем трансформировалась в подробную инструкцию по эксплуатации самого себя, которой я следую с неизменным усердием. Освободившись от пальто, я задействовал отточенную десятилетиями последовательность движений: ключи заняли положенное им место в центре фарфоровой чаши, наушники скрылись в недрах ящика, а медикаменты выстроились на полке в строгом соответствии с регламентом. Плечики вешалки я выровнял строго параллельно стене, соблюдая стандартную дистанцию в два сантиметра, поскольку хаотичное расположение предметов вызывает у меня когнитивный дискомфорт, сравнимый с фальшивой нотой в чистейшем до-мажоре. Вдох. Выдох. ​Атмосфера дома традиционно наполнена ароматами озона и старой бумаги, однако сегодня мои обонятельные рецепторы, словно подвергшиеся несанкционированному внешнему вмешательству, настойчиво транслировали фантомный сигнал: сочетание ментола и агрессивного цитруса. Подобная аномалия казалась иррациональной, ведь молекулы её парфюма должны были остаться в парке, расположенном в трех километрах отсюда, не имея ни единого шанса проникнуть сквозь герметичные фильтры моего сознания. ​«Ольфакторная галлюцинация или же закономерное следствие апофении?»— поинтересовался я у пустоты, и звук собственного голоса в безмолвии прихожей показался мне лишенным привычного резонанса. ​Пристально изучив свои ладони, я не обнаружил видимых патологий, однако на уровне тактильных ощущений, где-то глубоко под эпидермисом, всё еще сохранялся вес чужого тела. Сорок пять, возможно, сорок восемь килограммов живой, неуправляемой энергии, согласно моей приблизительной оценке в момент столкновения. Давление на грудную клетку и чужеродное тепло ощущались раздражающе отчетливо, подобно крошечной соринке, попавшей на прецизионный объектив микроскопа и искажающей всю картину исследования. ​Я проследовал в кабинет, ощущая острую необходимость восстановить душевное равновесие и вернуться в рабочий строй. Гитара, мой верный Gibson 1978 года выпуска, ожидала на стойке, являясь, пожалуй, единственным предсказуемым собеседником в этом мире. Привычно расположившись в кресле и закинув ногу на ногу, я прижал прохладный корпус инструмента к себе, надеясь, что математическая точность музыки вытеснит этот внезапный хаос. ​— Этюд номер пять. Аллегро, — скомандовал я самому себе, извлекая первую ноту, которая должна была положить начало возвращению к идеальной симметрии моего бытия. Обычно мне достаточно экспозиции из пары аккордов, чтобы сознание совершило плавный переход в рабочий режим, однако в текущий момент стальные струны под подушечками пальцев ощущались до странного отчужденно. На третьем такте произошла досадная девиация: пальцы совершили позиционную ошибку, из-за которой вместо кристально чистого резонанса кабинет наполнил грязный, дребезжащий скрежет, мгновенно разрушивший хрупкую структуру произведения. Мелодия рассыпалась подобно сложному механизму, из которого внезапно изъяли половину жизненно важных деталей. Оборвав аккорд, я погрузился в созерцание тишины, разделяющей ноты, и внезапно зафиксировал посторонний шум, источником которого был вовсе не инструмент, а мой собственный миокард, чья пульсация казалась неоправданно интенсивной для состояния покоя. Стук. Стук. Стук. Ритм воображаемой музыки невольно подстраивался под эти глухие удары, вынуждая меня с предельной осторожностью поместить гитару обратно в ложе стойки, опасаясь, что вибрация моих хаотичных мыслей способна нанести вред её безупречному покрытию. Я направился в сторону кухни, где в правом верхнем шкафу, согласно заведенному порядку, располагался тонометр — прибор надежный и оперирующий понятными цифровыми значениями, в отличие от всего того иррационального, с чем мне пришлось столкнуться сегодня. Плотно закрепив манжету на предплечье, я активировал компрессор и ощутил, как нагнетаемый воздух начинает методично сжимать мышцы, ограничивая кровоток. С беспристрастным интересом я наблюдал за ростом показателей на жидкокристаллическом дисплее и ритмичным миганием символа в форме сердца, стараясь сохранять неподвижность. — Чисто из академического любопытства, — негромко произнес я в пустоту, поскольку лаконичный диалог с неодушевленным предметом всегда казался мне куда более конструктивным занятием, нежели бесплодные попытки договориться с собственным разумом. Прибор издал финальный звуковой сигнал и с характерным шипением стравил избыточное давление, явив результат: 125 на 80 при пульсе в 92 удара в минуту. Полученные показатели находились в пределах допустимой нормы для субъекта, недавно перенесшего умеренную физическую нагрузку, и полностью исключали наличие острых клинических признаков инфаркта или иной сердечно-сосудистой катастрофы. Теоретически это следовало считать удовлетворительным результатом анализа, однако отсутствие патологии не принесло мне ожидаемого облегчения, лишь обострив вопрос: по какой причине мой физиологически здоровый орган продолжает с таким ожесточением атаковать грудную клетку? Я перенес вес тела на идеально отполированную поверхность столешницы, стараясь восстановить контроль, но вместо привычного нотного стана в моем воображении вновь возникло её лицо, зафиксированное памятью с пугающей четкостью фотографического снимка. Мозг воспроизвел этот фрагмент данных с абсолютной точностью: момент, когда она нависает надо мной, её растрепанные пряди едва касаются моей шеи, а в серо-зеленых глазах бушует первозданный хаос, напоминающий прожилки на мраморе, в который добавили избыток воды и света. В это мгновение сердце нанесло сокрушительный удар по ребрам — ТУ-ДУМ — словно некто невидимый рывком выкрутил регулятор моей кровеносной системы на максимальную мощность, подключив её к мощнейшему усилителю. ​— Приступаю к анализу, — сухо артикулировал я, начиная размеренно курсировать по периметру кабинета: ровно четыре шага от окна до письменного стола, безупречный разворот на сто восемьдесят градусов и те же четыре шага в обратном направлении. Моему разуму требовались сухие данные, способные структурировать возникший хаос. ​Гипотеза номер один: Острый коронарный синдром. ​Клиническая картина: наблюдается ли иррадиирующая боль за грудиной? Отрицательно. Присутствует ли выраженная одышка? Незначительная, в пределах погрешности. Фиксируется ли витальный страх смерти? Полностью отсутствует. ​Расчетная вероятность данной патологии: двенадцать процентов. ​Гипотеза номер два: Посттравматическая стрессовая реакция. Факторы влияния: неожиданное физическое воздействие, повлекшее за собой резкий, неконтролируемый выброс адреналина и кортизола в кровь. ​Расчетная вероятность: восемьдесят пять процентов. ​Подобный вывод выглядит логичным и научно обоснованным, однако он никак не объясняет системный сбой, возникающий всякий раз, когда память воспроизводит её голос — это негромкое, чуть хриплое от бега «простите», заставляющее моё сердце реагировать с такой интенсивностью, словно вестибулярный аппарат фиксирует свободное падение в бездну. Я приблизился к окну, вглядываясь в черное стекло, где отражалась привычная, до мелочей выверенная проекция: аристократически бледная кожа, графично подчеркнутые глаза, аккуратно собранный хвост. Внешняя оболочка демонстрировала образ человека двадцати с небольшим лет, тогда как внутри скрывался комплекс диагнозов, заставляющий консилиумы врачей озадаченно хмурить лбы. ​— Мои поздравления, Себастьян, — с ядовитой вежливостью обратился я к своему двойнику в отражении. — В возрасте сорока лет ты официально достиг пубертатного периода. Потрясающий, беспрецедентный регресс личности. Заняв место за рабочим столом, я выдвинул верхний ящик, где, выровненная строго по линейке, покоилась моя толстая черная тетрадь — пожалуй, единственный резервуар, куда мне дозволялось сливать избыточные эмоции без риска переполнения буфера памяти. ​Расположив ручку параллельно строке, я принялся аккуратно выводить текущую дату; несмотря на то, что кисть предательски подрагивала, буквы ложились на бумагу с каллиграфической точностью. Мне было жизненно необходимо заключить этот эмоциональный хаос в надежную клетку из слов, ибо, будучи описанным сухим канцелярским языком, происходящее утратит ореол иррациональной магии, трансформируясь в обыденный, скучный факт. Сделав глубокий вдох для стабилизации дыхания, я начал запись: ​«Текущим днем произошел инцидент: столкновение с объектом женского пола в парковой зоне. ​Характер взаимодействия: неожиданный физический контакт, повлекший потерю равновесия. ​Отмечаю выраженную психосоматическую реакцию организма, включающую учащённый сердечный ритм и субъективное ощущение «удара» в область миокарда при визуализации образа объекта. Также фиксируется прилив крови к кожным покровам лица и локальная гипертермия ушных раковин (субъективно)». ​«Объективные показатели функционального состояния организма (артериальное давление и частота сердечных сокращений в состоянии покоя) — удерживаются в границах допустимой физиологической нормы. ​Вероятный перечень этиологических факторов: резкий выброс катехоламинов, несанкционированное нарушение границ личного пространства, а также кумулятивный эффект психоэмоционального перенапряжения, возникшего вследствие недавнего визита в медицинское учреждение. ​Требуется пролонгированное динамическое наблюдение». Завершив запись финальной точкой, я поймал себя на мысли, слово «девушка» выглядит на безупречно чистой странице досадным инородным элементом, нарушающим строгость протокола. В моем сознании возникло непреодолимое искушение зафиксировать её имя — Дарья. Я с пугающей отчетливостью воспроизвел в памяти шрифт на её студенческом билете, запечатлел манеру, с которой закатное солнце преломлялось на типографских символах, однако внесение подобных данных в дневник стало бы грубым нарушением режима конфиденциальности моего собственного рассудка. Имя представляет собой своего рода мастер-ключ, и на данный момент я не обладал достаточной уверенностью в том, готов ли я деблокировать дверь, ведущую в столь неопределенные области человеческого взаимодействия.

***

​Захлопнув ежедневник, я ощутил, пульсация в груди не только не стихла, но и начала доминировать над монотонным тиканьем настенных часов, превращаясь в своего рода акустический диктат, игнорировать который становилось всё сложнее. ​— Вполне разумно, — едва слышно прошептал я в пустоту кабинета, словно пытаясь убедить самого себя в контролируемости ситуации. — Будем придерживаться тактики пассивного наблюдения. ​Однако, если сохранять приверженность абсолютной честности, столь редкой в наше время… Объект моих наблюдений сместился. Теперь меня интересовала не только автономная реакция моей нервной системы, но и повторная визуализация первопричины возникшего диссонанса. В науке это называется верификацией данных, но для меня это ощущалось как необходимость услышать ту самую фальшивую ноту еще раз, чтобы окончательно убедиться в её существовании.