Перед Богом и Иерусалимом

Только одному человеку в его апартаментах было не до этого. Третий день проходил как в тумане. Гарет отлично знал, что лучше написать сейчас, чем ждать, когда князь всё узнает сам. Он ходил кругами вокруг письменного стола, посещаемый редким вдохновением, он садился и хватал перо... А потом, дрожащей рукой, капал несколько чернильных клякс на бумагу, швырял перо обратно и снова брался ходить. Ходит, ходит, потом глядь, а уже и темнеет. — Ваша милость? — Гарет вздрогнул от голоса слуги и неспеша обернулся. — Что ещё? — Его величество завтра венчаться будет. Вы едете? — Гарет вздохнул. Он хорошо понимал, что кроме него у Вильгельмины в Иерусалиме нет никого. А на венчание должно быть хотя бы по одному свидетелю со стороны жениха и со стороны невесты. Весомых причин у него нет, а если не явиться за просто так... — Еду. — /- Иначе она меня потом на обед сожрёт./ — Подумал барон, но вдруг припомнил одного человека. — А во сколько? — Говорят, в полдень. — Отлично. Тогда с рассветом седлать мне коня. А пока свободен. Прошло несколько часов. Город спокойно спал, но уже не спал дворец. Преимущественно виновники торжества. Рассвет только вздымался, когда вокруг ещё сонной госпожи уже скакали служанки. Вильгельмина так бы и спала у зеркала, если бы не услышала. — Ви, проспала, жених к другой ушёл! — Вильгельмина резко встрепенулась и обернулась. Сибилла, крикнувшая это, засмеялась. — Проспишь свадьбу. — Не просплю. В крайнем случае выйду замуж спящая. — Посмеявшись, Вила обнаружила в руках будущей золовки сундучок. — Это у тебя что? — Подарок. Как раз к случаю. — Принцесса передала сундучок Вильгельмине. Открыв его, баронесса обомлела. Внутри были колье, серьги и диадема. Золото и янтарь... — Сибилла... Боже мой, да куда ж мне... — На голову, шею и уши. Бери. Слышать ничего не желаю. Скоро только такие носить и будешь. — Повинуясь фактам, Вильгельмине пришлось побороть любую робость и подарок принять. Рассвет вспыхнул над Иерусалимом. Конь тормознул так резко, что поднял пыль. Глядя на чуть покосившуюся избу, Гарет потер шею и вошёл внутрь. Полумрак дома обдал дымом с запахом сушёных трав и углей. По стенам висели пучки растений, а на столе — ступка, склянки, глиняные горшочки. У окна, сгорбившись, сидела старая женщина, перебирая травы. — Давно ж ты мать свою не навещал, Гарет. Иль забыл, где корни твои прячутся? — Прошипел хриплый, скрипучий голос. — Не до визитов было, матушка. Дела… государственные. — Отозвался сын, прикрывая за собой дверь. Женщина прищурила слеповатые глаза и обернулась. — Государственные, значит. А ко мне — с бедой пришёл. Вижу по глазам: трясёшься, как лист на ветру. — Гарет подошёл и уселся рядом с матерью. — Вильгельмина… Она сбежала. И сегодня… сегодня она венчается с королём Иерусалима. — Женщина усмехнулась, яд в её голосе зазвучал скрипом. — Вот как. Незаконнорождённая и прокажённый — прекрасная пара. Кто бы мог подумать, что эта замарашка столь высоко взлетит. Всё детство вокруг знати вилась, словно муха вокруг мёда, а теперь — гляди-ка — королевой станет. — Гарет впился пальцами в переносицу. — Матушка, прошу… Не надо так. Ты понимаешь, чем это для меня обернётся. Князь ждёт её в невесты, а она… — А она опять выкрутилась. Всегда умела извернуться, эта твоя сестрица. То у придворных дам советы выпрашивала, то в дворцовых коридорах пропадала, выискивая, к кому бы пристроиться… Ни стыда ни совести. Теперь вот короля охмурила. — Гарет вспылил. — Выкрутилась и всё погубила! Наш род, мои планы… Теперь князь меня за пояс заткнуть захочет — и будет прав. Что я ему скажу? — Смирив сына взглядом, женщина сказала. — Что сказать? А что тут скажешь? Правда уже летит быстрее твоего коня. Остаётся лишь придумать, как вывернуться. — Гарет переглянулся с матерью и взялся расхаживать по комнате. — Если я признаюсь, что не уследил… что не смог удержать её… Князь увидит мою слабость. Если совру — он рано или поздно узнает истину. И тогда… — И тогда он увидит не слабость, а глупость. Ты думаешь, князь глуп? Он и так поймёт, что ты не всесилен. Но ему не нужна правда — ему нужно удобное объяснение. Такое, чтобы он мог сохранить лицо, а ты — свою шкуру. — Сын кивнул, запоминая. — А если он спросит: «Почему ты не предупредил? Почему позволил этому случиться?» Что мне ответить? — Мать задумалась. — Ответь, как подобает человеку, который помнит о былых связях своего отца с князем. «Мой отец всегда учил меня определённой осторожности. Я пытался удержать её, но она оказалась упрямее, чем я думал. Я боялся огорчить вас дурной вестью, потому не спешил докладывать о её капризах. Теперь же, когда всё свершилось, остаётся лишь приветствовать союз, угодный королю, и надеяться, что это пойдёт на пользу нашим общим интересам». — Гарет взглянул на мамашу. — А если он возмутится? Потребует, чтобы я как-то повлиял на короля, добился расторжения брака? — Тогда скажешь: «Ваше превосходительство, разве можно идти против воли короля? Это не в моих силах — да и не в ваших, пожалуй. Теперь она — королева. Любое неосторожное слово может обернуться оскорблением для его величества. Нам остаётся лишь принять свершившееся и искать способы укрепить наши позиции при новом дворе». Ты не защищаешь её. Ты защищаешь себя. И свои интересы. — В глазах Гарета мелькнуло последнее сомнение. — Но если князь решит, что я причастен к этому… что я знал и молчал? — Тогда напомни ему о заслугах твоего отца. Напомни, как Артур служил вместе с ним. Скажи, что сердце твоё разрывается от стыда, но ты не мог пойти против родственных чувств. Люди любят слушать о преданности — особенно когда она подкреплена памятью о прошлых благодеяниях. — Гарет собрал всё в кучу, в единую формулу. — Значит, я скажу ему, что пытался удержать её, но она была непреклонна. Что я боялся огорчить его и потому медлил с докладом. А теперь остаётся лишь приветствовать новый союз и искать пути для укрепления наших связей с королевским домом — в память об отце. — Женщина встала и, подойдя к сыну, взяла его лицо в сухие руки со скрюченными пальцами. — Вот это — слова человека, который ещё может выйти сухим из воды. Но помни: говори вкрадчиво, с поклонами. И не забывай добавлять, как ты скорбишь об утраченной возможности. Люди верят тем, кто умеет казаться жалким. — Гарет кивнул, и мать отпустила его. — Ступай. Я вижу, ты куда-то торопишься. — Сын мгновенно ускакал прочь из избы, а мать подошла к печи и подкинула дров. — Мерзкая девчонка… Вся в свою мать — такая же беспринципная выскочка. Та тоже вечно лезла туда, куда её не звали, улыбалась, юлила, глазами хлопала… И вот — добилась своего. Теперь и эта по её стопам пошла. Думает, раз король клюнул, так всё ей можно? Не знает она, что короны легко слетают, как осенние листья. И когда это случится — никто и не вспомнит, что она когда-то звалась королевой. Кровь не обманешь. А в её жилах — грязь, сколько б она ни рядилась в шелка. К храму Гарет прибыл одним из числа последних и неспеша перестроился среди малоизвестной ему знати, прибывшей из королевского двора. С левой стороны от алтаря стояла Вильгельмина, справа Балдуин, между ними стоял архиепископ. Колокола и пение хора звенели в уже достаточно бодром сознании молодой невесты. Среди придворных дам, тихо-тихо, почти не прикрывая священной тишины, раздавались шепоты о том, как хороша невеста в её платье. Голос архиепископа звучал громко, торжественно, когда он произнёс. — Возлюбленные чада Божии! Сегодня, в сей святой час, пред лицом Господа и Церкви, мы собрались, дабы соединить узами священного брака короля Иерусалима, Балдуина IV, и баронессу Вильгельмину де Валькруа. Да будет сей союз благословлён свыше, да станет он опорой для королевства и светочем для народа.  — Взглянув на короля, священник продолжал. — Балдуин, король Иерусалимский, принимаешь ли ты Вильгельмину, данную тебе Богом, как супругу свою? Обещаешь ли любить её, защищать и хранить во всех испытаниях, как Христос любит и хранит Церковь Свою?  — Не думая и секунды он отозвался: — Принимаю. Обещаю любить её, как душу свою, и защищать, как защищает меч своего господина. Во имя Господа и королевства. — Голос будущего мужа, прозвучавший так уверенно и властно, заставил Вильгельмину еле заметно поёжиться. Но тут уже обратились к ней. — Вильгельмина, дочь барона, принимаешь ли ты Балдуина, короля Иерусалимского, как супруга своего? Обещаешь ли быть ему верной, поддерживать в скорби и радости, как подобает христианской жене?  — В секунду забыв любые стеснения, Вильгельмина влила в голос весь характер, какой только имела: — Принимаю. Обещаю быть ему верной до конца дней моих, делить с ним тяготы и радости во славу Господа и королевства. — Едва различимо на лице Балдуина мелькнула улыбка. Пока священник благословлял молодых, читая молитву, Гарет смотрел из зала, как венчают сестру. Глаза его скользнули в толпу, и встретив взгляд зелёных глаз, он ощутил, как сердце ушло не то, что в пятки, а вышло к чёрту из этого храма. /-Мать вашу... / — Думал барон, скрываясь среди рыцарей. Меж тем снова грохнул голос архиепископа. — Перед лицом Церкви и королевства, объявляю вас мужем и женой. Да хранит вас Господь, да пребудет с вами Его благодать. — Взяв новоиспечённую жену за руку, Балдуин повёл её от алтаря. Чуть погодя вся процессия тоже стала выходить. Гарет специально медлил, чтобы не встретиться снова взглядом. По дороге во дворец, Вильгельмина оглядывалась по сторонам. Город ликовал. В городе тоже был объявлен праздник. Тихий голос рядом проговорил: — Сосредоточься на дороге. Сегодня они оглядываются на тебя, не наоборот. — Подкрепив слова примером, Балдуин приподнял подбородок, глядя прямо перед собой, на дорогу. Сделав так же, Вильгельмина вдруг решила, что может показаться слишком самоуверенной... Но это было не важно. Не сейчас, когда она была рядом с ним. Во дворце, за огромным столом, Вильгельмина рассматривала знать. Сибилла, её муж, Вильгельм де Монферрат, Агнес де Куртене, Годфри... Пока это были все, кого она знала и видела вблизи своего места. Слегка поправляя прядь волос, Вильгельмина взглянула на мужа. Чем ближе подкрадывалась ночь, тем больше напряжения угадывалось в его чертах. /-Нервничаешь... Не переживай, я всё равно догадываюсь./ — Думала она про себя, не смея произнести это вслух. А где-то, почти на другом конце стола, неизвестно зачем усевшись так далеко, Гарет чуть не захлёбывался вином. Он готов был пить его вёдрами, если это поможет. Но каждый раз, натыкаясь на зелёные глаза, он чувствовал, как стынет кровь и скручивает внутренности.  Неприятное ощущение взгляда не отпускало, как бы он ни старался. Лёгшие темным покрывалом на небосклон, сумерки привели за собой звёздную ночь. Кто куда знать разошлась, а молодожёнов сопроводили в спальню. В комнате тихо мерцали свечи. Вильгельмина выдохнула, и плечи её расслабились. — Как тихо… После всего этого шума, музыки, голосов — здесь словно другой мир. — Отчего-то задержавшись у закрытой двери, Балдуин отозвался не сразу. — Да. Здесь… только мы. — Когда он обернулся к ней, на его губах играла улыбка. Совсем не похожая на того человека, который сегодня представал пред знатью и духовными лицами. — Ты выглядишь задумчивой. О чём думаешь? — О том, как странно всё меняется. Ещё утром я была просто дочерью барона, а теперь… — Она тихо посмеивается, проходя несколько шагов и касаясь кончиками пальцев покрывала. — Теперь я королева. И твоя жена. — Как-то несмело делая шаг к ней, супруг вдруг спросил: — И как тебе это? Не жалеешь? — А о чём мне жалеть? — Балдуин помедлил, сминая пальцами ткань своей одежды, лишь спустя несколько секунд продолжив: — Знаешь, есть кое-что, о чём я... Я должен был сказать тебе раньше. Ещё до свадьбы. Но боялся… боялся, что ты откажешься. — Вильгельмина аккуратно взяла его руку, отстраняя её от полы одежд. — Скажи сейчас? — Именно. Так... Ты знаешь о моей болезни. Знала, когда давала согласие. Но есть вещь, о которой я не решился заговорить открыто. Я… — Он прервался, тяжело вздохнув. Вильгельмина не перебивала его, ощутив, как пальцы сжимают её руку. — Я никогда не смогу быть тебе настоящим мужем в том смысле, в каком это принято понимать. Моё тело не позволит. — Вильгельмина хмыкнула. Несмотря на то, что она старалась придать голосу тон обеспокоенности, он прозвучал спокойно. — Ты об этом? — Так резко голубые глаза впились взглядом в карие, что у обоих кольнуло в глазах. — Ты… знала? — Спросил он, почти шёпотом выдохнув последнее слово. Вила пожала плечами. — Догадывалась. Не в точности, но понимала, что проказа — это не простая штука. — Она взяла его за обе руки, мягко поглаживая их большими пальцами своих рук. —  Только скажи, почему ты не сказал раньше? — Балдуин горько усмехнулся, отводя взгляд. — А как это сказать? «Милая, я не смогу делить с тобой ложе»? Это… унизительно. — Голос Вилы сделался твёрже, увереннее. — Это — честно. И я ценю твою честность сейчас. Но послушай меня внимательно. Я выходила за тебя, зная всё — или почти всё. И моё решение не было жалостью. Я люблю тебя. Тебя, а не то, что ты можешь или не можешь дать. — Но как же… — Не надо «но». Я не жду от тебя ничего, кроме твоей любви и твоего доверия. Остальное — мелочи. Многие, способные дать жёнам это "но", не могут дать им и трети тех чувств, которые я вижу в твоих глазах. — Глаза Балдуина неожиданно защипало от прокативших слёз. Он прикрыл глаза и слегка отвернулся в сторону, чтобы скрыть это. — Ты даже не представляешь, как много значит для меня эти слова… Я боялся, что, узнав правду, ты… — Легким движением она повернула его обратно к себе. — Глупости. Я здесь. С тобой. И никуда не уйду. — Он притягивает её к себе, обнимая. — Спасибо… Моя девочка... — Голос его мельком дрожал. Вильгельмина аккуратно положила руки на его спину, поглаживая. Он не отпускал её около минуты... И она быстро поняла, что уже и не отпустит. Слегка переклонившись к тумбочке, она задула свечи. Мрак скрыл фигуры влюблённых. «Солнечный фронт» в то же время. Едва переступив порог, барон прижался спиной к стене, зарываясь пальцами в волосы. Тень подошедшего слуги заставила его открыть глаза. — Поди прочь. Не трожь меня сейчас. — Оттолкнувшись от стены, Гарет зашагал к лестнице. ‎— Но, ваша милость, вам письмо... — Барон остановился и обернулся. Увидев печать на письме, Гарет ощутил, как слабеют ноги и темнеет в глазах. — Ваша милость! — Слуга едва успел подхватить упавшего в обморок господина.