Часть 1

В те беззвездные ночи, когда крепость Дол Гулдур была ещё амбициозной задумкой мирового господства, а её владыка Саурон был известен как Некромант, случилось происшествие, грозившее пустить под откос всю его многовековую репутацию. Вечер выдался паршивым. Орки опять перепутали реагенты, один из подопытных урук-хаев взбунтовался и съел ценный свиток, а из Ангбанда не прислали обещанную партию отборных душ. Утомленный и раздраженный, Саурон уединился в своей личной лаборатории — месте, где царили амбициозная тьма и сомнительная гигиена. Предаваясь мрачным раздумьям о тотальной некомпетентности своих подчиненных, он машинально вертел в руках колбу со своим «стратегическим генетическим резервом» — бесценной эссенцией его семени. В порыве тщеславного самолюбования — ах, если бы можно было создать себе подобного, но абсолютно послушного! — он мысленно представил идеальное орудие. Воплощение его воли, отражение его мощи, без этих дурацких эльфийских песен и человеческих сомнений. В этот момент его рука дрогнула, и драгоценная колба опрокинулась прямиком в чан с бурлящим «Эликсиром Живого Пламени», куда по ошибке до этого капнула слеза плененной эльфийской девы (для поэтичности, не более). Прошипев нецензурное проклятие на валарине, Саурон махнул рукой — мол, утро вечера мудренее, — и отправился почивать в свои затенённые покои. На следующее утро, войдя в святая святых своей лаборатории, он замер. На холодном обсидиановом алтаре лежало нечто совершенно неуместное. Перемудрил. Однозначно перемудрил. На него взирала… крошечная, розовенькая девочка майа. Худшего оскорбления его майарской натуре и придумать было нельзя. У неё было его лицо, но в издевательски-милой версии: вместо точеных скул — пухлые щёчки; вместо пронзительного взгляда, — огромные, любопытные зелёные глаза, точная копия его собственных, только без тысячелетней злобы и с ресницами, которым позавидовала бы сама Лутиэн. Венцом этого недоразумения были густые волосы цвета карамели, сами собой скрутившиеся в идеальные, упругие кудряшки. И пока Саурон переваривал масштаб катастрофы, оно улыбнулось ему беззубым ртом и радостно булькнуло: «Агууу!» «ЧТО?!» — из глубин его сущности вырвался вопль, полный ужаса и оскорбленного величия. За дверью лаборатории дежурные орки от неожиданности попадали в обморок, создав завал. «Я — Саурон! Властелин Тьмы! Повелитель Волков и Колец Всевластия! Некромантия — это про армию мертвецов, а не про… вот это!» Первая, самая здравая мысль: утилизировать бракованный проект. Он брезгливо завернул её в первую попавшуюся тряпку (к счастью, это оказался кусок знамени поверженного эльфийского дома) и решительно направился к Топким Болотам. Но стоило ему поднести шевелящийся сверток к мутной воде, как малышка оглушительно чихнула. Из свертка вырвался крошечный, но очень концентрированный клуб черного дыма. Вода вокруг закипела, и перепуганные лягушки с воплями повыпрыгивали на другой берег. Саурон отшатнулся. «Так. План Б», — мрачно констатировал он. Захоронение. Надёжно и в его стиле. За десять секунд, используя тёмную магию, он вырыл аккуратную яму, положил туда сверток и засыпал землей. Уходя, он прямо-таки светился от самодовольства. Проблема решена! Через час, однако, его перфекционизм заставил его вернуться и проверить. Картина была душераздирающей: из свежего холмика торчала крошечная ручка с изящными коготками и раздавалось обиженное хныканье: «Па-па!» Это слово пронзило его майарскую сущность, как моргульский клинок. «ПАПА?! Я ТЕБЕ НЕ ПАПА! Я — ТЕМНЫЙ ВЛАСТЕЛИН!» Третья попытка: волки. Его элитные варги, взращенные на страхе и парном мясе, точно не подкачают. Он вызвал стаю и демонстративно сунул младенца под нос вожаку. Огромный зверь обнюхал девочку, грозно оскалился… а потом осторожно ткнулся мокрым носом в пухлую щечку и издал звук, похожий на довольное урчание. Остальная стая, увидев это, завиляла хвостами. Одна волчица даже притащила и положила к её ногам полузадушенную мышь — первое подношение наследнице. «ПРЕДАТЕЛИ! — взвыл Саурон, теряя остатки самообладания. — ВАС ЧЕМ КОРМИЛИ?!» Четвертая, последняя надежда: орки. Тупые, но исполнительные. «Эй, вы, отродья! — рявкнул он, швырнув сверток в руки ближайшему капитану. — Уничтожить. Съесть. Мне всё равно!» Орки окружили сверток. Капитан развернул его, и оттуда на них уставились два огромных зеленых глаза. «У-и-и-и, какая лапуля!» — просипел один. «Ваше Темнейшество, это ж ваша копия, только хорошенькая!» — добавил другой. И прежде чем Саурон успел испепелить их на месте, орки начали умиленно нянчиться с девочкой, а один затянул колыбельную на Чёрном Наречии, импровизируя на мотив древней песни о Тьме: «Спи, наша малышка, бай-бай, вырастешь — всех убивай…» В этот момент Саурон сдался. Он посмотрел на орков, которые вели себя как заботливые нянюшки, на волков, выстроившихся в почетный караул, и на девочку, которая моргала его же глазами. Он потер переносицу и издал вздох поверженного титана. Аккуратно, двумя пальцами, он забрал её у орков и впервые взял на руки. Она была неожиданно теплой и… не кусалась. «Ладно, — выдохнул он сквозь зубы. — Будешь моей самой страшной тайной. Оружием судного дня. Назову тебя… Сауринель». Звучит грозно. Почти как смертный приговор. Он спрятал её в самой глубокой и защищенной пещере под Дол Гулдуром, окружив её десятью слоями иллюзий и приставив охрану из самых верных троллей (которые немедленно научились ходить на цыпочках и растаяли от её «агу»). Валар? Пусть ищут. Эльфы? Ха! Пусть только сунутся, он сам их на смех поднимет. А оркам был отдан строжайший приказ: «Кто проболтается — того лично пущу на удобрения для моих ядовитых грибов!» Так началась самая странная и тщательно скрываемая глава в биографии величайшего злодея Средиземья: «Саурон — тайный папаша». И пока мир дрожал от слухов о растущей на востоке Тени, сам Саурон, грозный некромант, тайком разводил молоко горных коз заклинанием подогрева и, баюкая дочь, угрюмо бормотал: «Только попробуй мне вырасти и влюбиться в какого-нибудь блондинистого эльфа. Клянусь Пустотой, закопаю уже по-настоящему. И на этот раз — глубже». А в своей уютной, отделанной тенями пещере, маленькая Сауринель, обнимая плюшевого паучка, сделанного из сгустка тьмы и старых паутин, засыпала под суровый отцовский голос, поющего ей на ночь нечто в духе музыки айнур, но в интерпритации Моргота. *** Годы в Дол Гулдуре потекли по-новому. Раньше они измерялись завершенными планами порабощения, количеством истязанных душ и темпами строительства крепости. Теперь же летоисчисление велось от одного «агу» до первого «папа», от первых шагов по холодным каменным плитам до первого сотворенного из тени огнедышащего котенка. Сауринель росла с пугающей скоростью, свойственной лишь существам высшего порядка. В три года она уже свободно говорила на Чёрном Наречии, причём с таким аристократическим акцентом, что орки падали ниц не от страха, а от чистого благоговения. Её детской площадкой служили самые тёмные подземелья крепости. Вместо плюшевых мишек у неё были ручные пещерные пауки, которых она украшала бантиками из эльфийских волос, к вящему ужасу своего отца. Саурон, скрипя зубами, пытался направить её развитие в «правильное» русло. — Сауринель, смотри, — говорил он, указывая на жалкого пленника, дрожащего в цепях. — Это — страх. Мощное оружие. Почувствуй его, впитай его. Маленькая Сауринель наклоняла голову, её карамельные кудряшки подпрыгивали. Она смотрела на пленника своими огромными зелёными глазами, а потом заливисто смеялась: — Папочка, он так смешно трясётся! Как желе! Почему? Попытки Саурона проваливались с оглушительным треском. Он пытался научить её заклинаниям ужаса, а она превращала их в фейерверки. Он давал ей лекции по Теории Абсолютного Доминирования, а она в это время заплетала косички из шерсти его любимого варга, шепча зверю: «Кто хороший мальчик? Ты хороший мальчик!» И варг, гроза лесов, послушно вилял хвостом. Её няньками поневоле стала вся орда. Орки, которые раньше спорили, кому достанется лучший кусок мяса, теперь дрались за право качать «маленькую госпожу» на импровизированных качелях из цепей или рассказывать ей сказку о «Трёх маленьких хоббитах и Большом Злом Назгуле». Они приносили ей подарки: блестящие черепа, необычные камни и иногда — живого, пищащего кролика, которого она тут же объявляла своим подданным и требовала построить для него замок. К шестнадцати годам Сауринель расцвела в создание такой красоты, что в ней безошибочно угадывался облик самого Майрона в его лучшие дни. Но её красота была дикой, огненной. Карамельные волосы теперь отливали медью, а в зелёных глазах то и дело вспыхивали искры пламени, когда она злилась или радовалась. Она унаследовала от отца не только внешность, но и его острый, как бритва, ум, любовь к порядку и тягу к власти. Только её представления о порядке были… специфическими. Она могла часами муштровать легион орков, заставляя их маршировать в ногу и чистить доспехи, не потому что готовила их к войне, а потому что «так красивее». Её комната в самой высокой башне Дол Гулдура выглядела как мечта гота: стены были затянуты живыми, колышущимися тенями, а с потолка свисали светильники из заколдованных кристаллов, отбрасывающих причудливые узоры. Подростковый бунт не заставил себя ждать, но протекал он в духе Дол Гулдура. — Папа, я хочу пирсинг! — заявила она однажды за ужином (меню: жареные крылья нетопырей и сок из ежевики Мраколесья). Саурон, не отрываясь от карты Средиземья, буркнул: — Делай что хочешь. На следующий день она явилась с крошечным моргульским шипом, продетым в ухо. Шип слабо светился и шептал проклятия на ухо каждому, кто подходил слишком близко. Её главным развлечением стало изучение отцовской библиотеки. Она втайне пробиралась туда по ночам и зачитывалась не только трактатами о тёмной магии, но и похищенными эльфийскими хрониками. Мир за стенами крепости, прежде казавшийся ей сказкой, начал обретать реальные черты. — Папа, а правда, что эльфы поют деревьям? — спросила она однажды, застав Саурона врасплох. Он поперхнулся вином. — Это пропаганда, дитя моё. Они просто ноют. Громко и фальшиво. — А говорится, что у них волосы, как лунный свет... — мечтательно протянула она. — Просто у них перхоть светится в темноте! — отрезал Саурон, чувствуя, как его охватывает паника. Он создал идеальное оружие, но совершенно забыл про инструкцию по эксплуатации в период полового созревания. Напряжение достигло пика, когда однажды, во время очередной ссоры на тему «Почему мне нельзя выйти погулять в Лес?», разгневанная Сауринель так топнула ногой, что по каменному полу пошла трещина, а из неё на мгновение вырвался столп чёрного пламени. Они оба замерли, глядя на дымящуюся щель. Саурон смотрел на свою дочь — уже не девочку, а молодую деву, в которой бурлила его собственная первозданная сила, не скованная тысячелетиями злобы и поражений. Она была его величайшим творением и его самой ужасной слабостью. Он оставил её, чтобы властвовать над миром, но теперь понимал, что готов сжечь этот мир дотла, лишь бы никто не причинил ей вреда. И самое страшное — он вдруг осознал, что самый большой вред ей мог причинить тот самый внешний мир, от которого он её так усердно прятал. Он вздохнул, и в этом вздохе было больше усталости, чем за все эпохи его существования. Игра в тайного папашу становилась опасной. И самое страшное испытание ждало их впереди.