Часть 2

***

Инцидент с чёрным пламенем стал для Саурона последней каплей. Его дочь была не просто могущественна — она была неконтролируема. Её сила, чистая и необузданная, была подобна сырой магии самих Валар, ещё не закованной в догмы и цели. И это пугало его до дрожи в самых основах его майарской сущности. Он смотрел на неё и видел не наследницу, а ходячую угрозу всему его миропорядку. Паника, холодная и расчётливая, овладела им. Он окружил её башню такими слоями заклятий, что сам Гэндальф, заглянув на огонёк, лишь устало крякнул бы и пошёл искать путь попроще. Иллюзии скрывали входы, руны отчаяния отпугивали даже самых отбитых орков, а личная стража из троллей получила новый инструктаж, включающий пункт «Если госпожа чихнёт — докладывать немедленно». Саурон превратился из тайного папаши в тюремщика-параноика. Для Сауринель это стало золотой клеткой. Она любила своего отца — он был единственным существом в её жизни, равным ей по интеллекту и силе, — но его гиперопека, помноженная на врождённую тиранию, становилась невыносимой. Беседы о порабощении народов сменились лекциями о вреде солнечного света и опасности свежего воздуха. Из её библиотеки исчезли все книги, где упоминались эльфы, гномы и, на всякий случай, хоббиты. — Папа, это уже смешно! — воскликнула она однажды, швырнув на стол очередной трактат «О преимуществах жизни в подземелье». — Ты боишься, что я сбегу и присоединюсь к хору менестрелей в Ривенделле? — Я боюсь, что твоя наивность станет оружием в руках наших врагов! — отчеканил Саурон, не поднимая глаз от чертежа нового осадного орудия. — Ты — моё величайшее достояние. А достояния хранят в сокровищнице, а не выставляют на всеобщее обозрение. Это было последней каплей уже для неё. Достояние? Сокровище? Она была дочерью Майрона, а не каким-то там Сильмариллом! Той же ночью план побега созрел в её голове, отточенный отцовской же хитростью. Она соткала из теней своего двойника — идеальную копию, которая сидела в кресле с книгой и время от времени тяжело вздыхала, создавая полную иллюзию подростковой тоски. Затем, укутавшись в плащ из тёмной материи, который делал её почти невидимой, она скользнула мимо дремлющих троллей, обманула руны шёпотом на валарине (этому отец её научил в раннем детстве, и вот ирония!) и впервые в жизни вышла за пределы Дол Гулдура. Мир оглушил её. Воздух был другим — чистым, пахнущим влажной землёй и сосновой хвоей, а не серой и отчаянием. Звуки были живыми: шелест листьев, щебет неведомых птиц, журчание ручья. Под ногами была не холодная сталь и камень, а мягкий мох. Она шла, боясь дышать, впитывая каждое мгновение этого запретного чуда. Её магия, привыкшая к атмосфере страха, здесь вела себя иначе — она тянулась к жизни, к свету луны, пробивающемуся сквозь кроны векового леса. Она остановилась на небольшой поляне, залитой серебристым сиянием. Там, в центре, рос цветок, которого она никогда не видела. Его лепестки, тонкие и почти прозрачные, светились изнутри мягким белым светом. Не в силах устоять, она опустилась на колени и осторожно коснулась его кончиками пальцев. И в этот момент она почувствовала на себе чей-то взгляд. На краю поляны, среди деревьев, стояла фигура. Высокая, стройная, облачённая в зелёное и коричневое. В его руках был лук, и наконечник стрелы, тускло блеснув, был направлен прямо ей в сердце. Эльф. Настоящий, живой эльф. Это был Леголас, принц Лихолесья, вышедший на ночной дозор. Он почувствовал странное волнение в лесу — не злобу орков, но и не спокойствие природы. Нечто чужое. И вот он увидел источник — девушку в тёмных одеждах, от которой исходила аура такой мощи, что воздух вокруг неё казался плотнее. Его палец уже напрягся на тетиве, готовый оборвать жизнь ещё одного порождения Тьмы. Но тут она подняла голову. Лунный свет упал на её лицо, и Леголас замер. Он видел красоту валинорских дев на древних гобеленах, но эта красота была иной. Опасной, огненной, живой. И эти глаза... зелёные, как весенний лес после дождя, но с глубиной бездонного омута, в котором плясали искорки тёмного пламени. Его эльфийский мозг, привыкший к чёткой дихотомии «свет-тьма», отчаянно пытался обработать полученные данные и выдавал ошибку 404. — Кто ты? — его голос, обычно мелодичный, прозвучал напряженно. — Какое создание мрака осмелилось ступить в этот лес? Сауринель медленно поднялась. Страха не было — только жгучее любопытство и капля отцовского высокомерия. — Создание мрака? — она склонила голову набок, и карамельные кудри рассыпались по плечам. — Как драматично. Я думала, я всего лишь дева, любующаяся цветком. Или у вас, эльфов, на это требуется специальное разрешение? Леголас опустил лук. Её голос, её дерзость, её... вид. Всё в ней было неправильным и в то же время притягательным. — Девушки не оставляют за собой шлейф угасших теней, — парировал он, делая шаг вперёд. — Я чувствую твою силу. Она подобна силе Врага, что гнездится на юге. Внезапно вдалеке раздался рёв рога. Орки. Патруль, который отец наверняка выслал, обнаружив её отсутствие. Паника впервые коснулась её. Не за себя — за него. За этого глупого, красивого эльфа, который стоял слишком близко к её миру. — Мне нужно идти, — бросила она, и её глаза на миг полыхнули тревогой. Она развернулась и бросилась в чащу, растворяясь в тенях так же быстро, как и появилась. Леголас остался один на поляне. Под его ногами лежал одинокий лунный цветок, который она обронила. Он поднял его. Лепестки в его руке всё ещё хранили едва уловимое тепло и слабый, почти неощутимый запах серы и… карамели. Тайна, упавшая ему в руки, была куда опаснее и интереснее любого орка. А в это время Саурон стоял посреди комнаты своей дочери. Двойник из тени уже рассеялся. В воздухе витал слабый, но безошибочный запах. Запах леса, лунного света и… эльфа. Холодная ярость, какой он не испытывал со времён падения Нуменора, начала закипать в его венах. Он молча ждал. Когда Сауринель проскользнула обратно в башню, она увидела его. Он стоял спиной к ней, глядя в окно на тёмные просторы Мраколесья. Он не обернулся. Его голос был тихим, как шелест могильных плит, и от этого ещё более страшным. — Где. Ты. Была? Безусловно. Тишина в башне была плотнее камня, а воздух — холоднее железа. Разговор между отцом и дочерью, властелином и наследницей, был неминуем, как грядущая война. Саурон не двигался. Он стоял у окна, и его силуэт, вырисовывавшийся на фоне багрового зарева Мордора, казался частью самой крепости — вечным, непоколебимым и полным скрытой угрозы. Он не обернулся даже тогда, когда Сауринель, собрав всю свою волю, сделала шаг в комнату. — Где. Ты. Была? — повторил он. Каждое слово было отдельным, отточенным, как лезвие, и падало в тишину с тяжестью молота. — Гуляла, — дерзко ответила она, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Ты так боишься свежего воздуха, что я решила проверить, не ядовит ли он. Оказалось, нет. В этот момент он медленно обернулся. И Сауринель впервые за свою жизнь почувствовала не отцовский гнев, а первобытный ужас, который он внушал целым народам. Его лицо было спокойной маской, но глаза... его глаза, точная копия её собственных, горели не просто злобой. В их зелёных глубинах бушевали расплавленное золото, тысячелетнее предательство и ледяное, расчётливое бешенство. Температура в комнате упала на несколько градусов. Тени на стенах зазмеились, сгущаясь в уродливые, когтистые фигуры. — Ты лжёшь, — прошипел он, делая к ней шаг. Каменный пол под его сапогами тихо треснул. — От тебя пахнет не просто лесом. От тебя пахнет травой, что растёт лишь при свете луны. И... — он на мгновение сморщился, словно от невыносимой боли, — ...светом От тебя пахнет эльфом. — И что с того?! — её собственный гнев, подогретый страхом, вырвался наружу. — Я твоя дочь! Не хрупкий цветочек из нуменорского сада! Я видела его всего мгновение! Он даже лук на меня направил! — И опустил его, не так ли? — голос Саурона стал ещё тише, ещё опаснее. Он подошёл вплотную, и она была вынуждена поднять голову, чтобы смотреть в его пылающие глаза. — Они всегда так делают. Сначала опускают лук. Потом начинают петь свои слащавые песни о звёздах. Потом говорят о надежде, о добре, о всякой чепухе, которой они оправдывают своё жалкое существование. Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — Я ничего не сделала! Я просто хотела увидеть мир за пределами этой тюрьмы! — Тюрьмы?! — его рука метнулась вперёд и схватила её за предплечье. Хватка была не как у отца, а как у кузнеца, сжимающего непокорный металл. — Я построил для тебя крепость, самое безопасное место во всём Средиземье! Я скрыл тебя от глаз Валар, от ненависти эльфов, от алчности людей! А ты называешь это тюрьмой?! — Ты скрыл меня от жизни! — выкрикнула она, пытаясь вырваться. — Жизнь — это то, что я тебе дал! — он встряхнул её, и его голос наконец сорвался на рык. — А то, что там, снаружи — это смерть! Ты думаешь, этот остроухий болван увидел в тебе родственную душу? Он увидел слабость! Мою слабость! Он увидел лазейку, трещину в моей броне! Они не смогут победить меня силой, Сауринель, я это знаю. Но они найдут тебя. Они будут лгать тебе, соблазнять тебя, обещать тебе звёзды с неба, которых у них даже нет! И когда ты поверишь им, когда этот симпатичный мальчишка со светлыми волосами окончательно запудрит тебе мозги, они используют тебя. Они воткнут нож мне в спину твоей же рукой. Он отпустил её так же внезапно, как и схватил. Сауринель отшатнулась, потирая предплечье. Но больнее всего было не руке. В его словах, в его отчаянной ярости она впервые увидела не тирана, а существо, до смерти напуганное перспективой её потерять. И это пугало ещё больше. Саурон прошёлся по комнате, его тень металась по стенам, как пойманный зверь. Затем он остановился и посмотрел на неё взглядом, в котором не осталось ничего, кроме холода. — Ты хотела увидеть мир. Что ж, я покажу тебе мир. Мой мир. Ты хотела ответственности. Ты её получишь. Ты больше не ребёнок, спрятанный в башне. С этого дня ты — часть меня. Он подошёл к ней снова, и в его руке материализовался небольшой обсидиановый стилет. Сауринель инстинктивно отпрянула, но он схватил её левую руку. — Ты считаешь себя взрослой, — проговорил он, задирая её рукав. — Взрослые несут бремя. Лезвие стилета коснулось её запястья. Оно не резало плоть, но оставляло на коже тончайший чёрный узор, похожий одновременно на шип и на корону. Узор вспыхнул багровым и впитался в кожу, оставив после себя лишь тонкий, едва заметный шрам, холодный на ощупь. Она почувствовала, как по её венам пробежала волна ледяной магии, связывая её волю с его собственной. Это была Печать Подчинения, древняя связующая руна, которую он использовал лишь на самых могущественных своих слугах. — Это не наказание, дочь моя. Это — твой новый долг, — произнёс Саурон, и его голос снова стал ровным и бесстрастным, как у полководца, отдающего приказ. — Ты хотела быть полезной? Прекрасно. Завтра на рассвете ты спустишься в кузницы. Ты будешь надзирать за производством оружия для моих армий. Ты будешь следить за тем, чтобы каждый меч был острым, каждый щит — крепким, а каждая стрела несла смерть. Ты будешь дышать гарью и слушать лязг металла с утра до ночи. Ты увидишь, какой ценой куётся моя власть. Он отступил на шаг, оглядев её с головы до ног, словно впервые видел. — И чтобы ты не чувствовала себя одиноко в своих новых обязанностях, я приставлю к тебе наставника. Капитан Гразхнаг. Он научит тебя дисциплине и покажет, какова реальная цена неповиновения. Он будет твоими глазами, ушами и моим голосом, если ты вдруг забудешься. Это был самый жестокий удар. Гразхнаг был самым уродливым, самым грубым и самым фанатично преданным ему орком. Поставить её, свою дочь, под надзор орка — это было высшей степенью унижения, призванной сломить её гордость. — Добро пожаловать во взрослый мир, дочь, — закончил Саурон, разворачиваясь и уходя. — Надеюсь, он тебе понравится. Дверь за ним захлопнулась с гулом склепа. Сауринель осталась одна посреди комнаты. На её запястье горел ледяным холодом шрам, а в зелёных глазах вместо слёз стояла безмолвная, тёмная ярость. Отец хотел сломать её. Он хотел превратить её в бездушный винтик своей машины войны. И именно в этот момент она поняла, что её детский бунт закончился. Началась её собственная война.