Часть 3

***

Леголас вернулся в подземные чертоги своего отца не как победоносный воин, а как эльф, заглянувший в бездну и увидевший, что бездна посмотрела на него в ответ. Его обычное эльфийское спокойствие было разбито вдребезги. Он пронесся мимо стражи, не отвечая на приветствия, его мысли были бурей из противоречивых образов: сияние лунного цветка, тьма волос цвета расплавленной меди и глаза, в которых весенняя зелень смешалась с вулканическим огнем. Он застал Трандуила в его тронном зале, высеченном в живом камне и увитом корнями. Король эльфов сидел на своем троне из переплетённых ветвей, лениво вращая в пальцах бокал с золотистым дорвинионским вином. Его лицо, как всегда, было маской холодной, отстраненной аристократичности. — Отец, — голос Леголаса был напряжен. Трандуил не спеша поднял на него глаза. Один взгляд на сына сказал ему больше, чем мог бы рассказать целый отряд. — Твой патруль вернулся раньше срока, и ты выглядишь так, будто встретил не орка, а собственную судьбу. Говори. — Я видел её, — выпалил Леголас. Трандуил слегка приподнял бровь. — «Её»? У этой угрозы есть имя? Или хотя бы форма? — Она — дева, — Леголас пытался подобрать слова, чтобы описать неописуемое. — Такой красоты я не видел и в сказаниях о Древних Днях. Она была словно дитя света, заблудившееся во тьме. Но сила, что исходила от неё... Отец, она была подобна буре, запертой в хрупком сосуде. Она говорила с дерзостью принцессы, но в глазах её был страх. Я уверен, Некромант держит её в плену! Трандуил медленно отпил из своего бокала, его глаза сузились. Его реакция была не той, на которую рассчитывал Леголас. В ней не было тревоги, лишь ледяное, всезнающее раздражение. — Ты видел иллюзию, сын мой. Приманку. Некромант — не примитивный орк. Он — искусный колдун. Он знает наши слабости. Он знает, что эльфы падки на красоту, на истории о спасении и на трагедию «света во тьме». Он соткал фантом из тени и лунного света, чтобы заманить тебя, самого принца Лихолесья, в свои сети. — Это был не фантом! — горячо возразил Леголас. — Я чувствовал её жизнь! Я чувствовал её силу! Когда прозвучал рог орков, она сбежала, но в её глазах был страх не за себя, а за меня! Она — настоящая. И мы должны вырвать её из лап этого чудовища! Трандуил со стуком поставил бокал на подлокотник трона. Его голос стал жёстким, как сталь. — «Мы»? «Мы» ничего не должны. «Мы» должны защищать этот лес и этот народ. Тысячу лет Тень сгущается на юге. Я терял воинов, я видел, как лес болеет и чахнет. Моя задача — сдержать эту заразу, а не бросаться в её очаг ради спасения сомнительного видения. Ты увидел то, что свойственно молодости — трагедию там, где есть лишь хитроумная ловушка. Забудь её. Это приказ. Леголас смотрел на отца, и в его взгляде читалось не только неповиновение, но и глубокое разочарование. Он видел не мудрость короля, а усталость и страх, которые заставляли его прятаться за стенами своего королевства. — Я не могу, — тихо, но твёрдо сказал он и, развернувшись, вышел из зала, оставив Трандуила наедине с его вином и горькими воспоминаниями. На следующую ночь Леголас, ослушавшись приказа, собрал небольшой отряд своих самых верных и умелых воинов. Их целью была не война, а молниеносная вылазка. Проникнуть к границам Дол Гулдура, найти деву и, если представится возможность, вырвать её из тьмы. Они двинулись под покровом ночи, их шаги были бесшумны, а силуэты сливались с деревьями. Но чем ближе они подходили к крепости Врага, тем сильнее менялся лес. Это было не то медленное увядание, к которому они привыкли. Это была агрессивная, целенаправленная атака. Саурон, разъярённый побегом дочери и её встречей с эльфом, направил всю свою ярость не на неё, а на тех, кто посмел взглянуть на его сокровище. Он не стал высылать армии орков. Он нанёс удар куда страшнее. Воздух вокруг эльфов стал густым и вязким, как болотная жижа, дышать стало трудно. Знакомые тропы начали извиваться и менять направление, уводя их в непроходимые заросли колючего терновника. Деревья, казалось, ожили: их ветви, чёрные и скрюченные, тянулись к эльфам, пытаясь схватить их за плащи, а корни под ногами двигались, словно змеи, стараясь сбить с ног. Но самым страшным был шёпот. Он доносился отовсюду — из шелеста листьев, из завывания ветра. И он говорил на языке их души. Каждому эльфу он шептал о его самом глубоком страхе: одному — о забвении, другому — об одиночестве, третьему — о бессмысленности его вечной жизни. Леголасу же голоса шептали о том, что он подведёт свой народ, что он слаб, и что дева, которую он ищет, смеётся над его наивностью. Это было заклятие не простого отпугивания. Это была волна чистейшего отчаяния, магия, ломающая волю и отравляющая дух. Даже эльфы, чьи души были устойчивы ко злу, начали спотыкаться. Их луки казались неподъемными, а свет звёзд, всегда даривший им надежду, не мог пробиться сквозь плотный полог заколдованной листвы. Леголас остановил свой отряд. Его воины тяжело дышали, их лица были бледны. Он сам чувствовал, как ледяные щупальца отчаяния сжимают его сердце. Он понял. Трандуил был неправ в своих мотивах, но прав в оценке угрозы. Сила, с которой они столкнулись, была не той, что можно победить стрелами. Это была воля майа, подчиняющая себе саму реальность. С горечью, от которой сводило скулы, он отдал приказ к отступлению. Они вернулись в свои чертоги, впервые в жизни познав не просто поражение в бою, а полное и сокрушительное магическое бессилие. Лес Врага отбросил их, как надоедливых насекомых. Леголас стоял на балконе, глядя на юг, туда, где тьма стала живой и непроницаемой. Его затея провалилась. Но теперь он знал наверняка две вещи. Первая: дева реальна. Вторая: сила, что держит её, способна поглотить весь мир. И его личная миссия по спасению превратилась в осознание грядущей войны.