гроза и успение.

      Размеренно тянулись дни, недели, месяцы. И зима вскоре отступила. На позеленевших лужайках и открывшихся бутонах распустилась весна.              Наступил май, приносящий духоту и грозы.              Драко воодушевился. Последние недели, наполненные спокойствием и неожиданным уютом, благотворно сказались на его состоянии. Хандра и гнев, направленный внутрь, хоть и не растворились окончательно, приуменьшились и притаились на затворках души. Вот он, охваченный чарующей весенней пыльцой, и отпросился с работы и вознамерился отвезти сестру к морю. Погода ожидалась теплая. А солёный бриз считался полезным для здоровья.              Имеральд, к его удивлению, протестовать не стала. Ей порядком надоело сидеть в апартаментах, какими большими они ни были. Она целыми днями делала одно и то же: читала, грелась в ванной, ходила по коридорам и дремала тут и там, точно кошка.              Пить она стала меньше, сначала неосознанно, но, заметив реакцию брата и его искреннюю улыбку при виде нетронутых бутылок, продолжила воздерживаться намеренно. Курить бросить у неё пока не получилось. Но Драко и не настаивал. Он готов был довольствоваться тем, что имел.              А имел он теперь гораздо больше, чем когда-либо рассчитывал. Имеральд вела себя почти нормально, ложилась вместе с ним, смотрела «дурацкие магловские» фильмы, завтракала с ним, при особо хорошем настроении она помогала готовить, провожала его на работу и ни разу не обмолвилась плохим словом о грязнокровке, на которую он работал.              И теперь она совершенно спокойно собирала вещи в небольшую сумку, чтобы отправиться с ним в старый дом со скрипучими половицами и любоваться красочным восходом, отражающимся на водяной глади.              Точно они нормальные.              Субботним утром они трансгрессировали. Солнце на востоке поднималось к своему зениту. Высокая трава сгибалась под дуновением слабого ветерка. Они прошли по проникающему в обувь песку под недовольное бормотание на ходу снимающей каблуки Имеральд, которое вызвало у Драко только смешок.              Ключ от их маленького райского уголка был спрятан в почтовом ящике, как и говорил хозяин. Внутри двухэтажного домика, облицованного выцветшей крашенной древесиной, царствовала приятная прохлада и слегка пахло сыростью. Драко поставил сумки у входа и пошел глубже, желая осмотреть их убежище. Имеральд отбросила туфли и последовала за ним. Стопы искрились от контраста: только что она шагала по теплому мягкому песку, теперь под ней лежали холодные постанывающие доски.              Драко протянул руку и обернул ею запястья сестры. Хмурое выражение тут же улетучилось с лица. Она расслабилась, и полуулыбка коснулась кораллово-розовых губ. И Драко заметил. Заметил и с трудом подавил желание, погубившее Орфея. Он не обернулся, не подал вида, держал себя в руках, сжимая её тонкие пальчики. Он отчаянно боялся спугнуть покой, что устоялся между ними за последние месяцы, боялся ненароком навредить сестре. Она так хорошо справлялась. И Драко почти позволил себе поверить в то, что дело было не в ней, а в отравленных стенах их старого дома, в ядовитых парах их древней династии.              Чертов самообман.              После осмотра комнат и нескольких минут, проведенных на балконе их спальни, выходящем на море, Драко предложил спуститься вниз и пообедать. Имеральд лишь пожала плечами и тихонько уселась на столешницу, пристально наблюдая за действиями брата. Он подготовился, привез провизию на выходные, разложил все по полочкам, необходимое оставил на столе. Драко решил готовить пасту.              Точно обыкновенный.              Он ухмылялся сам себе, нарезая помидоры. Имеральд надоело смотреть на него, она соскочила с поверхности. Легкое белое платье из льна скрыло молочные бедра. Она подошла к дверям и раскрыла их. Белые занавески воспарили. На кухню проник запах моря. Он следил за ней через плечо.              Имеральд взяла один из персиков, что он привез, вымыла и вновь устроилась на своем месте. Драко закусил губу, дабы не улыбнуться. Имеральд стала есть и даже набрала пару килограммов. У неё появилось что-то наподобие щек, покрытых розовыми округлыми пятнами. Она выглядела здоровее и счастливее. А Драко все равно было страшно, вдруг это лишь напускное? Вдруг она притворяется, дабы сохранить его умиротворённое состояние?              Имеральд никогда не отличалась заботой о других людях, но на него ей точно не было плевать. Могла ли она притворяться? Могла ли скрывать истину от единственного человека, с которым могла быть собою? Мог ли он безмолвно вынуждать её?              — Ты выглядишь напряженным, — обыкновенно холодный голос вывел его из транса, — на вот, откуси.              Он повернул голову в сторону сестры. Та протягивала ему мягкий персик. Но не вид фрукта привлек его, а дорожки сока, блестящие на пальцах, подбородке и губах. Слишком очаровательно, слишком искушающе, чтобы противостоять жажде, вырвавшейся из него потоком так быстро, что он не успел и подумать. Мгновенно он оказался рядом с Имеральд. Одной рукой он схватил её руку с персиком, другой зацепил подбородок. Имеральд не оскалилась, не вздрогнула и бровью не повела. Её выдал томный взгляд, наполненный густым желанием. Она не могла перестать смотреть на его губы. А её бедра… бедра желали сомкнуться.              Драко поцеловал девичий подбородок, пробуя на вкус персиковый сок. Имеральд не шевелилась и тигрицей наблюдала за добычей. И он позволял ей, позволял чувствовать контроль, с упоением исследуя губами нижнюю часть её лика. Белые ресницы трепетали бабочками. Её губы аккуратно стремились подловить и поймать его. Он беззвучно усмехнулся и спустился к шее, где сверкал длинный подсохший ручеек сока. Его губы впились в тонкую плоть.              Имеральд не смогла сохранить лицо и испустила стон, тут же рдея от злости, вызванной проигрышем. Драко победно улыбнулся, выпрямился, с невозмутимым выражением лица укусил персик и уже хотел было отойти, но острые ногти впились в его плечо. Розовые губы потянулись к нему, но он нашел в себе силы сделать шаг назад.              — Нет, Ими, — он покачал пальцем перед её недовольным лицом, — сначала ты поешь.              Она стиснула зубы, но ничего не сказала, ослабляя хватку. Драко вернулся к готовке.              Обедали они на кухне у раскрытых дверей напротив друг друга. Молча. Изредка переглядываясь. Не то чтобы у них не было тем для разговоров. Были, однако почти все были слишком опасными, серьезными, способными нарушить мир всего парочкой пророненных слов. Они не рисковали. В конце концов у них были выходные, как те, что проводят заурядные люди. Полагалось вести себя соответствующе.              Тишину нарушали скрежет приборов и прибой, зовущий подойти к нему и окунуться в шипящую пену. После обеда Драко предложил пройтись, взял кофту и последовал за сестрой, которая уже топала к берегу, оставляя на песке следы. Она пошла на север. Зелено-синие волны, обрамленные белым кружевом, омывали её ноги. Ветер обдувал её лицо и играл с волосами. Драко шел позади, сжимая в руках кофту для неё, на случай если она замерзнет.              — Думаешь, родители догадываются о нас? — вдруг тоскливо спросила Имеральд, не оборачиваясь.              Грязный секрет друг друга, как обет, сковывающий их тела, сердца и кровь.              — Мать точно нет, — ответил Драко, поражаясь сам своему спокойствию, — отец… он вряд ли хоть что-то замечает сейчас, кроме теней вокруг себя. Хотя во время войны я думал, что он может подозревать.              — Почему?              — Тебя переселили в другое крыло… подальше от меня.              — Дело тогда было не в тебе, — отрешенно произнесла она. Драко нагнал её и заглянул в лицо. Она смотрела слепым взглядом куда-то перед собой и кусала губы так сильно, что по трещинкам заструилась кровь.              — Имеральд, — прошептал он. — В чем тогда?              Остановившись, она посмотрела на него пугающими, мертвыми глазами. Мгновение — она моргнула, и могильная завеса растворилась. Они вновь засверкали. Как сверкают стеклышки на солнце, пытаясь натянуть на себя драгоценный покров.              — Родителям нужна была моя комната для какого-то заклинания… — она покачала головой и продолжила путь, — не знаю, передо мной не отчитывались.              Он вздохнул. Сердце стало замедляться, пот — на ладонях высыхать, горячие щеки возвращались к нормальному цвету.              Она солгала, а он трусливо выдохнул. Выдохнул, радуясь, что она не вылила на него порцию яда, которым родители портили её жизнь, радуясь очередной стене, успокоительному неведению.              С поникшей головой он продолжил идти за сестрой. Они больше не пытались говорить. Драко провалился в яму самобичевания. Имеральд оказалась в яме с воспоминаниями — и вот синяки вновь пылали на её лице, царапины на теле саднили, она молила о помощи, но никто не приходил.              Они не заметили, как со стороны леса набежали синие тучи. На их плечи и головы потихоньку закапали крупные капли. Наконец, они подняли головы, переглянулись. Драко накрыл сестру кофтой и повернул к дому. Их руки нашли друг друга и сцепились. Они быстро шагали обратно, шлепая босыми ногами по забунтовавшим волнам. Но дождь усиливался, а лазурь неба закрывалась синими пятнами. Сверкнула молния, вдали прозвучал гром.              Имеральд горько ухмыльнулась и побежала, таща за собой брата. Она любила грозу, хоть и не любила мокнуть. Небо разгневалось на них вновь. Она старалась не думать, старалась не видеть знаки. Обречённые, родившиеся под несчастливой звездой.              Чем больше она размышляла, на то времени у неё было предостаточно, тем чаще и чаще приходила к двум умозаключениям. Он был проклят её рождением, в то мгновение, когда после долгой реанимации она сделала свой первый вдох. Драко был бы счастливей, если бы её никогда не существовало. Она видела его так отчетливо, так ясно: он бежит от родителей, оставляет ошибки позади, переворачивает страницу, излечивается, находит искупление, начинает новую жизнь, находит цель, влюбляется, не чувствуя вины, женится, ведь та любовь не запятнана грехом.              Она не сковывает его смертельным плющом.              Вторая умиротворяющая мысль заключалась в том, что она была бы горазда счастливее, если бы не рождалась. Может, дело было в вине, которая она глотала, развивая эту мысль в голове. Может, в ней проснулся Силен? Хотя… это не имело никакого значения. Ничего не имело значения. Мысль о смерти успокаивала Имеральд, делала все её проблемы ничтожными, превращало её саму в ничего не значащий прах, растворяло оболочку и дух в воздухе. И не было чувства блаженнее, чем чувство собственного успения.              Не зря же смерть прозвали вечным покоем.              Имеральд была виновата, так виновата перед ним. И что бы она ни делала, она не могла ничего исправить. Она видела это в его блеклых глазах даже сейчас. Он улыбался, смотря на стену дождя, от которого их прятал небольшой навес над верандой дома. В серых глазах отражались молнии и всё, больше ничего там не было. Как и она, он вел жалкое существование. И ради чего? Ради чего они продолжали пытку?              — Всегда так будет? — спросила она шепотом, когда брат перестал посмеиваться.              — Как?              — Куда бы, — куда бы я, думала она, — мы не проходили, за нами следует гроза…              — Это не так… — не слишком уверенно запротестовал Драко, а мгновением позже оттолкнулся от косяка и подошел к сестре, обвивая ее руками.              — Ты врешь себе.              Сестра помотала головой. Он развернул её к себе лицом и прижал к груди. Пальцы заскользили по мягкой коже, заправили длинную волнистую прядь за ухо, открывая скулу для невесомого поцелуя. Она тут же расслабилась и приподнялась на цыпочки, подставляя лицо его губам. И они безропотно, с пока ещё сдерживаемой страстью забегали по носу, щекам, прикрытым векам, лбу и подбородку.              — Тебе надо согреться… — прошептал он, соприкасаясь своими губами её.              Может ради этого? Ради теплых губ, пропитанных желанием касаний, любви? Искра света забрезжила в её заброшенной оранжерее, пронизанной гнилью и сорняками. Белая лилия с шелковистыми лепестками.              — Согрей меня, Драко, — его имя на её нежных устах стало первой мощной волной, охватившей мужское тело.              Драко схватил сестру за бедра, приподнял её и усадил на стол. Его губы припали к пульсирующей венке на шее. Имеральд улыбнулась и притянула его ближе, обвивая ногами талию. Она расстегнула его белую рубашку, стащила её, и лен рухнул на дерево. Его грудь рвано вздымалась под пальчиками, прижималась к ней, точно хотело ощутить ритм затрепетавшего сердца.              Бретели платье спустились и открыли плечи с созвездиями бледных родинок. Он поцеловал каждую, ловя сладостные стоны, перемешивающимися с раскатистой музыкой грозы. Они не закрывали двери. И скоро разгоряченные тела оказались под холодными потоками влажного воздуха.              Драко закрывал её своим телом, но мурашки все равно побежали по её спине. Она жалась к нему в поисках тепла и ласки, прикрывая веки от удовольствия, разливающегося в местах, где он её касался. Пятна наслаждения растекались на бедрах под его ладонями, под его губами на ключицах.              — Ты ещё холодная, — шептал он, с трудом отвлекаясь от занятия, что на вкус было слаще колдовства.              — Согрей меня, — повторила она.              И женский голосок затерялся где-то между его грудью и шеей. Он взял её на руки и понес в спальню. Она не переставала тереться об него, не переставала целовать.              В спальне было теплее, но громче. Окно было раскрыто, по крыше барабанил дождь. Драко уложил сестру на светло-синие простыни и навис сверху. Имеральд пьяно улыбалась, обвивая его шею руками, прижимаясь к его паху своим. Платье задралось и открыло бедра и трусы из белого атласа. Она отпустила его и раздвинула их, ногтями пробегаясь по внутренней части, оставляя на себе едва заметные белые следы.              — Перестань, — прошептал он и остановил её пальцы.              — Заставь.              — Нет, — её белые бровки тут же нахмурились, глаза цвета шалфея налились недоумением и разочарование, — не сегодня, Имеральд. Я не хочу так.              Его рука легла на её горло, но не сжала. Драко не желал извращенности, не желал удовольствия через боль, он желал мягкости, она ведь была такой мягкой в последнее время, почти ординарной. Он поцеловал её щеку.              — Я хочу любить тебя сегодня, — хрипотца вклинилась в удары капель.              Драко исповедовался.              Он устал её ненавидеть. Устал её винить.              Имеральд кивнула, соглашаясь, зарылась пальцами в короткие волосы на затылке брата и притянула его ближе, целуя. Быстро и небрежно, не желая, чтобы он не увидел слезы, заблестевшие на глазах. Драко воспринял это как приглашение, как разрешение. Он нащупал талию, нащупал замок платья и расстегнул его. Жажда съедала его изнутри. Жажда ощутить нового сорта эйфорию.              Занимались ли они когда-нибудь любовью? Он не мог припомнить.              Сможет ли она любить его, не причиняя боль, не цепляясь когтями, не раскидываясь едкими выражениями? Сможет ли он сдержаться? Дарить не только синяки и слепую ярость? Умеет ли он?              Он не имел понятия. Но он и не боялся. Возможно похоть, похоть, выросшая из жажды любви, нежности, близости душевной, не исключавшей телесной, затмила иное, влила в его кровь смелость. Драко распалялся пуще и пуще.              Сестра лежала перед ним нагая. Он целовал её груди, играл с темно-розовыми бусинками языком, слушая божественные стоны, заполнявшие все вокруг. Его рука скользнула вниз по телу, нащупала мокрые лепестки. Имеральд лилась для него. Она изгибалась навстречу его дразнящим прикосновениям. Вздрагивала, будто соприкасалась с оголенным проводом. Двигала бедрами в медленном танце.              Легко, аккуратно она своими действиями погружала его в нечто, напоминавшее транс. Драко не заметил, как расстегнулся его ремень, как упали штаны с его бедер, как спустились боксеры. Он был слишком занят ласками и личиком напротив. Она потянула его на себя. Их тела соприкоснулись. Раскат грома ударил по стенам. Мужские бедра прижались к женским. Толчок. И его член проник в мягкую плоть. За окном вспыхнула молния. Белый свет на миг озарил комнату.              Имеральд протяжно застонала и выгнулась дугой. Драко смотрел на неё, почти не моргая. Кажется, он не видел в жизни ничего прекраснее. Он нашел её лицо руками, приподнял голову и заставил заглянуть в свои глаза, растерянные, печальные. Зачем он продолжал делать это с собой? Играл в мученика?              — Ты счастлива? — шепотом, страшась ответа, спросил он.              — Пока целую тебя, — она хило улыбнулась и затянула его в новый поцелуй, закрывая тему.              Бедра сжали его. Он сделал новый толчок и растворился в безмятежном тепле, что он принес. Он забыл, о чем говорил, забыл все свои мысли. Весь без остатка ушел в ощущения: сосредоточился в пальцах, сжимающих бедра и грудь, в грудной клетке, покрывшейся испариной, в трещинках на губах, покрытых её слюной, в волосах, в которых терялись её пальцы.              Он держался дольше, чем когда-либо, растягивал удовольствие, не давал себе сорваться на бешенный ритм. Он входил в неё медленно и глубоко, упиваясь её реакцией. Имеральд не злилась, не раздражалась нерасторопностью, она наслаждалась собой, мечась на простынях.              Ветер ворвался в комнату, но их тела уже было не остудить. Рама окна ударилась о стену, но грохот растворился в барьере вздохов и неаккуратных поцелуев. Имеральд прижала брата к себе, сжимая пальцами подбородок, не давая надолго оторвать губы. И он поддавался, тянулся, как цветок тянется к солнцу. Ему было мало. Впервые он не желал избавиться от неё, трахнуть и вытолкнуть за дверь, забыть в тенях. Он погрузился в неё, будто признал её, увидел сквозь пелену прегрешения.              Она так давно хотела быть видимой, видимой им.              Драко стянул сестру с себя и сел на кровать. Вмиг она вновь оказалась на нем, медленно опускаясь на его достоинство, поблескивающее её соками. Собственнически он прижал её к себе. Грудь к груди. Их бедра соединились. Губы нашли друг друга после нескольких неудачных попыток. Имеральд не хотела открывать глаза, боялась, что действительность превратится в иллюзию и вспыхнет, а она — в злобную колдунью.              — Мы могли остаться тут, — прошептала она, горячим дыханием опаляя его ухо, — навечно.              Драко не ответил. Он будто был не здесь, точнее, здесь, но слишком глубоко, где-то на дне, скрытом плотной толщей воды. Он не слышал ничего. Лишь чувствовал. Она его любит. Она в его руках. Отдается ему раз за разом. Она не может насытиться. Не может и он. Почему он был так глуп? Почему сопротивлялся, хотя мог давно ощутить её полностью?              — Люблю, — в тумане слышится шепот, — люблю тебя.              Имеральд расплылась в улыбке. Внизу живота начал затягиваться узел. Жар добрался до костей. Тело погрузилось в бурные воды. Она задрожала.              — Драко, пожалуйста, — шепот коснулся бритой щеки, — я хочу… ты знаешь, чего я хочу.              Он почувствовал. Она сжималась под ним раз за разом. Становилась все туже, более и более жадной, откровенной. Бедра опускались быстрее, ритмичнее. Она содрогалась, когда его головка соприкасалась со стенкой. Драко обхватил сестру крепче, пальцами впиваясь в кожу, наклонил назад, позволяя сильнее выгнуться.              Толчок. Вскрик.              — Драко!              Он ускорился. Она цеплялась за него подушечками пальцев. Он наклонился и впился губами в шею, мгновенно находя эрогенное место. Имеральд заерзала, но не позволила себе затормозить Драко. Она была близко, был близко и он. Она чувствовала, как его достоинство твердеет, растягивает её, касается всех необходимых точек.              Дыхание сбилось. Она прижалась лбом к его лбу, нашла губы, словно в них был антидот, способный спасти её жизнь, может, частично это и было правдой. Она позволила себе в это поверить, позволила поверить, что, возможно, они смогут найти искупление вместе, выйти из порочного круга и покинуть гниющий сад. Вместе. Целыми.              Рука Драко стиснула её ягодицу. Он врывался в женскую плоть безболезненно, беспрепятственно, быстро. Хватка усиливалась. Стоны становились громче. И так же быстро, как молния, их тела пронзила эйфория. С именами друг друга на устах они повалились на постель. Громко дыша, отказываясь распутываться из приятных объятий, они лежали, слушая дождь, слушая дыхание друг друга.              Имеральд побаивалась дергаться, говорить, разрушать идиллию. Вдруг брат мог передумать, разозлиться, отвернуться? Она смотрела на него с тоской и надеждой.              Драко, утомленный, с затуманенными глазами ничего не заметил. Он притянул сестру к себе и поцеловал. Она ошиблась. Не отвернулся, не исчез, оставив её позади.              — Нам стоит принять душ.              Через несколько минут они уже находились под горячими струями. Имеральд — прижатая к стенке, Драко — между её ног. Словно ему не хватило, словно он хотел ещё одну частичку её. Он смотрел на неё так, как влюбленные смотрят на звезды. И ей было страшно, страшно, что он моргнет, и всё это растворится, как он сам делал сотни раз.              Закатные цвета захватили небо: сиреневый, розовый, синий плескались над крышей. Драко лежал на пледе на улице, вдыхая соленый воздух, перебирая пальцами песок. Сестра ходила рядом, выискивая ракушки. Слегка сощурившись, Драко наблюдал за ней. Голова Имеральд прикрывала пылающий красно-оранжевый шар, который золотисто-алыми лучами подсвечивал её летящие светлые волосы. На бледном личике проявился здоровый румянец. Белое платье — (как давно она в последний раз одевала что-то не зеленого оттенка?) — колыхалось на ветру. Какая картина…              Драко уже хотело было заговорить, но сестра неожиданно замерла, подставила лицо солнцу на несколько секунд, прикрыв веки, словно те были тяжелый ношей, а затем перевела взгляд на безмятежное море. Брови нахмурились. И в следующую секунду внимательный взор зеленых глаз пронзил его.              — Думаешь, мы когда-нибудь сможем быть счастливы? Свободны? После всего, что натворили…              В тот момент Имеральд выглядела неземной и в то же время как никогда близкой.