ягненок и змий.

      Надоедливый луч слабого зимнего солнца чудом пролез через щелку в занавесках, нашел проем в плотной ткани балдахина и упрямо рухнул на бледное лицо. Имеральд недовольно поморщилась и подскочила на мягкой перине, уставившись перед собой сонным взглядом. Проследив за лучом, она фыркнула, схватила палочку и направила на тяжелые шторы, пробормотав заклинание. Шторы закрылись. В солнечные дни она скучала по непогоде. И вот вновь привычный мрак окутал комнату. Она рухнула на кровать, зарываясь нагим телом в шелковые простыни изумрудного оттенка. Веки с синевато-зеленоватыми сосудистыми ветками вновь прикрылись, но сон покинул её разум окончательно.              Неохотно она соскользнула с кровати. Часть одеяла последовала за ней, а затем уткнулась в пол. Имеральд поглядела на тумбочку, на которой стоял недопитый бокал вина. Незнание времени только облегчало решение опустошить его. Не то чтобы у неё были запреты. Правда же, она же не алкоголичка.              Она редко просыпалась рано, что там, она редко просыпалась днём — обычно к закату. Солнце не подходило её душе, да к тому же веселье в виде вполне цивильных приемов или вольных собраний отпрысков чистокровных семей, любивших напиться, наестся особенных трав или грибов, а затем раствориться во флирте и сексе, происходило глубоким вечером. Не было нужды тратить силы днём, когда они так остро требовались ночью.              Имеральд прошла в соседнюю комнату — ванную с переливающейся черной плиткой — и умылась, расчесала белые пряди и отбросила на нагую спину. Она никогда ничего с ними не делала, ленилась. После Имеральд побрела к шкафу, в котором выбрала оливковое платье без плеч, но с летящими рукавами и вырезами вдоль бедер. На шее повис чокер из чистого серебра. Современная мода не прельщала Имеральд, узкие штаны, короткие топы и блестящие тени казались ей чем-то вульгарным и до жути безвкусным. Она фыркала и отводила глаза, стоило ей заметить магловского подростка. Имеральд скучала по далеким мрачным средневековым временам, что сама не застала. Она читала о них, видела картины стройных леди с длинными локонами и рыцарей в доспехах. Ее мало интересовала действительность тех дней, нет, умиротворение она находила в сказаниях, что они с братом сочиняли, сидя у камина. Драко воровал меч у одного из доспехов в коридоре, размахивал им и спасал её из башни (кучи подушек на кресле), где она томилась в одном из роскошных платьев maman. Как давно это было…              Ей стоило позавтракать. Подсказка привычки нежели голода. Она не помнила, когда чувствовала такого рода голод, требовавший пищи в желудке, в последние месяцы её дурманил иной его вид — телесный. Жажда разгоряченного тела с гладкой кожей, редкими родинками, крепкими руками и розово-сиреневыми губами.              Драко…              Нет! Она не хотела думать о нем. Она запрещала себе.              Выйдя из комнаты, Имеральд столкнулась со светом снова и прошипела. Она достала палочку из хватки черной кружевной подвязки и закрыла шторы на своем пути одним махом. Не просто жалкий каприз. Она, как кровососы из легенд, частично не переносила свет. Порою ни с того ни с сего глаза начинали болеть и чесаться, тем более, когда она пребывала не в духе, — семейный доктор связывал это с психосоматикой. Да и кожа её сгорала так легко в жаркие летние дни: тело жгло и болело. Он смотрел за ней, мазал плечи, руки, коленки, не отходил от кровати, держал её пальцы. Может, ей и стоило выйти наружу, хотя пока на дворе стоял февраль.              Столовая, та самая столовая, где когда-то хозяйничала змея, была заперта на замок с битвы за Хогвартс, кажется, так они её назвали. Она прошла на кухню. Солнце в окно, к счастью, не било. Тут царили тень и мать. Она в черном платье с закрашенными черным прядями — (из-за стыда избавилась от цвета Малфоев, давно сделала вывод Имеральд) — что-то шустро чиркала в своем кожаном блокноте, пока звуки шагов не отвлекли её.              — Имеральд! — сконфуженно она подскочила и неловко подошла к дочери, поцеловала бледную щеку, едва касаясь. Имеральд не ответила ей фырканьем. — Ты сегодня рано. Идет только четвертый час.              Она любила мать (насколько была способна), делала это по инерции в благодарность за любовь и заботу, что Нарцисса дарила годами бедной болезненной девочке. Однако она не до конца понимала её, не понимала, почему мать вышла замуж за отца, если боялась его взглядов и не могла полностью поддержать их. И долгое время Имеральд не желала бередить сие болото, оттягивала размышления. Но позже — в год окончания войны — она бесповортно перестала понимать Нарциссу. Выбрав сторону Гарри, она спасла Драко, но предала господина, идею, которая для неё с самого начала была прахом — Имеральд поняла это окончательно и, к своему удивлению, не была зла. Когда-то она питала к матери теплые чувства, но все же ею не дорожила. Чувства навсегда остыли и угасли. В поведении не изменилось ничего. Они с матерью обе прекрасно понимали, что стали совершенно чужими и ничего общего больше не имели, кроме кровного родства. Потому они редко пересекались в доме, редко говорили, а когда оказывались вместе, спешили разойтись.              Нарцисса отчаянно берегла покой, доставшийся ей дорогой ценой.              — Не спиться.              — Понятно. Эльфы приготовили обед пару часов назад. Можешь поесть, если захочешь. — Осторожность сквозила в ее голосе. Теперь всегда. Эта лютая осторожность, покрытая вуалью вежливости.              — Спасибо.              — Будь добра, — мать взяла сумку и блокнот в руки, спешила ретироваться, — пожалуйста, отнеси отцу еду.              — Почему я?              — Я носила, эльфы носили. Он не ест. Отказывается. Ты же знаешь его, изумрудинка, — раньше она слышала это прозвище чаще, — тебя он любит. Он послушается. Пожалуйста, попробуй.              — Один раз, — проскрежетала Имеральд сквозь зубы. Её не радовала перспектива пересечься сразу с двумя родителями за одни сутки.              — Спасибо. — Нарцисса кивнула. — А я ухожу. Пора.              Куда? Неважно.              Матери не сиделось в этом доме. Она бы съехала, если бы могла. И не то чтобы у неё не было денег. Были. Но никто в здравом уме из мира магов не продаст и не сдаст апартаменты члену семьи Малфой. Среди маглов Нарцисса жить не желала по своим же словам. Имеральд устала пытаться разобраться в её взглядах. Была ли у Нарциссы вообще идеология?              Была ли идеология у неё самой? Движение разрушилось, лидеры пали, последователи разбежались по темным теплым норкам, как крысы. Она тоже была белой крысой, поджавшей хвост? Что она собиралась делать? Перестать верить? Поговорить с Драко? Сдаться? Разве она уже не сдалась?              Прошло около десяти лет.              Но ведь лучше поздно, чем никогда.              Домашний эльф преподнес ей овощное рагу. Сама она есть отказалась — тошнотворный вид не впечатлял, — достала крепкое сливовое вино и выпила полный бокал. Только тогда она сочла себя готовой увидеть отца, которого не видела месяца два, если не больше. Он не покидал кабинета. Спал в кресле или на полу. Он поседел и замкнулся в себе, иногда он кричал во сне, иногда плакал, но никто не обращал на его истерики внимания. Даже эльфы.              Имеральд взяла серебряный поднос с тарелкой, ложкой и стаканом воды. Отец ел мало, как и она, может, меньше. Для всех оставалось, как его тело ещё поддерживало жизнь. Имеральд поднялась по лестнице и прошла в кабинет отца, что располагался в дальней комнате западного крыла. Она не стучала в темную дубовую дверь, лишь толкнула её ногой и вошла. Люциус сидел в кресле у потухшего камина, в котором догорали угольки. Длинные волосы были грязными и растрепанными. Она подошла ближе и без интереса уставилась на осунувшегося отца. Его рубашка была заляпана пятнами неизвестного происхождения, штаны на коленях выцвели и продырявились, ботинки он больше не носил, ходил босой. Он больше походил на бездомного, чем на главу великой семьи. О, их былое величие! Оно покоилось на дне расщелины под хогвартским мостом.              Отец поднял на неё свои карие глаза.              — Лукреция… — прошептал он её второе имя, доставшееся ей не пойми от кого, кажется, от какой-то прапрабабки или кого постарше.              — Да, это я, — пробормотала устало Имеральд и поставила поднос на столик рядом с ним, а затем продолжила почти неслышно: — вот тебе овощное рагу. Ешь. Питайся. Продолжай свою никчемную жизнь.              Имеральд искренне и открыто желала отцу смерти. Нет, не за пресмыкательство и позор, что он навлек на семью, не за его ничтожность и глупость, не за трусость и поражение, а за обиду, что он нанес много-много лет назад ей и брату.              — Ты не похожа на мать, — говоря, Люциус смотрел в пустоту перед собой.              — И уж точно не похожа на тебя, — фыркнула Имеральд, снисходительным взором пронзая отца. Она его не узнавала.              Всего лишь декаду назад он выглядел намного моложе, опрятнее, респектабельнее, представлял из себя хоть что-то, имел позицию в Министерстве Магии. А что теперь? Жалкий оборванец. Остались деньги и имя. Но ни то ни другое не могло купить ему хоть каплю уважения ни у сторонников темного лорда, ни у противников. Нет, он был потерян для магического мира обоих сторон.              — У тебя мои волосы, волосы Малфоев… почти белые локоны.              Люциус поднял на дочь слегка покрасневшие глаза, блестящие от капель слез. Имеральд пошатнулась, как от удара. Она вспомнила своего отца, отца, который заботился о ней больше, чем о ком-либо другом. Оба родителя переживали за её здоровье, но именно отец сидел с ней, когда приходил семейный врач. С малого возраста и до начала второй войны он закрывался с нею и доктором в одной комнате, садился в кресло у двери, клал подбородок на трость и смотрел ястребиными глазами. В детстве доктор проверял ей горло, щупал шею, измерял рост, заставлял вставать на весы, но чем старше она становилась, тем тщательнее становились осмотры. После тринадцати её уже клали на кровать и раздвигали ноги, спускали платье, щупали груди. А он все смотрел, он не отворачивался.              Имеральд не допускала, что сие поведение было странным. Она привыкла. Мать допускала, Драко не догадывался, доктор и отец переговаривались обыденно. Значит, все так и должно было быть.               В редкие дни, когда мать уезжала, а Драко спал в своем спальне, отец приходил к ней в комнату глубоко за полночь. Люциус, кажется, считал, что дочь спала. Он ложился рядом. И даже если Имеральд спала, от его объятий она просыпалась и не смыкала глаза всю ночь, пока отец сопел рядом. Ничего запретного, ядовитого, мерзостного не происходило, по крайней мере она не помнила. Вопросы так и не были озвучены — в конце концов, Имеральд же спала, — и схоронились в разуме под слоем многолетней пыли.              Только с развитием их с братом отношений Имеральд для себя осознала, что нагота — нечто интимное, драгоценное, чем никто, кроме неё и возлюбленного, любоваться не может. Тогда их и начал посещать темный лорд, тогда отстал и отец.              — Хватит болтать. Ешь! Нарцисса попросила тебя.              Отец никак не отреагировал на имя жены. Он пронзал взглядом дочь.              — Ты знаешь, ты должна была сделать нас великими…              — Вы не дали мне шанса, я напомню. Вы выбрали Драко и проиграли. Он хотел, чтобы вы проиграли, в отличие от меня.              Её слова били, как хлыст.              — Нет-нет-нет… — забормотал Малфой-старший, покачивая головой в стороны, как безумный, впадающий в приступ.              Имеральд вспыхнула, обрушивая гнев.              — Да! Ты должен был оставить его в стороне и взять меня! Вы должны были выбрать меня. Я должна была убить Альбуса, как и быть среди тех, кто крушил Хогвартс. Я, не он!              В те роковые дни, зная ее пламенный характер, они разделяли их: её заклинаниями запирали в поместье, его уводили чуть ли не за шкирку, как непослушного котенка. С блестящими глазами он уходил в мрак утра, двери закрывались. Она рыдала и била по ним, пока были силы. Имеральд не смогла спасти ни его, ни себя. Теперь Драко носит эту вину, замуровывается в ней, не давая приблизиться к себе.              — Ты была так слаба…              — Я всегда была сильнее Драко.              Он не слышал её.              — …когда родилась. Ты была похожа на белоснежного ягненка. Покрасневшие глазенки, пушок на голове, крохотная, такая слабая.              — Ты снова бредишь, — прошипела она и отвернулась, собираясь уходить. — Зачем я говорю с тобой?              Но в тот же самый миг крепкая костлявая рука схватила её за бедро. Опасливо она опустила голову и столкнулась с серыми глазами отца, взирающими на неё, полные боли и гнева. Люциус стиснул ногу крепче и приблизился лицом к её ноги, будто принюхивался. Одичавший. Имеральд стало больно и противно. Его нос, губы были так близко. Она попыталась вырваться, но упала на ковер перед креслом, царапая локти о затвердевший ворс. Отец молниеносно опустился на колени, навис над ней и потянулся к её испуганному лику. От него пахло разложением.              — Никто: ни он, ни я, — так и не обучили тебя послушанию. Мерзкая девчонка, скажи мне, — заорал он, — что вы делали за закрытыми дверьми!? Что он тебе говорил!?              Его руки потянулись к горлу дочери и уже было схватили его, когда она вытащила палочку из-под платья и направила на него без лишний раздумий.              — Круцио!              Люциус завизжал, как раненый зверь, и отскочил от неё, точно от огня, вновь вжимаясь в кресло. Имеральд тотчас поднялась и вылетела из комнаты, хлопая за собой дверью.              На шестнадцатый год жизни решения её семьи наконец обрели смысл, сложились в единый паззл. В ту ночь, когда её впервые оставили у дверей, ведущих в покои темного лорда, она поняла, кто поистине является любимцем семьи. Драко удостоили великой чести своей магией прислуживать темному лорду, их делу, посвятили в Пожиратели Смерти, поручили важную миссию, с которой он не справился, — он так и не понял и не принял свою удачу. А Имеральд «берегли», выхаживали, кормили, выращивали, как ягненка на убой.              Она просидела взаперти до заката. С бутылкой вина, вжавшись в угол, как испуганный ребенок. Она пила, глотала алкоголь, размывая нежеланные видения, возвращающиеся из детства и юности. Имеральд не желала воскрешать в памяти холодные касания, отвратительно пахнущее дыхание, крепкие серые руки, разорванные кружева, кровоточащие ссадины и боль.              Те времена прошли.              Он мертв.              Но она еще в этом проклятом доме. Почему она цеплялась за дряхлое поместье, принесшее ей столько разочарования и страданий, которые она ювелирно вырезала из памяти и засунула в омут. Она спрятала всё, что могла вспомнить, только вот не все так легко выплывало на поверхность. Тьма сидела в ней расплывчатыми образами, отрывками фраз и смазанными ощущениями. В Имеральд и уверенности не было, что они были правдой, а не плодами покалеченной фантазии.              Она снова рвала на себе волосы. Белые клочки падали на ковер. Ей стоило отвлечься. Неделю назад Забини сообщил ей о скромном приеме для своих, прислав золотой конверт с гравировкой на её имя. Алкоголь, травы и блуд в роскошных интерьерах его особняка в пригороде Лондона — расшифровка сего приглашения. Возможно, там будут и таблетки — новое изобретение смертных.              Сумрак стоял над застывшим зимним садом, куда Имеральд трансгрессировала. Волны сиреневого и синего оттенков плыли по небу и стремились к горизонту, лежавшему над широким озером. Прошлогодняя трава лежала смирно. Дорожка была посеребрена тонким слоем снега. Она развернулась и оглядела особняк, окна которого горели теплым светом. Холодные пальцы достали из мужского пальто коробку с сигаретами и зажигалку. Один, два, три — вот она крутит окурок и вдыхает дым.              Имеральд медленно направилась к шикарному дому, пристально тот рассматривая, выпуская клубы изо рта. В окне на втором этаже мелькнула тень. Хозяин её заметил. Она ухмыльнулась, присела в беседке и в зимней тишине докурила сигарету. Вторая отрава за день.              Она зашла вальяжно, распахнув французские двери, и оказалась в слабо освещенной гостиной со старомодной мебелью, вероятно, купленной на аукционе древностей. Забини появился в проеме и устремился прямо к ней с широкой нагловатой улыбкой.              — А я все ждал, когда ты зайдешь, дорогуша. Видел тебя с балкона.              Он подошел к ней, взял за плечи и поцеловал в обе щеки. Она сделала то же самое.              — Мне нужно было покурить. А ты, я знаю, терпеть не можешь этого смрада.              — Эти мерзкие сигареты. — Он принюхался, нахмурился и потянулся рукой к столику с алкоголем. В следующее мгновение она пила одно из самых дорогих виски в Англии. Забини любил сорить деньжатами мамы, что та скопила, убивая мужей одного за другим. Её портреты-иконы были развешены по всему дому. — Лучше бы попробовала настоящий дым с востока. Кальян на любой вкус. Только пожелай.              — Обойдусь чем-нибудь покрепче. Что предложишь?              — Присаживайся.              С хрустальными бокалами в руках они обрушились на диванчик. Забини полез в карман своего очаровательного сюртука с экстравагантной вышивкой и достал портсигар. Внутри лежали разноцветные таблетки.              — Расскажи мне, изумруд, какого эффекта ты хочешь достичь? Развеселиться и буйствовать? Улететь в свои мечтания? Возбудиться и отдаться первому встречному? М? Просто получить удовольствие и заснуть?              — Последнее.              Забини пожал плечами и сжал белую таблетку между указательным и большим пальцем.              — Скучное, но проверенное временем. Эффект будет нарастать с каждым часом. Перестанешь чувствовать тело, оно будет казаться пером, не сможешь соображать нормально, мысли умирают на корню. — То, что надо! — Обычно вырубает через часа три-четыре. После этого не сможешь нормально двигаться ещё часа два. Поэтому, как почувствуешь тяжесть в голове и теле, бегом в кровать. Выбирай любую комнату на втором этаже. Трансгрессировать я бы не советовал, опасно.              — Поняла.              Она любила опасность. То есть она сидела на её игле.              Имеральд забрала таблетку, проглотила и запила виски.              — Подожди! Как безответственно! А ещё про побочки не начал!              — Ну говори. А хотя какая разница? Дело сделано.              — Не подходи к окнам, даже если покажется, что умеешь летать. Без метлы не умеешь! И если захочется секса, такое очень даже возможно, используй защиту. Половина здешних будет из женатиков. Мне не нужны скандалы.              Имеральд улыбнулась, положила руки на тёмные щеки парня и поцеловала его в щеку.              — Спасибо, Блейз. Ты — душка.              — Вот уж кем меня никогда не назвали… — усмехнулся Забини и упал на диван.              В следующее мгновение у него в руке уже была трубка от кальяна. Он вдохнул сладковатый дым и принялся рассказывать о светских новостях. Ради приличия Имеральд послушала его минут десять или пятнадцать, откинув голову назад, вливая в себя темную жидкость, а затем подскочила. Зря, ведь тут же пошатнулась и чуть не рухнула в объятия Забини. Он только этого и ждал.              — Я посмотрю дом?              Она вошла в коридор с полом из белого мрамора.              — Тебе нужна компания?              — Обойдусь. Спасибо. Я предпочитаю одиночество, если ты ещё не слышал об этом в светской хронике. Разве ты не читал? Согласно «Пророку», я самая загадочная наследница английского общества, то есть была ею, когда о нас ещё писали. — Она ступила на лестницу, когда на неё нахлынуло осознание. — Подожди. Мы одни?              — Ты как всегда невероятно пунктуальна. Друзья ещё и не начали пребывать. Говоря об этом, не хочешь по-быстрому развлечься наверху? У меня невероятно удобная кровать. А то, что я тебе дам, взрастит аппетит.              — Нет, Забини. Держи свой член подальше от меня, иначе останешься без него.              — Сколько лет тебя знаю, а все не могу разгадать. Для кого же ты носишь пояс верности, пуританка? — Имеральд ничего не ответила и продолжила подниматься по лестнице. — Может, скажешь?              — Не-а.              Раздался стук. Начался наплыв гостей. Имеральд, не оборачиваясь, побежала по лестнице вверх. Она нашла ту самую комнату с роскошным балконом, вошла внутрь и разожгла там камин. Именно здесь в основном собиралась она провести вечеринку. Почти в одиночестве с шумящей толпой под ногами. Имеральд приоткрыла балконные двери и стала смотреть, как один за другим пребывали гости. Голоса внизу становились громче. Через полчаса заиграла музыка.              Поправив свой внешний вид, скинув пальто, она спустилась вниз и поприветствовала всех более-менее приятных из пришедших, словно была хозяйкой дома. А такие толки пошли сразу же после вечера, ведь не просто же так она спускалась со второго этажа, где располагалась спальня Забини.              Она вернулась наверх через сорок минут, захватив собой бутылку виски и бутылку вина. От неё пахло кальяном и женским парфюмом. Женщин среди гостей было мало, и все из них являлись молоденькими и так или иначе считались красивыми. Так было задумано по сценарию, Имеральд была уверена. Сам Забини различий между мужским и женским полом не делал, спал с кем попало. Однако он жаждал одобрения, оттого и шел на уступки некоторым особенно властным личностям, так и желавшим схватить эту или другую «красавицу» или «скромницу» за ляжки или грудь.              Секса ей ужасно хотелось. С таблеткой или без неё. Однако Имеральд тошнило, стоило ей представить себя нагой в объятиях кого-то, кроме брата, а ещё ей было до жути страшно, но об этом думать она наотрез отказывалась. Это затрагивало ненужные струны, затягивало древнюю мелодию боли и хруста костей.              Она лежала на полу. Ветерок обдувал её волосы, теребил пряди и заковал ими бледное лицо. Даже сейчас, когда ей было жарко, на нем не было румянца. Имеральд лакала виски, как котенок молоко. Потихоньку, прямо из бутылки. Она смотрела на потолок, расписанный талантливым художником. Ясная звездная ночь. То и дело в левом верхнем углу падала звезда — Имеральд улыбалась и загадывала желание. Вот бы таблетка подействовала скорее.              Ни смех, ни музыка, ни алкоголь не пошли прогнать под ступающие черные воды. Ступни замёрзли. Они уже омывали ее. Они приближались, забираясь все дальше и дальше, забирая все больше частичек ее с каждым разом.              Неосвещенная комната.              Зеленый огонь.              Шелест его мантии.              Когти, впивающиеся в горло.              Он снова пришел за ней. Он снова пришел.              Дверь в хозяйскую спальню открылась. Полоска света рухнула на пол и почти коснулась её пальцев. Кто-то что-то пробормотал, но она не могла расслышать слова из-за толщи воды между ними. Имеральд бы пошевелилась, но сил осталось мало, и она не стала расстраивать их попросту. Тяжелые шаги. Высокий силуэт. И вот снова тень легла на её тело. Некто опустился рядом с ней. Имеральд сфокусировала взгляд и смогла потихоньку распознать знакомые черты.              — Какой приятный сюрприз! Маленькая Малфой! — пробормотал гадкий голосишко.              — Маркус Флинт, — она вяло рассмеялась. Наркотики начали действовать. — Сколько лет…              — Много. — Коротко ответил он, также нависая над ней. — В последний раз я видел тебя, когда тебе было семнадцать, кажется, во время войны в вашем поместье. На тебе было черное платье. А ты едва ли изменилась.              Мужская рука легла на её грудь и неуверенно сжала, словно проверяла границы. Имеральд поменялась в лице. Она попробовала поднять руки и поняла, что получилось, когда они показались в поле её зрения. Они не слушались, рисовали фигуры в воздухе. Сама она их не ощущала.              Флинт схватил её за талию и поднял. Правда, ненадолго. Через секунду или пять она оказалась на кровати. Он нетерпеливо задирал ей платье.              — Если ты здесь, значит, ты не против. Мы все здесь ради одного, ради расслабления, не так ли? — бормотал он, и его фигура и лицо расплывались и смешивались с синевой ночи, пробивающейся через окно. Кружевные занавески летали по комнате от сильных порывов зимнего ветра. Они налетали и на Маркуса, закрывали ему глаза, мешали расстегнуть ширинку. Как убого, подумала Имеральд, без прелюдий, жалкий парнишка.              Имеральд перекатилась в сторону и поднялась с кровати. Голова кружилась, но она нащупала свою палочку.              — Куда ты, принцесса?              Он выбрался из занавесок и аккуратно стал подступать к ней, как хищник, согнув ноги в коленях, раздвинув руки в стороны, чтобы поймать её.              — Отстань, Флинт! Я ухожу.              — Куда?              Он набросился на неё и сжал в объятиях, как Дьявольские Силки.              — Домой, — капля отчаяния просочилась в голос, но так и осталась нераспознанной.              Имеральд из последних сил вырвалась из крепкой хватки — благо, он был пьян и слаб, — взмахнула палочкой и, одарив Флинта фирменным взглядом, полным омерзения и презрения, растворилась в пространстве. Почти кромешная темнота. В камине догорали угли. Пустые бутылки на ковре. С трудом освободившись от платья и туфель, она рухнула на прохладные простыни и тотчас прикрыла уставшие веки, погружаясь в глубокий-глубокий сон без сновидений.              Наконец-то Имеральд ничего не помнила. Тени не беспокоили своими прячущимися монстрами. Ей было хорошо.                                   Драко вскочил на постели, разбуженный кошмаром, не оставившим в памяти и крохотной сценки, только густую жуть и дрожащие конечности. Отдышавшись, он откинул черный шелк и прошел в ванную. Холодная вода в лицо — он вспоминал, где находился, вновь видел себя, а не монстра с горящими глазами из черного песка и теней. Недолго.              Холодный пот прошибал до костей. Горячий душ не спас. Он поменял взмокшие простыни, но заснуть не мог. Глядел на потолок с лепкой, распластавшись звездой. Ему снова было одиноко. Он всегда чувствовал соседство одиночества, но в последние годы, после войны, оно резало его резвее и резвее. Он чувствовал, как Имеральд ускользала от него. Время проходило, и ему труднее было воссоздать их разговоры и ночи в голове, за которые он цеплялся, как приговоренный к смерти с веревкой на шее — за жизнь.              Он злился. На себя. Не мог её отпустить. Когда пытался — получал пощечину от своей зависимости и забывал, как функционировать, от страшной боли. Драко нуждался в Имеральд. Вновь. Всегда.              Опять он покоился на дне периодической функции своей жизни. На её вершинах он ошибочно полагал, что может отпустить сестру. В его грехе — его спасение. Змий, пожирающий сам себя.              Кто он такой, чтобы сопротивляться? Откуда у него силы? Их нет. Он не бог. Он не титан.              Он больше не мог сопротивляться, биться с невидимым врагом.              Он не хочет. Не хочет класть на алтарь вины ещё одну жертву. Драко ошибся, ошибся страшно, и ему жить с теми смертями на плечах, слышать их голоса до конца своей жизни, прятаться от призраков. Но он не может предать её пламени и забвению. Он не проживет и дня. Без сестры он превратиться в прах — это его крест, его выбор. И что? И что, если это неправильно? Его обязательно покарают после. Он готов. Он сам вложит им плети в руки.              Он признает вину, принимает наказание, но до того собирается надышаться.              Драко не мог отказать себе в единственном счастье, если то, что между ними было, можно было так назвать. Возможно, то была лишь глупая иллюзия, гламур, который они оба накладывали на свои глаза, защищая свои чувства, защищая рассудок.              Ему было плевать. Он видел всё четко, как черное и белое.              Две стороны одной медали.              Половины сердца.              Белладонна его аконита.              Она была с ним в начале, она будет рядом и в конце.              Палочка в руках. Драко не помнил, как произнес заклинание. Его тело окутал мрак ночи. Имеральд — сероватое пятно — лежала на кровати совершенно голой, кажется, она объясняла это тем, что любила, как чувствуется шелк на коже. Драко казалось, что она, напившись, ленилась переодеться и находила силы лишь на то, чтобы скинуть тяжелые слои ткани.              Он подошел ближе, отложив палочку на тумбочку, и лег рядом с ней в кровать. Его руки обвили её прохладное тельце и прижали к себе крепко-крепко. Драко зарылся носом в длинные волосы, пряди пахли еловыми ветками и сливовым вином.              Сестра не отреагировала, не дрогнула, не промычала что-то неразборчивое. С одной стороны, Драко был рад, что не побеспокоил её сон — ей он трудно давался. С другой стороны, он желал увидеть её довольную ухмылку и получить поцелуи, страсть, нетерпеливые касания и долгожданное высвобождение.              Мужские пальцы скользнули к мягкой груди, и он сиюминутно пожалел о случайном касании. Ткань пижамных штанов натянулась. Его член встал, упираясь бедрами в Имеральд. Драко чертыхнулся и устало уткнулся в плечо сестры, когда его губы пожелали оставить на светлой коже нежный поцелуй. Она была сладкой, умиротворенной, податливой. Его рука сама откинула волосы с шеи. И губы продолжили исследовать давно знакомые участки, как в первый раз. Серые глаза настороженно наблюдали за профилем, ждали, когда Имеральд наконец очнется ото сна и направит свою любовь к нему навстречу. И они потеряются в сумасшествии вместе.              Она не просыпалась. Но Драко уже не мог остановиться. Желание зародилось буйным огнем в груди и разгоралось только пуще с каждым прошедшим мгновением. Где-то в гостиной стучали часы. Маятник безустанно качался в стороны. Он слышал лишь её тихое дыхание. Если проснется, она не будет против, считал Драко. Они проделывали это прежде, она давала ему разрешение сотни раз.              — Если у тебя не хватает терпения даже разбудить меня словами, прошу, буди иным способом, — Имеральд тогда укусила губу, а затем поцеловала его.              В ту ночь они занимались сексом долго. Заведенный лишь одной мыслью полного подчинения, он заставлял сестру кончать раз за разом искусными движениями пальцев. Сладостная пытка закончилась только под утро, когда им предстояло расстаться. Имеральд настолько понравилась пылкость и ненасытность Драко, что изредка она притворялась спящей нарочно.              У него не было причин считать, что в этот раз она поступала иначе.              Рука скользнула к лону и обнаружила крохотные капельки соков. Он не сдержал ухмылки. Не прошло и пяти минут — её тело уже реагировало на его касания. Её личико — красивое, не искаженное ни единой негативной эмоцией, спокойное. Она так редко была спокойной, очищенной от переживаний и тревог. Ему нравилось видеть её такой — беззаботной. Драко казалось, такой она была бы добрее, такой она бы нашла в себе силы признать свои ошибки. Но он только мечтал.              Указательный палец играл с клитором. Удивленно Драко наблюдал за отсутствием реакции, однако не останавливался. Когда складочки Имеральд намокли и он разглядел поблескивание на своих пальцах, он стянул штаны и прижался к мягким ягодицам вставшим достоинством. Губы покинул гортанный стон. Он прикусил мочку её уха и поцеловал эрогенное местечко за ней.              Драко аккуратно уложил её на живот, приподнял бедра руками и нерасторопно, сдерживая себя, стал входить. Он соскучился по ней, по её аромату, по её близости. Он снова в тысячный раз наказывал себя и её, перебираясь из одной квартиры в другую, откладывая мысль о том, что нигде без неё ему не найти покоя.              Вот он вновь сдавался, погружаясь глубже в теплое лоно.              Сколько ещё это могло продолжаться? Сколько ещё раз ему надо прийти к Имеральд посреди ночи, броситься в всепрощающие объятия, расцеловать бледные щеки, трахнуть её на одной из поверхностей старой комнаты, ловя громкие стоны губами, сколько раз нежно вымыть её тело, а после, поддаваясь вине и стыду, безмолвно дезертировать?              Горячая ладонь легла на выпуклый живот. Драко вошел до упора и стиснул кулак свободной руки, привыкая к ощущением. Каждый раз мог сравниться с первым. Каждый раз чувства были те же. Долгое время Драко считал, что адреналин стал причиной его безумия, то, почему он возвращался за добавкой. Тот подскакивал из-за неправильности и, к несчастью, никакой другой сексуальный экстрим не мог повторить сего эффекта. Но с течением времени он, кажется, почти привык к неправильности. Адреналин подскакивал так же бурно, сердце билось так же бешено, как прежде, а вина никуда не уходила, осуждающе смотрела на него с угла комнаты и покуривала сигаретку.              Он научился не обращать внимания, закрывать её непробиваемым полотном на короткие моменты, как эти, когда ноги Имеральд были раздвинуты перед ним, а её тело содрогалось от её толчков. Драко присел и поставил её на колени. Он вновь вошел, несильно налегая на неё торсом. Его рука нашла её в простыне. Он переплел их пальцы. Драко прикрыл глаза, приложил ухо к спине сестры и задвигался медленно, нежно, аккуратно, прислушиваясь к замедленному сердцебиению.              Он мог бы провести так остаток своей жалкой жизни, он мог бы…              Пытка. Эти мысли — пытка.              Драко захотел оказаться в её ласковых объятиях очень скоро. Он перевернул её на спину и склонился к ней своим лицом, в темноте скрывавшем отчаяние. Пальцы убрали волосы с лица, легонько потеребили щеку. Имеральд не просыпалась — тогда на её лицо обрушились сотни поцелуев. Он шептал её имя в ночи, входя глубже и глубже, сдерживая подступающий оргазм. Он хотел, чтобы она видела его, чтобы она смотрела на него.              Несильно ударив сестру по щеке, он наконец добился какого-никакого успеха. Имеральд раскрыла глаза ненадолго и снова закрыла. Её зрачки закатывались. Она не могла сосредоточить взгляд. Ей понадобилось около трех минут. Имеральд смогла сфокусировать взгляд на нем, пусть и рассеянный.              — Драко… ты здесь, — она пьяно расплылась в улыбке и положила руку на его щеку. — Ты пришел ко мне.              Драко хило улыбнулся и положил ладонь на её ручку. А затем сделал толчок — Имеральд выгнулась и издала сладкозвучный стон.              — Здесь, — он нашел её губы и зашептал в них, — всегда буду здесь.              Сестра смотрела на него не верящим взглядом.              — Не говори так, не обещай, если не можешь остаться… не надо, — беззлобно прошептала Имеральд. — Ты так переменчив. С твоими ветрами я сорвусь со скалы.              Её глаза цвета шалфея сковывали галлоны агонии. Драко не выдержал. Он наказывал её. Наказывая себя. Алкоголь, сигареты, разрушение… как он мог считать, что был непричастен?              — Прости меня, прости, сестра…              Слезы сорвались с его глаз и потекли по щекам. Она тут же поцеловала каждую каплю и прижала брата крепче к своей груди. Её бедра устремились навстречу его. С каждым толчком движения становились яростнее, энергичнее, быстрее. Она стонала ему на ухо, гладила его волосы и между тем целовала всё, что могла достать.              — Драко, — шептала она, — всё хорошо-хорошо. Я прощаю.              Разум Имеральд ещё был затуманен. Она не знала, что говорила, не понимала, что делала. Руль заняли заученные привычки: успокаивать брата, принимать его и наслаждаться минутками, что он наскреб для неё. Ведь в любой миг он мог раствориться в воздухе и оставить её наедине с собой, наедине с фантомами.              Солнце никогда не приносило его к ней на порог.              Это всегда делал шторм.              Он впился губами в девичью шею. Его руки сжимали талию. Эхом шлепки разлетались по комнате. Имеральд беспрерывно, почти не моргая, смотрела на брата. Нечто было иным. Что-то в нем поменялось. И в ней поселился страх: вдруг он собирается оставить её здесь и исчезнуть навеки?              Когда Драко упал на кровать рядом, излившись в неё, Имеральд палочкой зажгла свечи в комнате, чтобы лучше видеть брата, и больше не отпускала его. Он гладил её тело, лежавшее на нем: от шеи до икр. Он целовал Имеральд. Никак не комментировал ни извинения, ни слезы. Драко витал далеко, пока она сама с трудом возвращала свое сознание в тело.              Опять они здесь. какой это раз? Она не считала после второго десятка, он перестал после пятого.              Они молчали. Драко смотрел в потолок. Имеральд подбирала тему. Драко помог ей в этом, презрительно поглядывая на синяк, окольцовывающий бедро.              — Он напал на меня сегодня, — тихо пробормотала она.              — Кто?              — Отец, когда я относила ему еду. Maman попросила, иначе бы я ни за что не пошла. Я рада, что в свое время ты отобрал у него палочку. Не знаю, что бы он натворил. Его глаза… кажется, в нем мало, что осталось от человека.              Драко молчал и пристально глядел вниз, на простыни, какое-то время, а затем вдруг мягко положил теплую ладонь на её ногу.              — Это он оставил синяк на бедре?              Бледно-зеленые глаза округлились и в панике заскользили по холодному лицу напротив.              — Ты же не думал, что я спала с кем-то ещё? Я бы не стала, братец мой. Я бы никогда не изменила тебе по своей воле, неужели ты не знаешь? Драко, поверь мне…              Последняя капля.              В следующее мгновение Драко поднял палочку и обернул руку вокруг её талии, через еще одно — они стояли посреди его апартаментов в Кенсингтоне. Тут было тепло.              — Прими ванну. — Он отпустил её тельце и двинулся в сторону своего кабинета. — Я напишу матери. Завтра мы заберем твои вещи. Ты там больше не останешься.              Имеральд растянулась в довольной ухмылке и прижалась к стенке щекой, поглядывая на широкую спину брата и покусывая губы. Если бы она знала, что Драко так отреагирует на угрозы в её сторону, она бы давно что-нибудь придумала…              — Ты придешь ко мне, братец мой?              — Как только допишу письмо.              Действительно. Что-то в нем изменилось. Но что?