II. Отчёты о чём-то настоящем

      На следующее утро Рук проснулась с незнакомым чувством ожидания. Раньше день тянулся однообразной чередой: завтрак под бдительным оком Солоны, бесцельное блуждание по особняку, чтение, редкие тренировки. И вечное, густое ощущение времени, что застыло в сладком сиропе. Теперь же у неё было дело. Авантюрное, глупое и оттого невероятно желанное.       Рук кружила по кухне с чашкой чая, в который раз прокручивая в голове нелепое знакомство и его итог: один кадр в день. Объектом должен быть Манфред или его новый друг — ладья. Та самая деревянная фигура, реликт её болезненного прошлого, лежала белым пятном на тёмном дереве столика. Оставалось придумать что-то достойное и не менее оригинальное, чем вчерашние фотографии. Это что-то должно продолжить их общий, только им ведомый миф. Идея и план пришли за завтраком, под аккомпанемент привычного ритуала: Солона пыталась утопить несладкий чай в сахаре.       — Госпожа, — осторожно начала Рук, отодвигая сахарницу. — Можно взять сегодня ту плетёную корзинку? Хочу посидеть с книгой у старого дуба.       Солона молча посмотрела на неё пронзительными глазами, взвешивая риски. Несколько секунд тишины прервались медленным кивком.       — Только не засиживайся до захода. И надень шаль и перчатки.       Получив свободу и скромный провиант в виде бутерброда, шоколада и термоса чая без сахара, Рук вернулась в комнату. Прихватила ладью, сунула в карман куртки и почти пулей вылетела из привычной, сегодня особенно душной клетки. Двухэтажный особняк Солоны проводил её молчанием. Слепые окна-глазницы были обращены в сад, и Рук знала: где бы она ни была, его массивный силуэт виден даже среди деревьев. Сегодня немой страж отпустил её на короткий поводок.       Блуждая по припорошенным снегом тропинкам, Рук вскоре нашла то, что искала. Старый дуб был настоящим исполином. У его подножия лежал огромный, много лет назад отколотый молнией плоский камень, похожий на заброшенный трон. Девушка стряхнула рукавом снег, церемониально поставила ладью и отшагнула, с волнением оглядывая сцену. Контраст был идеальным: изящная, выточенная рукой мастера фигура на грубой, вековой поверхности.       Девушка отошла ещё немного, присела на корточки, вдумчиво поймала ракурс и сделала снимок. На фото отразилась целая история: затерянная цивилизация, оставившая после себя лишь шахматную фигуру на троне поверженного короля. По крайней мере, Рук надеялась, что заложенный смысл будет понятен Эммрику.       Она отправила фото без правок, ретуши или всего того, что могло бы считаться неискренним. Лишь поэтическая приписка:       «День первый. Ладья заявляет права на королевство. Местные феи и друиды пока безмолвствуют. Думаю, Манфред оценит такую архаичную эстетику».       Закутавшись в плед, что напоследок дала Солона, Рук устроилась на корне дуба и принялась ждать. Прошло двадцать минут, сорок, час. Лёгкий, холодный червячок паники начал скрести под рёбрами у шрама: а вдруг вчерашнее было лишь вежливым порывом? Вдруг Эммрик одумался, наутро поняв ошибку? Рук казалось, что это смерти подобно, и прежний азарт сменился откровенной паникой.       Зубы начали стучать от волнения и холода, а хождение вокруг дуба лишь раскачивало внутри маятник. На второй час она окончательно сдалась. Глупо. Чудо не случилось. Пора признаться самой себе: ошибки остаются ошибками, и вряд ли здравомыслящий человек не захочет извлечь из них урок.       «Говорила же, дура. Щель в стене оказалась размером с игольное ушко, а ты сунула в неё всю голову», — глумилось сознание. Рук с досадой и стыдом повернулась, чтобы идти обратно — каяться, забывать, возвращаться в сироп — как телефон ожил. Вибрация отозвалась в костяшках пальцев. На экране отобразился текст и фото… от Эммрика.       Это был всё тот же кабинет, но бархатный трон пуст. Вместо этого Манфред — её новый милый друг! — восседал прямо на рабочем столе, среди хаоса бумаг. Перед ним, как важный документ, лежала распечатанная чёрно-белая фотография её ладьи на камне. Скелет наклонился вперёд, имитируя внимательное изучение снимка через свои чудаковатые окуляры. К плечевой кости прикреплён маленький бумажный флажок с кривыми печатными буквами: «ЭКСПЕДИЦИЯ». К инсталляции приписка:       «Манфред собрал экстренный консилиум! Изучает карту новых владений и выражает опасения насчёт фей. По его опыту, союзники они крайне ненадёжные. Но информацией он доволен и благодарит за предоставленный экземпляр».       Рук усмехнулась, а потом и вовсе рассмеялась так громко, что спугнула несчастную сойку с ветки. Прежнее переживание испарилось, ведь Эммрик не просто ответил, он ловко парировал. Создал целую сценку! Это и вправду был диалог, в котором слова имели равный вес с образами их общей чудаковатой реальности.       Сердце сжалось от чего-то острого и сладкого одновременно. Безумие… Прелестное, захватывающее её безумие.       Рук: «Передайте консилиуму, что фей постараемся задобрить лесными ягодами. Ставлю вас в известность, что один из отчётов будет о разведке водных ресурсов. Ручей в трёхстах метрах к востоку выглядит многообещающе».       Она отправила и, улыбаясь во весь рот, откусила кусок бутерброда. Лес вокруг зазвучал иначе: пение птиц стало волшебной музыкой, шум елей — шёпотом заговорщиков. Сейчас она была не Элизабет, заточённая с призраками прошлого, а просто Рук или «Практик решения нестандартных задач». А ещё у неё был сообщник по ту сторону экрана и его скелет, в придачу с чувством юмора. Текст ответа пришёл быстро.       Эммрик: «Манфред всецело одобряет! :-) Настоятельно рекомендует проверить кислотность. И, Рук, не сочтите за навязчивость…»       Пауза длилась несколько секунд, отмеченных тремя точками. Рук не была уверена, что вообще дышала.       Эммрик: «Я тоже уже с нетерпением жду завтрашнего «отчёта». И, честно говоря, сегодняшнего вечера, на случай, если у ладьи появятся новые идеи. Или у её хозяйки».       Она прочла эти строки, и нежность теплом разлилась по всему телу. Он сделал шаг осторожного признания: «Я жду». И Рук не могла не признаться, что чувствует то же самое. От всего этого Солона, наверное, пришла бы в ужас. Только ведь она не видела, как скелет в очках изучает фотографию леса. Солона не знала, что сердце может колотиться не только от страха, но ещё и от кривого бумажного флажка с надписью «ЭКСПЕДИЦИЯ». И пока что ей знать этого действительно не стоит.       Рук закуталась в плед плотнее, обняла колени и уставилась на ветви дуба.       — Королевство ладьи, — шептала она и пар растворялся в воздухе зимнего леса.       Теперь у неё было королевство и переписка с королём-чудаком из другого мира. На горизонте мелькнула робкая, едва живая тень надежды, что трон в том королевстве не всегда будет пустовать.

***

      Всё менялось стремительно. Дни, прежде тянувшиеся годами, обрели новый жадный ритм. Утро лишилось прежней скуки и начиналось с вопроса: «Куда сегодня отправится ладья?». Свою вынужденную изоляцию Рук превратила в тайное поле для творческой разведки и уже на второй день отправилась фотографировать ладью на старом, покрытом ржавчиной садовом кране, из которого капала вода. Приписка пестрила фирменным юмором:       «День второй. Ладья инспектирует систему водоснабжения. Найдена протечка! Требуются переговоры с местными нимфами-слесарями».       А в следующий раз Рук поставила ладью на раскрытую книгу стихов, которую читала на скамейке в саду. Вновь строки:       «День третий. Ладья погрузилась в изучение местного фольклора. Вывод: метафоры запутаны, но ритм их исключительно приятный».       Однажды, поймав редкий луч солнца, пробившийся сквозь тучи, она сфотографировала вытянувшуюся и искажённую тень фигуры, напоминающую стража древних руин. Эта весёлая игра — фотографии, «отчёты», изобретательные истории — пробуждали в девушке почти вымершую творческую жилку. Это пугало и подталкивало продолжать.       Каждый её «отчёт» встречался не менее изобретательным ответом. Эммрик оказался виртуозом в создании маленьких историй с Манфредом в главной роли. На фото с краном их общий друг сидел перед монитором с открытым на экране инженерным чертежом. Стикер на лучевой кости гласил: «Запрос сметы». В ответ на книгу стихов пришёл снимок: скелет в кресле с Шекспиром на коленях, а рядом — крошечная чашечка для чая. Умилительная деталь, каждый раз сражающая Рук наповал. Подпись:       «Манфред консультирует барда. Рекомендует сменить сонеты на что-нибудь бодрящее. Чай не помогает. Возможно, на цикорий?»       На фото с тенью пришёл настоящий шедевр. Эммрик, видимо, задержался в университете допоздна, и на снимке был длинный пустынный коридор, освещённый лишь закатным солнцем. В конце этого коридора, отбрасывая на стену сюрреалистично растянутую тень, стоял сам Манфред, а рядом — чёрная ладья. Её тень составляла компанию другу. Приписка:       «Ночной дозор на страже эстетики! Заговорщицки обсуждают вашу тень. Я взял смелость быть шпионом и узнать для вас итог: они сошлись во мнении, что у неё есть характер».       Переписка не ограничивалась фото. Между «отчётами» текли ручейки обычных, не менее ценных сообщений. Эммрик делился забавными случаями с лекций, которые доводили её до колик в животе.       Эммрик: «Представляете, Рук, сегодня студент спросил, правда ли, что если засунуть палец в череп через foramen occipitale magnum, то можно пощекотать совесть! Пришлось делать двадцатиминутное отступление об этике и анатомии. Право слово, надеюсь, их светлые умы способны поглощать не только глупость».       Рук в ответ жаловалась на кулинарные эксперименты госпожи Солоны, аккуратно делясь лишь допустимыми вещами.       Рук: «Сегодня на ужин была рыба, от которой пахло то ли лимоном, то ли средством для чистки труб. Я искренне похвалила, и повар выглядел подозрительно счастливым. Если перестану отвечать, не унывайте! Отправилась в королевство ладьи, фей и прочей лесной братии».       Они осторожно касались границ, избегая прямых вопросов о прошлом. Эммрик знал, что она «Практик нестандартных задач», живущая среди вековых деревьев. Рук же знала, что он преподаватель, слегка уставший от академической рутины, но горячо любящий своё дело. Пока этого было достаточно.       Как-то вечером, когда ветер снежной бури бил в ставни, а электричество мигнуло и погасло насовсем, пришло ещё одно сообщение. Рук сидела в мягком кресле, укутавшись в плед, и смотрела на тусклый экран.       Эммрик: «У нас отключили свет, и теперь я сижу при свечах. Атмосфера весьма романтическая, если не обращать внимания на Манфреда, отбрасывающего жутковатые тени. Кажется, мой милый друг решил довести меня до инфаркта, напоминая своим внешним видом гравюру из учебника по демонологии. Хотя я предпочёл бы называть их более дружелюбным — «духи». Вы там как, Рук? Не сносит ли крышу?»       Ей захотелось — остро, до дрожи — поделиться этим тревожным, объединяющим моментом. Она встала, подошла к окну, где одна единственная свеча боролась с темнотой, и поставила ладью на подоконник перед стеклом, за которым бушевала непогода. Поймала ракурс, сделала фото: отражение пламени, кружащий снег и чёткий, неподвижный силуэт шахматной фигуры. Настоящий корабль, готовящийся к шторму в ледяном море.       Рук: «Крыша держится, ладья тоже. Обе стойкие. Ладья ведёт разведку у границы, играя в моего ночного стража. Ваш Манфред с его демонологией или наукой о духах мог бы составить ей здоровую конкуренцию».       Она отправила и прислушалась к нарастающему шуму: завывание ветра, шум крон деревьев и протяжный скрип балок особняка, не дрогнувшего даже перед подобной стихией. Так звучал язык её крепости: тяжёлый, надёжный, глухой. Он охранял от внешних бурь, но никогда не отвечал на тихий, очень робкий вопрос: «А что там, за стеной?». Теперь ответ приходил с экрана телефона, и крепость — этот чудный, милый дом — вдруг ощущалась не только логичной защитой, но и границей перед чем-то новым и нужным.       Мужчина ответил не сразу. Когда Рук уже начала думать, что связь прервалась окончательно, пришло сообщение. Фотография. В предвкушении она открыла, надеясь увидеть своего костяного друга, что так пугал её живого знакомого. Вместо смешных окуляров и бессменного ряда обнаженных зубов девушку встретила фотография… Эммрика.       На фото была лишь тень прежнего смущения. Он сидел за столом в кабинете, освещённый двумя свечами, а перед ним стояла та самая чёрная ладья. Эммрик не смотрел в камеру, а полулежал в кресле, подперев голову рукой, устремил взор на фигурку. Выражение лица было задумчивым, Рук даже показалось… нежным. Фотография буквально дышала таким теплом, что у неё самой перехватило дыхание. Подпись была поэтичной:       «Свечи горят, Манфред притих, даже метроном застыл. А я всё думаю, как странно и одновременно прекрасно, когда случайность приводит человека к чему-то настоящему. Спокойной ночи, Рук».       Она долго любовалась фото: профиль в тенях, расслабленная поза, ладья между ними… И поняла — всем нутром, сердцем — это не постановка, и даже свечи не ради образа. Это был весь Эммрик: морщинки, спокойная улыбка, вдумчивый взгляд и исключительный трепет к мелочам. Рук смотрела, водя кончиком пальца по его профилю на экране, и сожалела, что не может шепнуть даже в эфире: «Я тоже».       Она провела ладонью по лицу, сжала челюсть, пытаясь спрятать нервную улыбку, которую никто не видел. Буря за окном превратилась в отдалённый, неважный аккомпанемент для этого тихого заговора двоих. Крепко прижимая телефон к груди и чувствуя, как бешено колотится сердце, девушка просто улыбалась.       «Случайность, приводящая к чему-то настоящему», — повторялось эхом в сознании. Эммрик это чувствовал, а вместе с ним чувствовала это и Рук. Вся эта игра в фотоэстафеты и шутливые «отчёты» потихоньку переросла сама себя. Теперь между ними двумя была тонкая, прочная нить, протянутая сквозь шторм их одиночеств.       Она не стала писать длинный ответ, а отправила самое честное, что только смогла найти.       Рук: «Настоящее. Добрых снов, Эммрик».       Положив телефон рядом с ладьей, девушка укуталась в плед, глядя, как отблески пламени красиво танцуют на белом дереве. Завтра будет новый день, а с ним и новый «отчёт», чему Рук была рада. Этот вечер навсегда останется с ней якорем в бушующем море её странной, одинокой жизни. Якорем, который неожиданно бросил добрый человек со скелетом по имени Манфред.

***

      Буря стихла, оставив после себя хрустальную тишину и яркое, почти ослепительное утро. Снег лежал чистым полотном, и каждый одетый в хрусталь сук создавал атмосферу сказки. За завтраком под молчаливым, но одобрительным взглядом Солоны у Рук созрел новый план: реализация обещания «разведки водных ресурсов» для ладьи и Манфреда. Получив провиант, наставление быть осторожной и мягкое поглаживание по светлой копне волос, девушка отправилась в свой ежедневный «патруль».       Снег лип к сапогам, слабый мороз кусал щёки, но Рук это не волновало вовсе. Её важное дело — экспедиция за пределы клетки — гнало к приключениям. Массивный силуэт особняка медленно растворялся в заснеженных кронах старых елей, провожая свою подопечную до самой границы владений. Он снова отпускал, но сторожил неизменно, чему Рук была признательна чуть меньше прежнего, но всё так же искренне.       Пробираясь по камням, покрытым скользкой плёнкой подтаявшего снега, и перешагивая упавшие ветви, она отыскала тот самый ручей. Талый снег и дождь, спустившиеся с ближайших гор, превратили его в пенящегося, холодного зверя. На самом краю торчал плоский, поросший тёмным мхом камень. Идеально.       Осторожно, чувствуя, как камень под ногами предательски покачивается, Рук перебралась на него и устроила композицию. На раскрытую книгу скандинавских саг, уже покрывавшуюся тёмными кляксами от брызг, она поставила белую ладью. В спешке, пока вода не смыла хрупкую конструкцию — или же саму Рук — поймала кадр: брызги, вот-вот готовые коснуться дерева, и книга, открытая на странице о морских змеях. К фото быстренько набрала атмосферную историю:       «День после бури. Ладья изучает саги о морских чудовищах. Находятся некоторые занимательные параллели».       Отправив снимок и забрав с собой реквизит, она уселась на сухую корягу рядом с ручьём и подставила лицо зимнему солнцу. Предвкушение ответа не затянулось. Телефон ожил, показав не очередную сценку с Манфредом, а простой текст, тон которого тут же сбил игривое настроение.       Эммрик: «Рук. Где это вы именно? Это, кажется… очень близко к воде. Прошу вас, будьте осторожны. Камни выглядят крайне скользкими».       Забота в его сообщении была настолько неподдельной, что в груди сжались смесь тепла и лёгкого, почти детского раздражения. «Да я же не маленькая», — мелькнула мысль, но тут же взгляд скользнул по мокрому, отполированному водой камню. Опасно. Она забралась туда, нарушив очередное негласное правило Солоны о разумной осторожности, а теперь ещё и заставляет доброго человека волноваться. Эммрик просто переживал, а переживать и бить тревогу, как оказалось, всегда было за что. Ей ли не знать?       Рук: «Я в целости и сохранности. На крепком, верном бревне. А вот ладья выполняла миссию повышенной сложности и важности: поиск инструкции в сагах по укрощению бурных ручьёв».       Отпустив лёгкое раздражение, она ждала очередной весёлой сценки с Манфредом, чтобы скрасить прошлый сбитый ритм, но ответ был совсем иным.       Эммрик: «Прошу вас быть осторожной. Выглядит очень рискованно».       Рук напряглась. Чего это он? Через время телефон завибрировал снова, и там действительно было фото… но не кабинета. Большое окно в старых рамах, за стеклом которого красовался мутный от сырости городской пейзаж. На подоконнике, прямо на стыке внутреннего тепла и внешнего холода, стояла чёрная ладья, а рядом с ней книга — толстый учебник по топографической анатомии. Закладкой между страниц оказался небольшой пожелтевший картонный конверт для микропрепарата. На нём чётким, знакомым по стикерам почерком было выведено: «Обр. №1. Начало».       В горле у Рук встал ком. Это был жест настолько личный, что граничил с простым доверием между не чужими друг другу людьми. Эммрик на минуту оставил игру, отложил упоминания Манфреда и показал ей другое: окно, книгу, пожелтевший конверт… Частичку своей настоящей, неигровой реальности. Но это была не главная находка. Взгляд Рук скользнул к запотевшему стеклу окна, где чьим-то пальцем — не трудно было догадаться, чьим — была выведена кривая стрелка, указывающая прямо на ладью. И подпись:       «Координаты приняты. Держитесь».       Словно они капитаны двух кораблей, сверяющих позиции в одном бурном, но, как оказалось, общем море.       — Капитан, кажется, у нас пробоина… — едва смогла прошептать Рук.       Она не стала придумывать сложный ответ — и думать о последствиях тоже — и снова подняла телефон. Сделала селфи: профиль, мокрые от ручья волосы, усталая, но настоящая улыбка в лучах солнца. В этот раз фото вышло лишённое игривости и всяких глупых сердечек. Отправила с одним словом:       «Попалась».       Минута, две… Ответ: фото. Эммрик. Он сидел боком, одной рукой опираясь на подоконник рядом с ладьей, и смотрел куда-то вдаль шумных улиц за стеклом. Свет падал на седину у висков, отливая серебром, разглаживал морщины. В уголках губ схожая с её тёплая, искренняя улыбка. Под фото два слова:       «Вижу вас».       — Вижу вас, — на выдохе повторила Рук. — Боже...       Не ладью, «отчёты» или узницу этой крепости. Он видел именно её. Рук. Это было страшнее и прекраснее любой игры, потому что игра — по определению — рано или поздно заканчивается. А это… Это ощущалось как начало чего-то опасно настоящего.       Рук прикрыла глаза, и по щекам покатились предательски тёплые слёзы. Смахивать их она не стала. Стены особняка, вечно наблюдающие за ней слепыми окнами, этого не видели. Солона, чей взгляд был острым как лезвие, но слеп к такому, — тоже. Вокруг был только лес и Эммрик, который видел. Человек за стеклом экрана, чей взгляд приходил в её жизнь пугающе стремительно и обжигал незнакомой нежностью.       Она вскочила с коряги, бережно убрала ладью и промокшую книгу в карман куртки. Ей нужно было вернуться в молчаливый особняк, к Солоне, к своим четырём глухим стенам, но, ступая по тропинке, девушка несла с собой необычную лёгкость. Стены её привычной крепости оставались такими же толстыми, но в одной из них теперь зияло целое окно! В нём — за стеклом экрана — нёс караул чёрный силуэт ладьи и сидел человек, чей добрый взгляд теперь был обращён к ней.       Когда Рук уже брела обратно к дому, хлюпая сапогами по размокшей тропинке, телефон неожиданно ожил.       Эммрик: «К слову о водных ресурсах! Совсем позабыл поделиться с вами удивительным совпадением. В соседнем кабинете как раз сегодня прорвало трубу и теперь там настоящий академический хаос! Исторический факультет напоминает Атлантиду с плавающими, точно белые кораблики, конспектами. Манфред, добрая душа, выразил сочувствие, но выглядел подозрительно довольным. Кажется, ему нравятся катаклизмы :-)».       Эммрик с поразительной чуткостью вернул лёгкость, дал отдышаться и отступить от обрыва, на краю которого они только что стояли. И за этот такт, за одно лишь понимание, что отступать можно, в груди рождалась новая волна искренней благодарности.       Рук: «Сообщите Манфреду, что наша разведка успешна. Уровень воды повысился, но стратегические запасы сухих носков не пострадали. А плавающие конспекты — это новая методика проверки материала для заскорузлых профессоров. Уставшие студенты — я уверена! — должны быть в восторге».       Вернувшись, Рук застала Солону в гостиной. Та затопила камин и, устроившись в большом кресле, неторопливо раскуривала сигарету в мундштуке. Гюстав, разморенный теплом очага, устроился на ковре и видел свои кошачьи сны.       Без слов Рук подошла, села на пол у ног наставницы и положила голову на колени. Ладонь женщины легла на волосы, медленно распутывая пряди, спутанные ветром и влагой. Гостиную наполняли запахи табака, древесины, овсяного печенья, а также звуки треска поленьев и скрипа балок. Неизменный язык их крепости: безопасность, тишина, предсказуемость. Госпожа Солона и особняк охраняли Рук от всех бурь. Едва ли у сиротки хватит слов, чтобы выразить всю признательность. И всё же, слушая привычное биение сердца над собой, она думала о другом ритме… О вибрации телефона в кармане и сообщениях, что приходили извне.       Понемногу, шаг за шагом, с каждым сообщением и фотографией желание услышать этот чужой ритм становилось сильнее, чем благодарность за тишину. Рук порой признавалась себе, что безопасность была коконом, а ей всё чаще хотелось быть пташкой, даже если за стенами ждал смертельный мороз. Это было опасно и желанно в равной мере... Хорошо, что в равной мере.       На следующий день Рук не стала искать сложных локаций. Стол в её комнате сам напрашивался быть пьедесталом. Она поставила ладью так, чтобы в кадр попала и её рука, складывающая из грубой шерсти нечто, отдалённо напоминавшее шарф. Фоном служили блюдце с чашкой чая, овсяное печенье и потрёпанный блокнот. Подпись родилась сама собой:       «День седьмой. Ладья наблюдает за попытками местного населения освоить текстильное ремесло. Прогресс весьма сомнителен, но энтузиазм на высоте! P. S. Запасы чая стабильны».       Фото-ответ пришёл ближе к вечеру, когда особняк и его хозяйка погружались в дремоту. Рук, уже отдыхая в кровати, разглядывала снимок, явно сделанный в каком-то архиве или хранилище. Высокие стеллажи, коробки с номерами, странные инструменты. На столе, как почётный консилиум, выстроились в ряд миниатюрные скелеты — мышь, птица, змея. Перед этим «советом» лежала распечатка её фото с вязанием. Манфред, будучи председателем импровизированного собрания, стоял во главе научного кружка. К его ребру был приклеен стикер с одним глупым смайликом. К фото подпись:       «Запрос на экспертизу текстильных технологий».       Она посмеялась, но взгляд Рук зацепился за ещё одну деталь. В уголке кадра, не в фокусе, виднелась рука Эммрика. Запястье в манжете рубашки и белом халате, тонкая цепочка часов, золотые кольца и перстень с красным камнем. Деталь, случайно попавшая в кадр. Или... намеренно? Она прикоснулась к экрану в том месте, будто могла почувствовать текстуру металла и кожи.       Эммрик: «Консилиум малых форм вынес важный вердикт: техника требует практики, но эстетика чайной церемонии признана безупречной. Они выражают глубочайшее восхищение! Манфред интересуется, не планируете ли вы ввести костяные спицы? Утверждает, это могло бы стать последним писком моды :-)».       Рук вновь рассмеялась в подушку, водя пальцем по контуру его руки на экране, а потом посмотрела на фото со своими кривыми петлями. Между этими двумя кадрами лежала пропасть из лет, профессий, целых миров, и в то же время… не было никакой пропасти вовсе. Ведь они оба показывали друг другу свои неуклюжие, обыденные, по-своему прекрасные кусочки жизни.       Рук: «Сообщите малому консилиуму, что костяные спицы — это революционная идея! Но всё же она чревата повышенным травматизмом среди местного населения (меня в частности). Пока ограничимся деревом в угоду безопасности. И… Эммрик. Этот ваш халат, он всегда такой безупречно белый, или это для фотосессии?»       Опасно… Прямой вопрос о нём, опустив науку, «отчёты» и безопасные шуточки. Пауза перед ответом была чуточку дольше обычного.       Эммрик: «На самом деле это искусная иллюзия. Он вечно в пятнах от формалина, реагентов и чая. Сегодняшняя белизна — результат героических усилий нашей прачечной. Они боятся, что если халат потемнеет окончательно, я начну проводить вскрытия в рубашке с закатанными рукавами. А это, видите ли, нарушит весь академический декорум!»       Следом пришло ещё одно фото: его рука в халате, тонкие, невероятно длинные пальцы, обхватывающие чашку. Рук уже хотела улыбнуться, но палец сам потянулся к экрану, увеличивая изображение. Замерла. На белом фарфоре, у самого края, из крупинок сахарного песка было выложено кривое, крошечное: «R». Просто буква… Первая буква её имени на чашке с его чаем. Тот самый сахар — символ тюрьмы — от Эммрика.       Рук прикрыла глаза, прогоняя наваждение. Мелочь...       — Что же происходит? — выдохнула она в тишину комнаты.       И что же на такое ответить? Слова казались пустыми, ненужными моменту. С ладьёй в руке она подошла к окну, поднесла к стеклу, за которым сгущались сумерки и шумел бесконечный лес. В отражении едва-едва угадывались фигурка и уставшее лицо. Сделала фотографию и отправила без каких-либо слов. Пусть этот безмолвный кадр скажет всё, что Рук не решается произнести вслух даже в тишину всегда глухого особняка.       Ответ пришёл поздно, когда она уже вновь лежала в постели, прислушиваясь к завыванию ветра за стенами.       Эммрик: «Сегодня с Манфредом, разбирая архив, наткнулись на студенческую работу десятилетней давности. Там был нарисован череп с рогами и подписью: «Мой внутренний демон на сессии». Я тогда поставил «удовлетворительно» и написал на полях: «Анатомически неверно, но психологически проницательно». Думаю, что иногда ошибки и несовершенства — это самая настоящая часть картины жизни. Доброй ночи, Рук».       Она перечитала сообщение раз, другой, третий. Последняя фраза жгла сознание. Да... Речь не о студенческих каракулях. Ошибка в номере, неловкие селфи, кривые петли, халат с пятнами. Вроде бы несовершенная картинка, а на деле более настоящая, чем всё прошлое Рук вместе взятое.       Погасив свет, она прижала к сердцу телефон и ладью. В абсолютной темноте комнаты, в этой безопасной, но каменной клетке, на лице девушки расплывалась улыбка. Неверное начало, неидеальные моменты — всё то, что обычно другие избегали, пока они на этом невольно строили настоящее.