III. Пересечение архивов

      Тишина после бури всегда обманчива. На следующее утро мир за окном предстал застывшим, окутанным пушистым нетронутым саваном. Снежинки искрились под редким солнцем, ветер стих, по веткам скакали прикормленные птицы. В особняке же царила глухая тишина, которую лишь подчёркивал редкий звон кухонной посуды.       Солона наблюдала за подопечной с удвоенной, почти хищной внимательностью. Пронзительный взгляд скользил по лицу, выискивая следы бессонницы, тревоги, любых изменений. Рук чувствовала этот взгляд кожей, и сегодня он не вызывал привычного трепета, а лишь едва-едва прораставшее раздражение. Все её мысли были там, в тихом диалоге на экране, где ждал продолжения Эммрик.       — Ты сегодня рассеяна, — без предисловия произнесла Солона, отламывая кусочек овсяного печенья.       — Просто не выспалась. Ветер мешал, — моментально солгала Рук, с улыбкой отводя глаза к окну, затянутому тяжёлой шторой.       — Ветер стих ещё до полуночи, — парировала Солона, не меняя тона. — Пей. После бури сладкое особенно полезно.       Рук молча заглянула на дно чашки, где медленно таяли крупинки сахара. И вдруг почувствовала, как привычное недовольство этой странной традиции близкого человека смешивается с новой, дерзкой мыслью о незнакомце: «Интересно, а Эммрик кладёт сахар в чай? Наверное, нет. Ну или не так много». Эта простая бытовая фантазия была маленьким бунтом. Рук отпила чаю и наткнулась на пристальный взгляд Солоны. Диалог был окончен, но тишина в столовой стала липкой и невыносимой.       Вернувшись в комнату, Рук прикрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Тихо. Тишина особняка душила, больно вгрызалась в рассудок, который уже успел почувствовать свободу. Девушка потянулась к телефону, замершему в ожидании, и улыбнулась. Мысль была точной и светлой: Эммрик будет вежливо ждать продолжения ровно столько, сколько ей нужно.       Рук не хотелось разрушать это хрупкое ожидание лишними словами, но ответить было нужно. И чем-то равным по ценности той крошечной буковке из сахара. Но чем? Слова казались грубыми, ещё один «отчёт» — предсказуемым, а миф о королевстве ладьи — внезапно детской шалостью. Нужно было что-то настоящее. Подобное первому селфи, его профилю при свечах, тому моменту, когда они показали друг другу руки. Нужно было что-то, что объединило бы в себе всё и сразу.       Мысль ударила, как током. Чердак. Не думая о рисках, Рук вышла из комнаты и отправилась наверх, где в пыльном углу стоял один старый футляр. Когда-то — она уже сама не помнила, когда именно — в нём лежала роскошная виолончель, которая была для Элизабет одним из способов говорить с миром. Мир ответил так, что ей пришлось сбежать, а страсть творить — похоронить вместе со своим прежним именем. Госпожа Солона избавилась от содержимого, оставив лишь пустой футляр. Ироничный символ: её подопечная теперь была таким же пустым ковчегом для забытой жизни.       Девушка открыла короб, и в нос ударил запах дерева, ткани и пыли. Ладонь скользнула по ворсу, и на секунду в пальцах ожили воспоминания: вибрация струн, жар софитов, овации, которые когда-то были для Рук воздухом. Теперь внутри лежала только пыль.       Она взяла ладью и осторожно поместила в самую глубину футляра. Белое дерево резко контрастировало с бархатной подкладкой. «Цвет кресла Манфреда», — мелькнула тёплая мысль. Фигурка выглядела одновременно чужеродно и на своём месте, напоминала артефакт из будущего, найденный в склепе прошлого. Рук прикрыла крышку не до конца, оставив щель. Луч света падал точно в неё, выхватывая из мрака лишь часть остроконечной башни. Получилась загадочная, почти мистическая композиция: тайное сокровище, упокоенное в ковчеге памяти. И поданный извне свет.       Сделанный снимок Рук отправила без единого слова, и с этого момента время начало течь совершенно иначе. Ожидание, страх и надежда смешались в один гремучий коктейль внутри, но она ничего не могла делать, только ждать. Продержаться до ответа и не сойти с ума. Вернувшись в комнату, села на кровать, взяла старую, когда-то любимую книгу, вызубренную наизусть. Теперь строки расплывались перед глазами, не складываясь в смысл.       Внутри гулко вибрировали вопросы: «Он увидел? А понял ли?» Она представляла Эммрика в кабинете, при свете настольной лампы. Вот он отодвигает очки на лоб, проводит рукой по лицу, разглаживает усы и задумчиво прикасается к губам. Его взгляд — как на фотографии: умный и немного усталый — скользит по изображению футляра, пытаясь разгадать послание. Смог ли он прочесть в нём всё, что Рук пыталась донести без слов?       Прошло минут сорок. Час. Напряжённое тело заныло от неподвижности, но встать сейчас казалось невозможным. Она смотрела на телефон, лежавший в трёх шагах на столе, и терпение, которое годами было второй кожей, теперь необратимо трещало по швам. Это была новая, невыносимая форма пытки: мука надеждой и верой в одного единственного человека.       Рук спустилась вниз, хотела взять книгу из библиотеки и просто прогуляться по коридорам особняка. В гостиной у камина сидела Солона, уставившись в потухшие угли. Руки заняты: одна гладит пушистого кота, вторая удерживает изящный мундштук. Профиль женщины в отсветах угасающего дня был строг и непроницаем. Девушка пробралась на цыпочках, чувствуя себя взломщиком в общем доме, нарушающим спокойствие безмолвного стража. Солона даже не шелохнулась, продолжая наблюдать за углями, перебирая тонкими пальцами мягкую шёрстку урчащего Гюстава. Когда Рук возвращалась, сзади раздался тихий, но чёткий голос:       — Не забудь, ужин в семь. И смени тапочки. Грязь с чердака разносишь.       Девушка замерла, не оборачиваясь, а в горле мгновенно пересохло. Она посмотрела вниз: на мягких замшевых тапочках, купленных когда-то Солоной, лежала серая вуаль пыли и прилипшая паутинка. Доказательство.       — Я… услышала шорох на чердаке. Подумала, может, мышь. Ну и решила проверить, — голос прозвучал ровнее, чем Рук ожидала. Полуправда была лучшей ложью и теперь рождалась с обманчивой лёгкостью.       Сзади раздался мягкий, почти неслышный звук, как Солона отложила мундштук на стеклянный столик. Рук почувствовала спиной тяжёлый взгляд, приказывающий обернуться. И, естественно, она повиновалась.       — Мышь, — повторила Солона без интонации, пока во всепронзающих голубых глазах читалось холодное наблюдение. — И что же… нашла?       — Нет. Только пыль и старую шкатулку. Ту самую, резную, с иногда заедающим замком. Помните? — Рук намеренно добавила деталь, чтобы звучало правдоподобнее.       — Она ведь пустая.       — Да. Пустая, но мне нравится.       Последовала пауза, и красноречивей слов в ней был только взгляд Солоны: ледяной, вопрошающий, читающий Рук, как раскрытую книгу.       — Мышь — создание неглупое и в пустоту не полезет. Значит, искала чего-то. Или кого-то, — голос Солоны стал на тон тише, и каждое слово впивалось в кожу.       Секунду женщина молчала, а потом, глядя в глаза — в самую душу — подопечной, спросила:       — Рук.       Стук сердца забил в ушах барабанами. Солона не отводила взгляда, и Рук поняла: сейчас будет самое сложное — солгать прямо в лицо этому пронзительному, всевидящему льду. И она надеялась, что тот будет слеп.       — Всё нормально?       Кожа на спине вспотела и зашлась мурашками, а в горле снова стало сухо. «Отчасти правда, — яростно напомнила себе Рук. — Я по-своему счастлива. Это ведь не ложь, а просто маленькая утайка. Секретик!»       — Всё прекрасно, — ответила она быстро, и слабая улыбка была самой искренней частью этой фразы.       — Ясно. Смени тапочки и вымой ноги, — распорядилась Солона и отвернулась к камину. — Пыль чердака бывает ядовита.       Рук кивнула и почти бегом пошла к лестнице, зная, что пылинки с тапочек осыпаются на начищенные дубовые ступени. След. След, который Солона, конечно же, заметит, как заметила и крошечные изменения в поведении Рук. Снова опасно, но теперь уже от родного дыма сигар и глубины ледяного, но всё ещё родного взгляда.       Чтобы заглушить мысли, Рук начала наводить порядок, которого не требовалось: выравнивала ровные стопки бумаг, протирала пыль с подоконника, переставляла ладью со стола на полку, потом обратно. Каждое движение было резким, едва ли не лихорадочным, а в голове билась одна мысль: «Дура, — шипел в голове голос, копируя интонацию Солоны. — Ждала весточки от мира, а как дождалась, сразу же трясёшься, как осиновый листок. Не готова ты и никогда не была готова».       В разгар немой истерики телефон наконец завибрировал, и этот негромкий звук прозвучал в тишине комнаты как выстрел в упор. Девушка замерла на полпути к шкафу, с тряпкой в окаменевшей руке, пока застывшее сердце не заколотилось о рёбра, отдавая ударами молота в виски. Рук медленно подошла к столу, взяла телефон и, резко выдохнув, глянула на экран. Фото. Без Манфреда.       Эммрик снял свой рабочий стол, приведённый в идеальный, почти педантичный порядок. Все книги были уложены ровно, бумаги — стопкой, микроскоп накрыт чехлом. В центре, на зелёном сукне, стояла чёрная ладья, а рядом лежал старый, потёртый на углах раскрытый кожаный кошелёк. Внутри, вместо монеток и купюр, лежали разные вещички: высушенный белый цветок, маленький ржавый ключик, мраморная бусина и даже сложенный вдвое пожелтевший билетик. Рядом на листке бумаги аккуратным почерком:       «Капитулирую перед вашей откровенностью. Для друга архив всегда открыт».       Рук прижала ладонь ко рту, чтобы заглушить непрошенный звук, напоминающий нечто среднее между смешком и всхлипом. В глазах зарябило. Это было больше, чем она осмеливалась ожидать или надеяться от человека извне. И что самое прекрасное, Эммрик — этот чудак! — не стал бояться глубины смыслов, а продемонстрировал собственные. Шагнул навстречу к ней и показал кусочки своей души, воплощённые в простых безделушках.       Взглядом Рук скользила от одного сокровища к другому: цветок, ключ, бусина… Билет. Дыхание тут же перехватило, будто её ударили под дых с размаху. Билет. Она знала его: крашеная бумага, тот же, пусть и почти стёртый, устаревший шрифт, та же форма отрывного корешка.       Это был билет в театр, где она когда-то выступала. Много-много лет назад.       Наверное, больше пятнадцати… Тогда она была ещё не Рук и не Сиреной, а просто Элизабет Торн — девочкой, верившей, что аплодисменты и есть любовь. Эммрик мог быть в том зале. Мог скучать, разглядывая программу, или, покорённый музыкой, аплодировать стоя маленькой виртуозке. Он мог видеть ту Элизабет, даже не подозревая, что через годы их свяжут скелет в очках и две ладьи.       Рук знала: Эммрик точно позабыл такую мелочь. Для него это была старая безделушка. Для неё — осколок жизни, похороненной под слоем страха, сахара и тишины.       Мир сжался до размеров экрана, и в этой точке сошлись все её вселенные: прошлая, нынешняя и та, что рождалась именно сейчас. Рук опустилась на стул, чувствуя, как дрожь, начинавшаяся в кончиках пальцев, поднимается выше и захватывает запястья, предплечья. Буквы перед глазами и под пальцами предательски прыгали, разбегаясь кто куда. Страшно…       Рук: «Принимаю вашу капитуляцию и гарантирую сохранность этих сокровенных артефактов. Ключ… Он от чего-то важного?»       Она не удержалась и спросила о ключе — самом загадочном, а главное, самом нейтральном предмете, который явно хранил в себе долгую, возможно, запутанную историю. Рук нужно было отвлечь и Эммрика, и себя от этой пугающей точки пересечения двух миров.       Эммрик: «Он от чердака дома моего деда в Граце. Только попрошу вас не смеяться от этой глупой истории. Стыдно признаться, но лет в четырнадцать — Боги, как давно это было! — я прятал там дневники с сомнительными стихами и коллекцию найденных в округе косточек. Дом давно продан, чердак, наверное, уже перестроен. Ну а ключ остался идеей о том, что у всякой тайны должно быть своё физическое воплощение. Моё вот такое :-)».       Рук улыбнулась этой маленькой, личной, очень уязвимой истории. Вот уже создаётся перед глазами картинка: Эммрик протягивает ей ключ к самому себе в четырнадцать, а фантазия идёт дальше и рисует за открытой дверью его же, но совсем ещё мальчишку. Мечтательного, странного и одинокого. Прикрыв глаза, Рук на секунду осталась один на один с этой фантазией.       — Думаю, он был милым ребёнком, — прошептала она, открывая глаза.       Этот жест был прекрасен в своей сути. Эммрик отдал ей ключ от своего чердака и запертого там четырнадцатилетнего «я». Он сделал шаг вперёд, обнажив уязвимость, и ждал в ответ того же. Молча сбежать сейчас было бы нечестно по отношению к нему.       Рук сжала губы в плотную полосу, разрываясь между логикой и чувствами. Нельзя. Ей нельзя этого делать... Но ведь был ещё этот безумный, мистический знак: два билета, два воспоминания, сошедшиеся в одной точке экрана. Проигнорировать его сейчас — это значит испугаться самой возможности того, что их встреча была не просто ошибкой. Сейчас в судьбу хотелось просто верить и тонуть в откровенности этого светлого человека. Тонуть с радостью, потому что в ответ рождалось жгучее желание делиться и отдавать. Открыть для двух даже самую опасную глубину.       Рук поднялась и подошла к комоду с потайной нишей, о которой не знала даже всевидящая Солона. Механизм щёлкнул, крышка отворилась. С секунд десять, она просто стояла и думала. Поводов заглядывать в этот тайник с каждым годом было всё меньше. Внутри, среди других реликвий — первой порванной струны, сломанной камеи, сухих лепестков — лежал билетик-близнец тому, что и у Эммрика. Она бережно вынула его, положила рядом с ладьей на стол. Долго, очень долго смотрела.       Два билета. Две параллельные жизни, прожитые в одно время, в одном городе, возможно, даже в одном зале. Одна — забытая им, другая — похороненная ею… И между ними две ладьи мостом через пропасть долгих лет. Рук сделала фото, отошла к окну и села на подоконник. Подпись родилась сама собой, как единственно возможная в этой сюрреалистичной реальности:       «Кажется, наши архивы пересеклись. Пространственно-временной континуум даёт сбой. Есть риск, что вселенная схлопнется».       На этот раз ответ пришёл почти мгновенно.       Эммрик: «Рук».       Всего одно слово и пауза, растянувшаяся в эфире на целую вечность.       Эммрик: «Я очень хочу спросить вас, на что именно был этот билет. Но боюсь, что если мы начнём обмениваться историями всерьёз, я уже не смогу найти в себе силы остановиться. А это… это, кажется, против всех правил безопасности для случайных собеседников».       Рук закрыла глаза и прислонилась щекой к холодному стеклу. За окном сгущались сумерки.       — Правила безопасности дома Амелл.       У неё их был целый свод, высеченный в сознании рублеными фразами ледяной Солоны. Они все как один ещё с самого начала кричали в панике, требовали отступить, стереть, забыть, сжечь мосты. Сделать что угодно, что устранит опасность! Но другой невероятно тихий голос, возникший недавно и звучавший как её настоящий, был настойчивее в разы. Этот голос на спор не шёл, а просто констатировал: «Слишком поздно, Рук».       Рук: «Какие правила? Тот, кто их писал, явно никогда не получал фото скелета в бархатном кресле! И не выкладывал буквы сахаром. Так что мы уже далеко за линией, Эммрик. Осталось только решить: отступать назад в скуку или… идти вперёд, рискуя заблудиться в историях из прошлого. Самое главное, чтобы потом не было сожалений».       Она отправила это и тут же спрыгнула с подоконника, отшвыривая телефон на кровать, как раскалённый уголь. Это был чистой воды вызов, брошенный в неизвестность. Кричащее: «В сторону полунамёки! Я хочу настоящее!» Рук прямолинейной ладьёй поставила на кон хрупкое, чудесное «что-то», возникшее между ними в рамках эфира.       После этого наступила тишина. Минута. Пять. Десять. Она начала ходить по комнате, шагами разрывая ночной покой особняка: к окну чёрного зеркала ночи, где отражалось искажённое тревогой лицо; к кровати, где касалась пальцами телефона, но отказывалась брать в руки; к столу, где неподвижно ждала ладья. Туда-сюда-обратно. Холодный, тошнотворный ужас начал расползаться по телу.       Переборщила. Она точно напугала Эммрика своей прямотой и готовностью к риску. Он, взрослый, разумный мужчина, тут же одумался, не желая связываться с безумной молодухой. Сейчас на экране всплывёт вежливое, безупречно корректное: «Было невероятно приятно беседовать с вами о королевстве ладьи и Манфреде, Рук. Но я думаю, нам стоит остановиться. Всего доброго».       И всё. Конец света размером с экран смартфона.       Рук схватила телефон и с минуту смотрела неотрывно — не моргая! — на пустую строку уведомлений. Ничего. После выдоха она швырнула его снова и, схватившись за волосы, прошептала в темноту:       — Дура. Полная, безнадёжная идиотка. Не прошла голова в ту щель. Лучше бы ей пользовалась по назначению, а не совала, куда не просят!       Самобичевание затянулось на час. Целый час гнетущего молчания, в котором ожидание кристаллизовалось в физическую боль под рёбрами. С первого этажа донёсся глухой бой маятниковых часов в кабинете Солоны. Рук отсчитала: девять вечера, а значит, что ужин пропущен, правило нарушено. Теперь она ждала, что сейчас дверь откроется, и на пороге появится молчаливая, высокая, грозная женская фигура. Затем протянутая рука и приглашение вновь утонуть в сладости тишины и сахара. Но дверь по-прежнему оставалась закрытой. Эта выжидательная тишина со стороны Солоны была страшнее любой конфронтации, потому что означала: «Я вижу всё, Рук. Просто жду, когда ты сама споткнёшься, разобьёшь колени и придёшь каяться».       Поэтому девушка пережила все стадии: надежду, страх, злость на себя, отчаяние и наконец пустоту. В конце концов Рук просто села на пол у кровати, обхватила колени и уставилась в одну точку. Всё кончено. Чудо закончилось, так и не успев толком как следует начаться. Теперь предстояло вновь научиться дышать тем спёртым, сладким воздухом одиночества.       В пик её отчаяния и смирения с двойным крахом — и здесь, в своей крепости, и там, в электронной пустоте, — телефон наконец засветился. Рук обернулась ланью на свет фар. Экран, что обычно мигал сигналом сообщения, сейчас… светил непрерывно. А сам телефон настойчиво завибрировал и пополз по одеялу, издавая жужжащий звук. На экране горел незнакомый тот самый номер.       Звонок.       Сердце Рук, только что затихшее в оцепенении, казалось, остановилось окончательно. Она смотрела на вибрирующий на кровати аппарат, не в силах пошевелиться или вдохнуть. Эммрик звонил, нарушая последнее негласное правило своеобразной анонимности текста и безопасной дистанции. Он переходил Рубикон!       Настойчивый звонок не стихал. Рук провела ладонью по лицу, смахивая невесть откуда взявшиеся слёзы, сделала несколько глубоких вдохов и долгих выдохов. Почти не осознавая своих действий, она потянулась к телефону мокрыми ладонями. Палец дрогнул, едва не промахнувшись, и нажал зелёного цвета плашку «Принять».       — Алло? — её голос прозвучал приглушённо из-за часа безмолвия и последних секунд паники.       На той стороне была мёртвая тишина, в которой Рук узнала лишь далёкий гул крови в собственных ушах. А потом сквозь него пробился голос: низкий, спокойный, точно такой, каким она его и представляла, но теплее и более настоящий. В нём была лёгкая, едва уловимая напряжённость и внутреннее колебание, которое Эммрик преодолел борьбой.       — Рук? Это Эммрик, — он сделал очень крошечную, но невероятно значимую паузу. — Простите за звонок. Просто… Просто текста уже было недостаточно.       Голос Эммрика обволакивал теплом, и Рук на мгновение забыла, как в этом мире нужно дышать. Она слышала за ним лёгкий фоновый гул: вечерний город за приоткрытым окном кабинета, тихое тиканье метронома, шуршание бумаги. Это были звуки его осязаемого мира, что врывались прямо к ней, в эту засахаренную тишину.       — Да, — наконец выдохнула она, ощущая, как дрожь в теле сменяется слабостью. — Это я. Я слушаю.       — Хорошо. Спасибо, — сказал он просто, и в этом Рук услышала целую гамму: облегчение, решимость и тут же неуверенность. — Я… хотел убедиться, что вы реальны, Рук. Что всё это не плод галлюцинации, вызванной переутомлением, слишком крепким чаем и обществом безмолвно-драматичного Манфреда.       Она тихо, нервно засмеялась. Это он... Точно он.       — И… И что же? Проверка прошла успешно? Голос достаточно материален для вас?       — О, более чем, — в голосе зазвучала та самая улыбка, что была и на фото. Мягкая, идущая от глаз и слышимая только в тембре. — И, смею заметить, он даже лучше, чем в моих предположениях.       Представлял. Представлял… Рук почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Тело оставило страх и теперь дрожало от чего-то острого и сладкого, чему пока что она не могла дать чёткого имени.       — А ваш… — она запнулась, внезапно смутившись, — ваш именно такой, каким должен быть у человека, который даёт скелетам настолько официозные имена.       Эммрик рассмеялся в трубку, и это был хороший, непринуждённый смех, от которого что-то тёплое и тяжёлое разлилось мёдом в груди.       — Значит, я оправдываю ваши ожидания. Это весьма обнадёживает меня и радует, — пауза стала чуть менее напряжённой. — Рук… О билете. Я сдержу своё неуёмное любопытство и не спрошу. Пока что. Но спасибо, что вы показали его. Это настоящая честь для моей скромной персоны.       — Спасибо за ключ, — ответила она, поджав губы, пряча улыбку. — И за… открытость. Она многое значит и для меня.       — О, поверьте, это было взаимно и искренне, — Эммрик замолчал, и в тишине слышалось только ровное, неглубокое дыхание. И Рук слушала его музыкой. — Вы сказали, что мы за некой линией. Я ни в коем разе не желаю отступать назад в эту бесконечную скуку, — он произнёс слово «скука» с неподдельной тяжестью. — Но, Рук, идти вперёд… это значит задавать вопросы, на которые, возможно, ни у кого из нас нет безопасных ответов.       — Я знаю, — голос стал тише. — Я тоже этого очень боюсь.       Признание, вырвавшееся у неё, было настолько искренним, что собственные уши ему не поверили. Но назад дороги уже не было, ведь она наконец-то сказала это вслух. Призналась, что что-то происходит.       — Хорошо, ведь это значит, что вам не всё равно, — немного веселее ответил он. — Тогда что вы скажете на то, чтобы устроить расширение культурной программы не только для ладьи и Манфреда, но и для двух других обитателей этого странного королевства? Один вопрос в день без спешки или какого-либо давления. Начать можно хоть завтра. Так мы… осмотрим территории, познакомимся с внутренним миром. Познаем с вами это чудное королевство в самых неожиданных деталях.       Один вопрос в день — это было гениально и страшно. Начать осторожно и медленно, робко прощупывая почву и шаг за шагом проверяя на прочность возводимые мосты. Правила новой игры, куда более опасной, чем фото ладьи…       Игры. Всё ещё игры.       — Договорились, — согласилась она, и в груди стало чуть легче. — И кто же первый?       — Раз я инициатор, то и за мной первый вопрос, — снова посмеялся он, тон был без колебаний. — Девять вечера. С радостью продолжу, так сказать, традицию первооткрывателя! Если, конечно, вы не передумаете, Рук.       — Я не передумаю, — выпалила она быстрее, чем осознала. Рук не хотела передумывать, даже если это было чистой воды безумием. Особенно потому, что это было безумием!       — Отлично, — в его голосе снова появилась улыбка. — Просто прекрасно. А сейчас… Можно мы просто побудем немного на связи? Всего несколько секунд… Я просто рад, что решился на этот звонок.       — Да, — едва смогла ответить Рук, закрывая лицо ладонью. Она надеялась, что он не поймёт, что по щекам у неё потекли слёзы. — Конечно.       Мысль о том, что Эммрик просто будет там, была для Рук невероятно утешительной. Ведь это не бесцветная иллюзия причастности из переписки. Всё это было реальным голосом и присутствием, со всеми красками.       — Спасибо. Сейчас мне нужно вернуться к проверке студенческих работ. Да и Манфред наверняка заскучал и уже бьёт тревогу, и терроризирует несчастных коллег. А вам, полагаю, тоже есть чем заняться.       — Да, — просто сказала она, не в силах подобрать других слов. — Я… да.       — Тогда до завтра, Рук. И добрых вам снов.       — Спокойной ночи, Эммрик.       Она не сразу положила трубку, а прижала телефон к уху так сильно, что заболело в висках. Просто слушала тишину, в которой было лишь едва уловимое дыхание двух. Потом осторожный, мягкий щелчок. Связь прервалась.       Рук выронила телефон и зажала рот ладонью покрепче, пытаясь сдержать крик. Когда первая дрожь прошла, она обхватила себя руками, сжавшись в комок. Всё изменилось ещё в день первого ошибочного сообщения, а сейчас лишь преображалось в новые формы связи. И это пугало. И это же было по-своему прекрасно.       Завтра в девять вечера, а первый вопрос за ним. Что же Эммрик спросит? О билете, который она так и не объяснила? О том, почему Рук здесь, в этой лесной глуши? О настоящем имени, которое он, возможно, уже откопал в архивах своего прошлого или в том же Интернете?       — Тише, девочка… — прошептала она себе голосом, в котором смешались отголоски Солоны и её собственный.       Холодный, знакомый страх шевельнулся глубоко внутри, но на сей раз его мгновенно охватило жгучее, неудержимое любопытство и прочная надежда: что-то меняется. Эммрик не сбежал и не отступил. Он — человек науки и графиков — предложил правила и с ними, осторожно и с оглядками, желал идти вперёд. А ещё он позвонил… Просто чтобы услышать, что она реальна и что её голос такой, каким он его себе воображал.       Завтра. Всего лишь несколько часов, но они будут наполнены остро-сладким ожиданием и ужасом неизвестности. Впервые за долгие годы у Рук было что-то, что принадлежало только ей и что она боялась потерять. Это что-то было не Элизабет, Сирены или пленницы особняка, а именно Рук. И защищать это было священным долгом.