IV. Цветы и мины

      День после первого звонка тянулся мучительно медленно, и каждая минута напоминала зуд тревоги под кожей. Рук пыталась вернуть себе немного самообладания и заниматься обычными делами: ухаживала за старой библиотекой, вышла в сад проверить, не побил ли ночной ветер хрупкие розы у чёрной ограды. Даже взялась за давно заброшенное вязание, автоматически отсчитывая петли и комментируя: «День неведомо какой. Практик терпит сокрушительное поражение от мотка шерсти». Мысли же, вопреки всем стараниям, возвращались к девяти часам вечера и предстоящему вопросу.       Что же Эммрик захочет узнать? Самый очевидный и самый опасный вариант: «Кто вы на самом деле, Рук?». Но, кажется, этот милый чудак был слишком тактичен для подобного прямого натиска. Или нет? Может, спросит о пустом футляре? Или об отпечатке прошлого в виде билета? О шраме? А может, что-то простое, бытовое, давая им время и пространство для манёвра. Чтобы расслабиться, забыться, утонуть в этом. Каждый вариант отзывался в висках тупой болью.       К половине девятого Рук уже не могла усидеть на месте. Она пошла на кухню, налила чаю без сахара — Солона сегодня отлучилась — и, приманив недовольного Гюстава, унесла его с собой к камину в гостиной. Пламя обычно было её спасением и источником спокойствия, а глубокое, мелодичное урчание кота на коленях гипнотизировало. Но сегодня ни огонь, ни тепло пушистого бока не помогали. Всё в Рук было приковано к телефону, лежавшему на столике настоящей бомбой, чей часовой механизм тикал прямо в висках.       Без пяти девять сердце начало колотиться с отчаянной силой, да так, что Рук стало трудно дышать. Она сделала несколько глубоких долгих выдохов и вдохов — отрывистых, сценических, — но помогало слабо. Гюстав тёрся о ладонь, требовал ласки, а девушка не ощущала себя ни во времени, ни в пространстве. Она просто ждала.       Ровно в девять телефон коротко завибрировал оповещением. Она едва не выронила аппарат, прежде чем дрожащим пальцем снять блокировку. Одно входящее сообщение от знакомого номера, за которым был уже и знакомый голос. Рук прочитала с интонацией, присущей только Эммрику.       Эммрик: «Здравствуйте, Рук. Верю, что вы не передумали, и потому хотел бы задать свой первый вопрос. Вы назвались «Практиком решения нестандартных задач», и ещё с самого начала это очень заинтриговало и меня, и Манфреда. Можете привести пример, в чём именно это заключается? Можно самый нелепый или же сложный случай. Конечно, без деталей, нарушающих вашу безопасность или личные границы. Просто суть».       На последней строке Рук облегчённо выдохнула. Это был… Очень хороший, умный вопрос, какой и полагался Эммрику. Он не торопился лезть в дебри её прошлого, а скромно просил приоткрыть завесу над таинственным «я» незнакомки. Но какой пример выбрать? Лгать не хотелось, а притворяться уж тем более. Значит, нужно было коснуться того «я», что казалось давно утерянным. В памяти сразу всплыла одна забавная, смешная и удивительно подходящая история. Рук несколько раз выдохнула, погладила пушистый бок Гюстава на удачу и начала даже без приветствия.       Рук: «Однажды нужно было доставить нетронутым, абсолютно живым и в полном здравии одного очень капризного и баснословно дорогого… попугая. Владелец панически боялся, что его похитят из поезда или самолёта. Задача: пересечь полстраны инкогнито. Решение: я три дня изображала чудаковатую птичницу, путешествующую с пернатым цирком. Попугай ехал в клетке под видом «редкого гималайского говорящего база». Нас везде пропускали без вопросов, только умилялись, но было и препятствие: на вокзале пристал настоящий орнитолог. Пришлось импровизировать лекцию о мифических повадках птицы. Попугай, к слову, выучил за дорогу слово «база» и потом месяц всех им оскорблял».       Отправив, Рук опустила напряженные плечи. Абсурдная история о попугае и птичнице из далёкого прошлого вдруг показалась ей лишь немного смешной, а в целом жалкой и очень наигранной. Треск поленьев напротив звучал как отсчёт секунд. «Браво, Рук. Теперь он подумает, что ты просто легкомысленная идиотка», — ехидствовало сознание, тут же прерванное уведомлением телефона. Ответ Эммрика пришёл даже быстрее, чем она ожидала: фото, на котором Манфред восседал за столом с распечатками попугаев. К лицевой кости скелета был прилеплен крошечный бумажный конус — клювик! Подпись:       «Манфред изучает орнитологию. Готов к экспедиции под прикрытием».       Следом же текст.       Эммрик: «Это гениально! И прекрасно характеризует вас, моя дорогая. Ресурсность, хладнокровие, чувство юмора и готовность надеть любую личину, которая требуется для дела. Мой внутренний педант, взращённый академической строгостью, вопит: «Непрофессионально!». А всё остальное во мне… восхищено. Искренне спасибо вам, Рук. Это больше, чем я рассчитывал услышать».       Тёплая, тяжёлая волна накатила откуда-то из-под рёбер, сдавила горло, затуманила восторгом взгляд. Рук прижала ладонь ко рту. Не засмеялся… Эммрик назвал это — её странные, сомнительные таланты — поводом для восхищения. От такого признания горизонт на секунду пошатнулся. Благо Гюстав на коленях вернул осязаемость мира, впившись когтями в коленку.       Рук: «Ваша очередь завтра. Готовьтесь к ответному удару, мистер профессор! Я спрашиваю жестко».       Эммрик: «О, Рук! Манфред в ужасе, ну а я в предвкушении. До завтра, мисс практик :-)».       На этом сообщении дневной лимит откровений был исчерпан. Напряжение спало, оставив после себя удовлетворение, похожее на чувство после удачно решённой трудной задачи. Они сделали первый шаг в их новом ритуале, и — удивительно! — земля не разверзлась. А значит, завтра тоже устоит.

***

      И вот Рук с самого рассвета упорно начала обдумывать свой вопрос. Ей хотелось чего-то такого, что раскрывало более человеческую сторону Эммрика, оставляя позади его учёность. Что-то из той же области «нестандартных задач», но прикладных или даже житейских. По отчёту ровно девяти девушка отправила свой вопрос с трепетом в руках, но и с улыбкой.       Рук: «Добрый вечер, Эммрик. Что же, моя очередь узнавать чуть-чуть больше. Только чур не смеяться и не лукавить! Вопрос: какая самая безнадёжная, иррациональная или постыдная вещь, в которую вы верили или верите до сих пор? Как пример для затравки: лет до десяти я свято верила, что если наступить на трещину в асфальте, сломаются спинки у соседских котиков. Винила себя за каждого хромого кота в округе».       Отправляя это дурацкое признание, она улыбалась так широко, что щёки заболели и стали алыми. Обменяться такой мелкой, глупой, никому не нужной тайной казалось идеальным жестом в их странной системе доверия. Эммрик ответил минут через десять, а для Рук это было вечностью.       Эммрик: «Вы задали нечестно сложный вопрос, моя дорогая. Придётся капитулировать! Видит Манфред, мне хотелось унести эту тайну в могилу. До университета, уже будучи на вид вполне рациональным юношей, я верил, что книги в буквальном смысле… живые. И что ночью, в тишине библиотеки, они общаются на своём тайном языке: шепчутся переплётами, спорят шрифтами, меняются абзацами. Мне представлялось, что учебник по химии снисходительно ворчит на легкомысленный томик лирики, а потрёпанный рыцарский роман с тоской наблюдает за кричащими обложками современных триллеров. Я даже… оставлял им записки с вопросами в тайной надежде на ответ. :-) Самое постыдное: иногда, открыв книгу сразу же на нужной странице, я был свято убеждён — это они мне помогли».       Рук прочла строки и прижала ладонь к губам, пытаясь сдержать радостный возглас. Это было прекрасно и гораздо, гораздо лучше её котов! Целый мир, взращенный безнадёжным романтизмом и населённый молчаливыми бумажными собеседниками.       — Учёный, верящий в болтливые книги. Теперь понятно, почему именно Манфред твой друг, — по-доброму улыбалась она.       Рук: «И они… Отвечали вам?»       Эммрик: «Косвенно. Нужная цитата или строчка, внезапно бросившаяся в глаза… Я до сих пор, в особо трудные дни, мысленно советуюсь с полками. Это моя тихая, приватная форма безумия. :-) Спасибо, что не рассмеялись».       Рук: «Смеяться? Я завидую! У вас был целый тайный круг мудрецов в кожаном переплёте, когда как у меня лишь парад хромых котов и чувство вины».       На этот раз фото Манфреда не последовало, но через паузу — долгую и значимую — пришло короткое, в несколько секунд… голосовое сообщение. Сердце у Рук заколотилось сильнее, но, не думая и секунды, девушка воспроизвела запись. Сперва была лишь тишина, за которой последовал мягкий скрип, похожий на звук открытия книги. Следом задумчивый голос, тёплый и совсем близкий, будто его хозяин наклонился к самому уху:       «Она права. Трещины на асфальте не работают. Проверено эмпирически».       Голос Эммрика обжёг Рук изнутри. Она сдержала истеричный смех, а потом, стиснув телефон в ладонях, прижала его ко лбу. Дар. Живой голос, таивший в себе мягкость улыбки, и тихое заклинание, отменяющее детские страхи. Происходящее между ними двумя всё меньше напоминало обмен фактами, лёгкое веселье или знакомство с мирами за пределами клеток «скука» и «тишина». Рук и Эммрик раскрывали друг другу тайны из личных архивов, и каждая такая находка — ключ от чердака, билет, детская вера — становилась ещё одной сваей для моста.       Теперь хотелось ещё этих ответов, ещё материала! И незаметно дни, отмеченные вечерним вопросом, стали новым священным ритуалом. Ровно в девять мир Рук сужался до размеров экрана телефона и незримого пространства, что раскатывалось между строчками.       Её вопросы били глубже, а ответы Эммрика обнажали больше.       Рук решилась на вопрос о самом большом профессиональном провале, и Эммрик рассказал о первой самостоятельной экспертизе, что чуть ли не стоила ему будущей карьеры.       Эммрик: «От волнения я перепутал два почти идентичных протокола и был в шаге от отправки в суд неверного заключения. Благо, что мне удалось вовремя заметить, иначе я бы никогда не простил себе этого. Я провёл бессонную ночь, перепроверяя всё до мельчайшей детали, а на утро признался в ошибке своему строгому наставнику. Он не стал меня ругать, напротив, просто положил руку на плечо, заглянул в глаза и чётко сказал: «Запомни этот ужас. Он станет лучшим гарантом твоей будущей скрупулёзности». С тех пор я не ошибался, но ощущение страха помню до сих пор».       Следующий же вопрос Эммрика был о самом красивом месте, которое Рук когда-либо видела. После долгой паузы и мыслей о рамках и осторожности, она описала давно позабытое путешествие к заброшенной часовне в горах. Случай ещё из той жизни.       Рук: «Первый луч, пробив единственный целый разноцветный витраж, падал точно в центр запылённого алтаря. По этой струне из света закружились мириады пылинок, напоминая золотую пляску из крошечных душ. Восхитительно красиво. Но ещё прекрасней — это абсолютная тишина, что наполняло то место. Казалось, слышно, как мох разрастается на сырых камнях. Я тогда поняла, что красота — это не про картинки, где всё идеально. Она может рождаться в несовершенстве, из чего-то старого, пыльного, потерянного ото всех».       Они всё ещё аккуратно обходили прямые, острые темы: род занятий Рук, причины её затворничества, жизнь Эммрика до ошибочного сообщения. Просто практик и учёный. Так выглядел их путь к настоящему «я» друг друга и бережное очерчивание безопасного периметра. Но однажды вечером, после дня, прошедшего в ледяном молчании Солоны и бесконечного унылого дождя, вопрос Эммрика настиг Рук врасплох, попав в самое незащищённое место.       Эммрик: «Я немного сбился со счета, но, кажется… День седьмой? Вопрос: Рук, что вас успокаивает, когда мир вокруг становится слишком тяжёлым и громким? Может быть конкретное действие или ритуал».       Рук скользнула взглядом от стола, заваленного беспорядком, к окну и встретилась с усталым, размытым, почти призрачным отражением в стекле. Молча поднялась, взяла ту самую шкатулку с чердака и подошла к углу комнаты, где в вечных сумерках стоял накрытый тяжёлой тканью старый сундук. Рук остановилась рядом, осторожно коснулась материала. Мысли стали вновь бороться с правилами, желание с последствиями, и каждый раз внутри неё побеждало опасное чувство откровенности.       Рисковать и открываться — это было то, что теперь казалось в беседах с Эммриком естественным. Медленно, почти с благоговением, она стянула ткань и открыла защёлки. В просторном сундуке лежал один единственный предмет… Ещё один футляр. Открыла и его. Внутри, в бархатном ложе, поблёскивая тёмным деревом и сталью струн, покоилась лютня. Архаичный и сложный, вышедший из моды инструмент, которого не должно было быть в этом забытом доме.       Инструмент Элизабет.       Рук уложила рядом с лютней шкатулку, затем просто сфотографировала всё. «И вот вся я…», — мелькнула настороженная мысль. Рук было страшно, но страх больше не казался сильнее искренности Эммрика. Она отправила фото, историю же рассказала с улыбкой.       Рук: «Вот это. Я не играю, даже когда на душе легко. Звук всегда получается фальшивым. Но всё же каждый раз, когда всё вокруг становится слишком громким, я просто… кладу ладонь на корпус, чувствую под кожей выпуклость деки, гладкость дерева, холод винтов. Не задевая струн, провожу подушечками пальцев, лишь ощущая их напряжение, готовое обернуться вибрацией. Смотрю на изгиб, на игру тени и блика на лакированной поверхности. Любуюсь ею всей. Это напоминание о том, что красота и гармония — штуки довольно сложные, хрупкие и требуют определенного, я бы даже сказала, конкретного уровня тишины».       Ответом Эммрика, пришедшим после неприлично долгой паузы, была… аудиозапись. Рук, лёжа под одеялом, с замершим в груди сердцем, нажала «Воспроизвести».       Первые секунды тишина, и следом мягкий, осторожный щелчок с едва заметным скрипом. «Крышка инструмента?» — беззвучно сорвалось с дрожащих, высушенных волнением губ. Звук был настолько знакомым, что тело Рук отозвалось на него раньше сознания: мурашки пробежали по коже, дыхание спёрло, упало сердце. Рояль. Он тоже играл.       Один-единственный аккорд, взятый где-то в нижнем регистре, густым мёдом наполнил комнату и повис, растягиваясь эхом от стен. Пауза. И ещё один, но выше, прозрачнее. Похоже на ответ из другого измерения, почти настоящий диалог: один задаёт вопрос и тут же на него отвечает. Вопрошание и отклик, собранные кончиками пальцев одних и тех же рук. Девушка застыла, вцепившись в край подушки, а перед глазами стоял образ чётче, чем собственная реальность. Его руки. Длинные пальцы, чёткие суставы, светлый пушок на фалангах, шрамы, тени вен… Кольца и часы, которые, наверное, сняты и лежат сейчас на крышке рояля…       Его руки. Она представляла, как они лежат на слоновой кости, как подушечка большого пальца мягко давит на чёрную клавишу «соль-диез», как мизинец отрывается для следующего глубокого звука. Трение кожи о гладкую поверхность, лёгкий, почти неслышный стук ногтей. И от каждого прикосновения веяло таким теплом, что Рук казалось, она тонет. И выбираться сил и желания не нашлось совсем. От этих мыслей по спине пробежал странный холодок.       Последний звук — одинокая высокая нота — замер и растворился в тишине так же постепенно, как появился. Щелчок. Крышка рояля закрылась. А у Рук под веками стояли слёзы, в груди давило что-то огромное и тёплое — это сердце, разросшееся за эти минуты, не помещалось в своей прежней клетке. Рвалось на свободу, билось о рёбра, стремясь к источнику этих звуков. Эммрик, не зная и половины, провёл её сквозь тишину собственного мира, как по тёмному коридору, где единственными маяками были эти выверенные ноты.       И руки, что их рождали.       В ту ночь во снах её настигли эти руки: тёплые, с тонкими золотыми часами на запястье и едва заметной тенью вен на тыльной стороне. Руки, которые умели резать, препарировать, писать формулы и выкладывать буквы сахаром. А теперь — мягко, осторожно, но с пугающей уверенностью — ещё и касаться.

***

      Едва открыв глаза, Рук встретило новое фото с Манфредом. За знакомым столом в кабинете сидел костяной друг, а перед ним стояла не менее знакомая чёрная ладья и лежала новая, но безумно похожая на её собственную… шкатулка. Размер, узор выреза, покрас — всё удивительно намекало на близняшку! Лишь мелкие детали уголков и работающий замок отрицали идентичность. «Кажется, вселенная действительно скоро схлопнется, Эммрик», — подумала Рук, и смех сорвался сам собой. Шкатулка была открыта, а внутри лежал маленький старинный камертон из тёмного металла на деревянной подставке. Подпись под фото гласила:       «Нашёл сегодня в лавке старьёвщика. К шкатулке прилагался камертон, и хозяин отказывался продавать по отдельности. Манфред настоял на приобретении всего комплекта, отказать ему я не мог. Да и не хотел! :-) Продавец клялся, что инструмент настроен по камертону Моцарта. Теперь у нас есть парные шкатулки и общий камертон. Хорошие вещи для тишины и поиска верной ноты в любой дисгармонии».       Рук воровато огляделась. Её шкатулка смирно покоилась на столе, и единственное, что смогла сделать девушка, — зажать рот вспотевшей ладонью. Эммрик купил это из-за неё. Что-то настолько похожее, что, казалось, всегда должно было быть вместе. Ошибка номера, имя на браслете, одинаковые билеты, музыкальные навыки, а теперь и парные шкатулки… Каждый следующий шаг только подтверждал: они шли по одному и тому же следу, только с разных концов общего океана. Теперь ещё и общий инструмент калибровки. Кусочек металла, лежащий на его столе — в его мире! — свидетельством новых мостов.       Вечером она не выдержала и нарушила правило, написав не в девять, а в восемь. Эти шестьдесят минут были той последней каплей, что переполнила чашу.       Рук: «Эммрик. Это становится… слишком реальным».       Он ответил почти мгновенно.       Эммрик: «Я знаю. Чувствую то же самое. Вам страшно, Рук?»       Рук: «До смерти… А вам?»       Эммрик: «Каждый день. Но страх пропустить это оказался намного сильнее».       Она уставилась на экран, вцепившись в слова взглядом. «Пропустить это». «Это». «Это» — что? Виртуальный весёлый роман? Дружбу по переписке? Или то живое и пугающее нечто, что давно переросло оба определения и теперь пульсировало между ними независимой жизнью?       Рук: «Что мы делаем, Эммрик?»       Она нажала «Отправить» и тут же, как от ожога, швырнула телефон на кровать. Слишком прямо, так обнажённо! Все границы, которые они старательно обходили, были теперь одним этим вопросом грубо сметены. И теперь он… Он мог испугаться. Он должен был испугаться!       Но Эммрик даже не дрогнул.       Эммрик: «Мы осторожно ступаем по минному полю, которое, как выяснилось по картам, усеяно не минами, а цветами. Невиданными, исключительно прекрасными. И каждый из нас составляет свой каталог. Пока только каталог, но однажды, возможно, захочется собрать букет… вместе».       Рук перечитала. Всё встало на свои места с тихим щелчком.       Рук: «А если… карты были верны, и мы просто ещё не наступили на одну из этих мин?»       Эммрик: «Тогда, по крайней мере, каталог останется. И он будет изумительно прекрасен».       Рук задумчиво откинулась на спинку кресла. Её старый мир — особняк, Солона, сахар, тишина — трещал по швам, и из трещин упрямо прорастали цветы. Каждый из них имел особое имя: яркий «Манфред», нежная «Ладья», ядовито-сладкий «Первый смех». Они составляли каталог, который был ей дороже всей прежней, безопасной пустоты. И от этого осознания Рук почему-то не задыхалась, а, кажется, впервые за долгие годы начинала дышать по-настоящему.       Всю ночь она думала об этом. Камертон, который Эммрик хотел ей подарить. Адрес единственного почтового отделения, куда можно было этот камертон отправить и не вызвать у Солоны подозрений. Согласие, которое Рук дала скрепя сердцем и его благодарность за эту возможность. Его руки, рождающие мелодию. Страх Эммрика, что был пропорционален страху Рук. И его решимости, которая, кажется, была крепче её собственной. Это пугало, восхищало…       Это невозможно остановить.       Всё шло по нарастающей. В один из вечеров они зашли слишком далеко. Вопрос Рук был прост: «Что было самым холодным ощущением в вашей жизни?» После долгой паузы Эммрик написал о звонке из аварийной службы.       Эммрик: «Вы спрашиваете о холоде… Да. В десять лет я узнал, что мир может стереть твою вселенную, как ластик карандашный набросок. Случился… пожар. Я был не дома, ночевал у Йоханны, той самой подруги, номер которой я перепутал с вашим. На следующий день вернулся на тлеющие угли, но чувствовал лишь холод. Он шёл изнутри, от осознания, что всё, что составляло когда-то мой «дом»: запахи, голоса, тени на стенах, привычный беспорядок книг отца — превратилось в нечто безликое. В уголь и пепел. Тогда я познал ужас перед смертью и её абсолютную, окончательную власть. Я не остался один, меня подобрал дед и он же научил меня смотреть на смерть как на конечный пункт в естественном цикле. Но тот леденящий ужас перед тотальным исчезновением… Этот ужас научил меня ценить каждый артефакт, мелочь, след. Возможно, поэтому я и собираю свой архив и почему Манфред для меня не шутка. Это напоминание, что даже из пустоты смерти можно отлить форму и дать ей живое имя».       С этой чистой исповедью пришла и её собственная. Внутри Рук что-то вздрогнуло с такой силой, что остановить порыв разделить миг горя сил не нашлось.       Рук: «Я вас понимаю. Мне было десять, когда я нашла маму на диване в гостиной. Думала, она спит… Подошла, тронула за плечо, чтобы показать выученную гамму. А её рука была тяжёлой и холодной. Я ещё долго сидела рядом, ждала, когда она проснётся и скажет, что надула меня — глупышку. Потом пришли чужие люди, закутали её в чёрный пластик и унесли. А я осталась с одной мыслью: самая страшная вещь на свете выглядит так мирно. Её запросто можно принять за сон».       Отправила. В комнате повисла густая, липкая тишина, напоминая тот детский ужас, который снова заполнил всё до краёв. Текст казался чудовищно недостаточным, а слова лгали, отбеливая живой ужас до плоской констатации. Они не передавали главного: тот день научил её бояться определённой тишины. И это привело к сцене, обретению голоса «Сирены», чтобы заполнить безмолвие криком. Но мир снова заставил уже Рук замолчать.       А сейчас она не хотела молчать.       Рук: «Эммрик… Я хочу услышать ваш голос. Сейчас».       Она отправила это и тут же зажмурилась. Требование. Грубое нарушение всех их негласных правил сдержанности и шагов по чуть-чуть, выискивая носочком мины. Эммрик позвонил ровно через десять секунд.       — Я здесь, — тихий голос звучал устало, но без капли раздражения или упрёка.       — Простите, — выдохнула Рук, прислонившись лбом к поджатым коленям. — Просто… это было особенно тяжело. И… в рамках текста становится тесно. Простите.       — Не извиняйтесь, — ответил Эммрик так же осторожно. — Я сегодня тоже ощущаю себя странно. Даже Манфред уже не спасает. И, Рук, я был бы рад вашему голосу всегда. Как вы?       Этот выбивающийся из формата игры вопрос обезоружил её, сбив все защитные протоколы.       — Запуталась, — призналась она честно, глядя куда-то вперёд. — Во всём. В вас и в себе. В этих стенах, которые защищают и просто душат в равной мере, — она положила на грудь руку, надеясь, что это успокоит бешеное биение сердца. — Я чувствую, как внутри что-то прорастает сквозь камень и тишину, но не понимаю… Ядовитый это побег или что-то живое. И очень боюсь наклониться, чтобы разглядеть.       Эммрик помолчал, и в тишине трубки Рук слышала далёкий, приглушённый рокот города: гул машин, музыку, разговоры — звуки другого, живого мира.       — Понимаю это чувство, — наконец сказал он. В голосе послышалась сосредоточенная мягкость, с которой Эммрик, вероятно, говорил со студентами. — Позвольте поделиться с вами одним очень наглядным примером. В моей коллекции есть микропрепарат: срез лёгочной ткани при специфическом патологическом процессе. Под микроскопом поражённые структуры образуют узор… поразительной, почти фрактальной сложности. Это болезнь, и это разрушение.       Настала небольшая пауза, которую Рук заполнила тяжёлым выдохом.       — Но глаз цепляется сначала не за диагноз, Рук. Он видит эту дикую, инопланетную красоту узора. Иногда мне кажется, что все мы, в каком-то смысле, — такие вот микропрепараты. И здесь же рождается главная сложность: как отличить здоровую ткань от больной? Как вовремя увидеть, где кончается прекрасная, сложная структура жизни и начинается патология?       Снова пауза, секунда на размышление.       — Сейчас я осознаю, что одно является неотъемлемой частью другого. Что эта болезненная красота есть форма существования единого целого.       Рук закрыла глаза. Сравнение было жутким… Эммрик не сулил ей счастливого конца, улыбок без горя. Он демонстрировал сложность устройства мира, в котором красота и болезнь могут быть одним целым. Точно так же, как было у неё самой.       — И… На что смотрите вы? — спросила она шёпотом.       — На красоту узора, — без малейшей паузы ответил Эммрик. — С самого первого дня. С той ошибки и фото Манфреда в бархатном кресле.       — Вот как. Понимаю… — прошептала Рук, вслушиваясь в тишину своего мира и гул его. — Добрых снов, Эммрик.       — Спите спокойно, Рук.       Положив трубку, она краем глаза заметила в щели под дверью неподвижную тень. Солона слушала. И даже без врыва в комнату, холодного диалога или осуждения. Просто слушала с напряжённым вниманием стража, чья подопечная сделала шаг к краю обрыва пропасти, дна которой не видно даже её всевидящему взору.       Рук не обернулась и лишь подошла к столу с покоившейся на нём шкатулкой. Провела пальцами по резной крышке, потом открыла её. Внутри были лишь бархат и пустота, готовые принять в свои объятия. Девушка взяла белую ладью, подержала в ладонях, ощутив привычную гладкость полированного дерева и его вес. Потом медленно, с почти священной осторожностью, опустила шахматную фигуру в бархатное ложе шкатулки. Та легко заняла своё место, словно всегда там и была, и крышка над ней закрылась со звуком поставленной точки.       Теперь ладья была укрыта внутри чего-то парного, и скоро что-то общее составит ей компанию.       Тень в щели дрогнула и бесшумно исчезла. Солона отступила, а Рук осталась сидеть, положив ладонь на холодную крышку шкатулки, чувствуя под кожей твёрдость дерева и не такую уж тайну, что теперь хранилась внутри.