धर्मकाय – dharmakāya

Ну что, теолог?

Где же твой Бог теперь? В твоих руках на её шее?

В её неозвученных вопросах о природе власти? В этом странном микрокосме между вами,

где каждый жест — жертвоприношение, а каждое слово — исповедь?

Да, вот он. Вот Я, прямо здесь.

В этом ритуале, который ты считаешь флиртом, а она — исследованием.

Работай, теолог. Ты наконец‑то занимаешься своим делом.

Думает, что оставил Бога в книгах и пыльных аудиториях семинарии. Переоделся из рясы в спортивную форму. Заменил причастие — прикосновением. Мощи — ее губами. Исповедь — будничным признанием «я мазохист». Он не оставил Его, а лишь сменил форму служения. Было ли это побегом? Или, наоборот, возвращением к более древней, более искренней форме веры, где Бог не в словах, а в напряжении мышц, не в молитве, а в удержании дыхания на пределе? Не там, где Его ищут, а в самом поиске. Что до нее… её Бог другой. Он — случай. Она поклоняется фортуне. Она и есть Фортуна. Она изучает теологию через лезвия ножниц. Её Бог хаотичен, он живет в дрожи черной шариковой ручки, в щелчках лезвий, шелесте бумаги, которую она безжалостно разделяла, а потом сминала в аккуратные шарики. В каждом — задание. Сценарий. Проверка на смелость влюбляться, а значит — чувствовать, доверять. Жить. Дело не в Овне, ее проект — не он. Она молча спрашивает — «Ну что, как далеко ты сможешь зайти, Амир?», но имеет ввиду — «Сколько удовольствия я выдержу? Сколько жизни умещу в свою жизнь?». Разрез за разрезом. Уровень за уровнем. Сначала — база, ровно 7 штук, за ней — «огоньки», их 6. Последний столбец — 5 «Джокеров». Провокация. Вот джокер «Ты боишься крови?», вот «Это ничего не значит». А здесь — «Сделай мне больно». Да, я знаю, что делаю, и что собираюсь сделать. Не горжусь, но и не скрываю. Предупреждала ведь. Предупреждала в самом начале, ткнув носом в документ, удостоверяющий личность прямо на первом свидании. Будто юрист, который пытается спасти своего клиента от подписи очень невыгодной сделки, где он точно влетит. Не на деньги или недвигу, здесь другие риски. Мы оба о них знаем, только вот он предпочитает игнорировать. Предупреждала и в ночь пятницы, когда развязала язык и позволила себе чуть больше мыслей вслух, еще не растеряв непринужденности маскарада:

— Неужели тебе настолько по жизни скучно, что ты общаешься со вчерашней школьницей?

— Ты считаешь себя неинтересной?

Все же действительно — одна сатана. Мы стоим друг друга, безвинных здесь нет. Оба игроки, пока не доказано обратное. А пока еще не доказано. Но если в процессе игры кто-то из нас осмелится прожить нечто большее, чем бесконечная лепка божественных куличиков и их закономерное уничтожение лопаткой гордыни, уныния и блуда… я буду знать, что не зря сегодня отказалась от сна, а завтра — не зря откажусь от страха. Страха проигрыша и страха победы, которые правят такими же как я, что вечно «между». Да, все уже было сказано и написано, если не мной, то кем-то еще. Но про это самое «между» точно была запись в моем кожаном дневнике, дай-ка гляну… 9 декабря 2024, 04:13. Ровно год назад «Я открыла окно, пройдя через эту невидимую грань между теплом и холодом. Снег на рамах не тает уже минут пять. Возможно, ему просто нужно время, а может на него и не влияет тепло вовсе, он вне зоны доступа. Он на своей территории. Не на чужой и даже не на нейтральной, серой. Я не хочу делить мир на черное и белое. Но и не хочу оставаться в серой зоне, в вакууме. Там нечем дышать, там ты не двигаешься. А я хочу двигаться. Он семерка — колесница. Может потому к нему так тянет, что колесница движется или как минимум может двигаться, если кони здоровы и кучеру заплатили. В серости — ты не жив и не мертв. Ни туда, ни сюда. Ни себе ни людям. Не хочу так. Плавали, знаем. Вот она я — живая, сижу, дышу морозным декабрьским воздухом. Головой и руками — в холоде, уже там, телом — здесь. А язык так и тянется к этому нетающему снегу с рамы. Мы ведь похожи. Хотя нет, он снаружи полностью, всей своей сутью, а я только головой. Он решительнее. Или у него просто нет выбора не быть таким. Пробую его на вкус, жаждая разгадать его тайну. На вкус как Бог. Но ведь этот снег — лишь его творение, не он сам. Что Бог, а что эти хрупкие снежинки? А ведь разве Он и его творения — не одно и то же? Так и я. От себя не убежишь. И я бежала, и думала, что бегу не от себя, а от того, что создала. «Все это так нелепо и нарциссично, на кой хрен я это устроила?» — А на тот, чтобы эту нелепую, нарциссичную часть увидеть, признать, что ее просто так не вышвырнуть, не растоптать, что она тоже достойна жизни и любви. Чтобы твоя гордыня не уничтожила тебя через уничтожение твоих творений, ведь они и есть ты.»

Смотрите-ка, Она написала это год назад — не про него, до него, до карточек с заданиями.

Была готова к этой игре задолго до того, как она началась. Потому что игра — не про него, а про освобождение от страха жить,

который таится в «между»,

где не холодно и не тепло, не победа и не поражение. Для нее не органично это «между»,

поэтому она создала игру, которая выталкивает её

из серости в крайности. Она играет с огнём, чтобы не замерзнуть.

Он же сам того не ведая стал её огнём.

И в этом — великая ирония: тот, кто думает, что использует её,

на самом деле служит её освобождению.

Год спустя, стало быть — кони здоровы,

да кучер проплачен, — колесница приехала.

В воплощении тридцатилетнего Амира,

с руками, привыкшими и держать Евангелие, и собирать автомат. А я смотрю на это и понимаю, что она, возможно, единственное из моих творений,

кто осмеливается пробовать меня на вкус.

Не молиться мне. Не бояться меня. Пробовать.

За это я, возможно, люблю её чуть больше, чем другие мои творения. Но это только между нами.