Бонусная сцена

21 октября 2010 года. Берлин, Германия.

Вечерний дождь стирал границы между небом и асфальтом, превращая огни фонарей в длинные, дрожащие кляксы. Регина толкнула тяжелую дверь паба, и навстречу хлынула горячая волна воздуха, густого от запаха табака и виски. Здесь пахло жизнью — грубой, неотесанной, но настоящей. Именно то, что было нужно после смены, забитой бумагами на нераскрытое дело о контрабанде. Она сняла мокрое пальто, повесила на вешалку. Взгляд, отработанным полицейским движением, просканировал зал. В углу, в кресле, прикуривая сигару, сидел Алекс Хайзе. Предполагаемый организатор преступной сети, которого никто не мог взять за горло. В длинных пальцах дымилась сигара, и он неспешно выпускал кольца дыма, наблюдая, как они расплываются в желтом свете лампы. Регина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Протокол кричал вызвать подкрепление, но что-то другое, глубокое и иррациональное, дернуло вперед. Быть может усталость от правил или раздражение. Но вот уже две недели, видя его фото в досье, она не могла отделаться от чувства, будто они хорошо знакомы. Регина совершенно не помнила своей жизни после несчастного случая семь лет назад. Вдруг этот человек может помочь найти хотя бы зацепку? Подсказку о том, кем она была до переезда в Берлин? Она подошла к стойке, сделала заказ, и, не отрывая взгляда от угла, пересекла зал. — Место свободно? — голос прозвучал хриплее, чем она хотела. Алистер медленно поднял глаза. В них не было ни удивления, ни опаски. Была лишь ленивая, изучающая заинтересованность. Он кивнул на стул напротив. — Для такой прелестной фрау — всегда. — Хорошую сигару курите. Не каждый местный авторитет может себе позволить. — Регина села, сделала небольшой глоток виски. — А кто вам сказал, что я местный? — Уголки губ дрогнули в подобии улыбки — Я просто ценитель всего прекрасного. Искусства, например. И... интересных собеседников. — Взгляд скользнул по ее рукам, огрубевшим от бумажной работы, задержался на цепочке с жетоном, спрятанной под свитером. — Хотя вы, кажется, по другой причине интересуетесь, фрау...? — Регина. Просто Регина. — Извольте, Регина. Оставьте свои следовательские замашки хотя бы на вечер. Сидел бы я в баре, в центре города, совершенно не скрываясь? Девушка задумалась. Нужно было бы его расспросить, попытаться выведать информацию. Повышение по службе, само просилось в руки. Но попав в плен насмешливых карих глаз, она более не могла думать о чем-то другом. Глубоко вдохнув, позволила странному чувству захлестнуть себя. Они говорили ни о чем и обо всем. О бессмысленной городской скульптуре на площади, о том, как меняется Берлин, о музыке, доносившейся из колонок. Его реплики были отточены, язвительны и полны скрытых намеков, которые заставляли ее краснеть. Он называл ее “хитрой фрау”, и в его устах это звучало как ласкательное прозвище. Протокол в голове Регины тихо умирал, захлебываясь в выпитом алкоголе и невыносимо притягательном взгляде. Когда Алестер предложил прогуляться и проветрить голову от дыма — она, к своему ужасу, согласилась.

***

Ночь впитала в себя городской шум. Дождь превратился в морось, сверкающую в свете фонарей. Они шли вдоль канала, и ее плечо иногда касалось его руки. Алистер вдруг вспомнил о море, которого не видел годы, и в его голосе вдруг прозвучала нота такой подлинной, неуместной тоски, что сердце сжалось. — Знаешь... ты не такой, каким тебя описывают в досье. — А ты слишком дерзкая для занудной полицейской. — Он остановился, повернулся к ней. — Но я бы не против был оказаться арестованным тобой. Мужчина прикоснулся к ее щеке, смахивая мокрую прядь волос. Регина не отстранилась, все больше плавясь от его тепла. Виски сделало свое дело. Логика рассыпалась, как карточный домик под порывом ветра. Взгляд, до этого игриво-оценивающий, стал пристальным и тяжелым. Он увидел в ее глазах не настороженность следователя, а ту самую уязвимость, то щемящее узнавание, которое не поддавалось объяснению. — Регина... Она не помнила, как приподнялась на носочки. Возможно, ее потянула невидимая нить, натянутая между ними так сильно, что устоять было невозможно. Ее губы, холодные от дождя, коснулись уголка его рта — неловко, почти нечаянно. Это было подобно удару тока. Все его спокойствие, вся хитрая игра испарились в одно мгновение. Рука вцепилась ей в затылок, пальцы вплелись в мокрые волосы, притягивая ближе, лишая воздуха и мыслей. Он поцеловал ее так, будто пытался через прикосновение губ вдохнуть в себя ее душу. В нем проснулась одержимость, которая пугала и опьяняла сильнее любого спиртного. Алистер оторвался, чтобы глотнуть воздух, лбом прижался к ее виску. Дыхание стало горячим и сбившимся. — Черт возьми, — прохрипел он. — Я... я тебя знаю, как будто всю свою жизнь. Будто только и ждал... только и жаждал... Он не закончил. Снова поймал ее губы, и поцелуй стал глубоким, отчаянным. В нем была та признательность, боль и тоска, о которых он говорил. Каждое движение оставляло после себя привкус пепла. Регина ответила с той же силой, цепляясь за его мокрый плащ. Весь город, все обязанности, вся прежняя жизнь — растворились в этом мгновении. Алистер первым пришел в себя. Отстранился, но не отпустил. Сильно, почти до боли, сжал ее руку в своей. Регина, улыбнувшись, кивнула. Они пошли, сплетя пальцы, вперед по набережной, уходя все дальше от шума города. Вскоре оказались на узкой, плохо освещенной улице. Алистер что-то говорил ей на ухо, голос стал бархатным и невероятно близким. Регина смеялась, звонким, счастливым смехом, которого не слышала годами. Резкий, пронзительный звук клаксона резанул по ушам. За ним ослепляющий свет фар, вырвавшейся из переулка, машины. Удар был оглушительным. Мир перевернулся, рассыпался на осколки из боли. Регина не почувствовала падения. Только стремительное погружение в темноту, последним проблеском в которой взгляд Алистера, полный ужаса.

***

Сознание возвращалось медленно. Сначала пришел звук: монотонное пиканье аппарата, приглушенные шаги, запах антисептика. Девушка открыла глаза. Тело отозвалось спазмами. Она попыталась пошевелиться — острый укол в ребра заставил застонать. — Вы пришли в себя, — сказал чей-то спокойный голос. Койку окружили люди в белых халатах. Принялись задавать вопросы о том, что она помнит о случившемся. Девушка открыла рот, чтобы ответить и замерла. В голове была лишь пустота. Она не знала ни своего имени, ни откуда она. Не осталось ни образов, ни звуков, ни прошлого. И тогда, сквозь эту пустоту, пробился инстинктивный, не поддающийся никакой логике, страх. Глубинный, животный, идущий из самого сердца. Страх не перед больницей, не перед врачами. Страх перед этим местом, перед этой жизнью, к которой пытались вернуть. Она хотела только одного — убежать как можно дальше и начать с чистого листа. Стереть все, что было до этого момента. Девушка закрыла глаза, делая вид, что снова погружается в сон. Внутри, под повязками, тихо зрело единственно-верное решение. Она уйдет. Сегодня же.