16. все боги покинули их сегодня (бонус)

***

Флориан и Жозефина щурятся от сине-фиолетово-зелёных полосок света, гуляющих по стенам зала в доме Мустафы, по полу, по толпе, по их лицам. — А вы, типа, кто? — спрашивает наряженный в пирата Микки, пялясь на них. — Папа Римский и ведьма? — Богохульненько, — цыкает Нефертити-Минни. — Но выглядит неплохо. Жозефина складывает руки на груди, вскидывает подбородок. — Ой, на себя посмотрите, двое из ларца, одинаковы с лица… — Не, смотри, сестрёнка, у неё клыки. Целая Графиня Дракула и Папа Римский. — Думаешь, стало менее безбожно? Себастиан появляется с подносом и шотами, свободной рукой по-дружески хлопает Флориана по спине. — Микки, Минни, чё к людям пристали? — Не пристали, а восхищаемся нарядами, — важно отвечает Микки и вливает в себя сразу две стопки. — Классные кружавчики, Святой отец. — Это роккетто, — говорит Флориан, добавляет чуть тише: — И я епископ.  — Да, уважение проявите, — влазит Жозефина, помахивая веером. — Перед вами Его Высокопреосвященство вообще-то. — Просто Преосвященство. Она переводит взгляд на его невозмутимое лицо, поднимает бровь. — Воу-воу-воу, — Микки выставляет ладони перед собой. — Поглядите: да они не совсем заодно, прям Мистер и Миссис Смит. Минни хмыкает. — Нерелевантный пример, братик. — Да пофиг. — Всем приветик, — говорит Джереми (снова появившийся из ниоткуда) и обнимает за плечи Жозефину и Флориана. — Что я пропустил? — Искромётный юмор моего братца, — тянет Минни. — А ты кто? Лицо знакомое. — А это Джереми, мой друг, — отвечает за него Флориан. — Ну привет, Джереми, добро пожаловать что ли. Хоть это и не наша вечеринка… Джереми шуточно раскланивается после того, как компашка представляется. И выглядит так, будто знает их всех сто лет. — А это что за костюм? Где-то я уже его видела, — спрашивает Джессика-Призрак, внимательно рассматривающая его вырвиглазный красный аутфит. — Это Thunderous, Stray Kids, костюм Феликса, если тебе о чем-то говорит. — Боже, а ты его хорошенько поддержал, — с улыбкой шепчет Жозефина Флориану. — Ну не Боже, а всего лишь Его Преосвященство, да я ему даже билет ещё не подарил. — Видимо, надо было всего-то сказать, что его чердак — лучшая комната в мире. — Поверь мне, он правда классно выглядит. —… вдохновлялась ими несколько раз… — щебечет Джессика и щупает красную шляпу. — … класс… а ты… — … шью всякое… в ливерпульском… — Давай оставим их и пойдём… конфет поедим. Думаешь, здесь есть мятные? — Джо-Джо-Джо, мятные у меня в кармане, только надо под сутану залезть…

***

Флориан светить кровавым личиком на импровизированном танцполе отказался, поэтому Жозефина предложила шуточно повальсировать Минни — теперь переваливаются в толпе, положив руки друг другу на плечи. — Рада, что ты прилетела. — А я, что ты позвала… Жозефина время от времени поглядывает на Флориана. Сцепив руки за спиной, он стоит в углу с Джесс, Джереми и Себой, изредка скупо улыбается. Жалеет ли, что согласился прийти? Ответит ли правду, если она спросит? Минни покашливает, отводит взгляд, сминая вампирский плащ Жозефины. — Слушай, Джози… прости, что тогда так вышло. Я полная дура… Флориан твой адекватный вроде, по крайней мере не смотрит на нас как на говно после всего того распиздяйства… А мы так нормально и не поговорили перед твоим отъездом. Я потом думала над всем тем, что тебе наговорила… реально дура… — Некрасиво вышло, конечно, но я давно вас простила. Может, вы даже в чём-то и подсобили. Минни приобнимает её — один из камушков наконец падает с души. — Ну, ты же знаешь, если нужны будут кольца… даже обручальные, то я готова спроектировать. — Да ну тебя, — отмахивается Жозефина, розовея, — какие обручальные… И снова ищет его взглядом, но обзор загораживает Джереми, нагло вырывает её из рук возмущённой Минни («Пардон, мадам») и утягивает в объятия. — ДжоДжо… Как ты могла упустить шанс нарядиться в реального ДжоДжо? Жозефина цыкает. — Это твоя территория, кей-поп айдол. Он широко улыбается, а потом говорит серьёзно: — Если бы не ты, может, и не был бы им. Знал бы он ещё о поездке на концерт… И чего Флориан ждёт? — Хорошо, что у вас прояснилось. Хвастался опять недавно твоим чердаком. — А, это да, — тянет с гордостью, потом добавляет: — Джессика, кстати, прикольная деваха, да и вообще нормальные ребята собрались. Знал бы он, что сделали эти нормальные ребята с гардеробной Флориана, не стоял бы здесь со своей жемчужной лыбой. — Кажется, ты ищешь нашего общего дружочка? Так он около пунша тусовался минут пять назад. Она мягко похлопывает его по плечу и пробирается к столам. Говорит первое, что приходит на ум, когда видит знакомую сутану: — Просто Преосвященство, просто мистер-сэр Флориан? Он поднимает уголок губ. — Ну да, я же не архиепископ. Жозефина мнётся. — Ты… Не жалеешь, что пришёл? — Я не могу врать в этом костюме, поэтому… нет. Не помню, когда последний раз праздновал Хэллоуин, и праздновал ли вообще. — А ребята тебе как? — Воруют внимание похлеще, чем Джерри, — усмехается. Она бесшумно выдыхает: шутит, может, не сильно плохой знак? — Сложно нормально вести себя с людьми, которые разграбили твой дом… спасибо, что стараешься. Целует его в щёку. И задерживается, потому что давно не видела, давно не целовала — обнимашки в аэропорту совсем не насытили внутреннюю пустоту, даже до разговоров дело не дошло: Флориана сморил жутчайший джетлаг, и он уснул, не переодеваясь, — оставалось только смотреть на его умиротворенное посапывающее лицо и подрагивающие как сейчас ресницы. — А твоя краска вкусно пахнет. — Вишнёвая. Съедобная, кстати. Она тянется к его ладони, но хмельной Микки подхватывает её под локоть и утягивает в толпу. — Расслабься, Жозефина, попляши, — орёт кто-то из однокурсников, вплетая их обоих в живой, кричащий недохоровод. Она беспокойно смотрит по сторонам — Флориан тоже притянулся, хлопает со всеми — значит, можно и повеселиться… Проходит полчаса? Час? Она отмахивается, отскакивает от бурлящей, как пунш, людской массы. — Всё-всё-всё. Хватит танцев на сегодня. Находит Себастиана, столбом возвышающегося рядом с лестницей. Он болтает с Флорианом — оба какие-то подозрительно счастливые.  — … мрачный такой, мне нравится… — Не зря называется All Our Gods Have Abandoned Us, — Себастиан пожимает плечами. — К концерту готов, значит. — К концерту? — вклинивается Жозефина. Флориан поворачивает голову, радостно говорит: — Архитекторы через две недели в Ганновере. — А ты тут каким боком? — она обращается к Себастиану. — А я тоже лечу. Флориан сказал, может достать билеты. — Класс. Фанат фаната видит издалека… рада за вас, ребятки. Она оглядывается на неоновый дом — шум уже утомил, хочется в тишину. Хочется побыть с ним. Находит пальцы Флориана, стискивает, говорит, вопросительно косясь на него: — Мы пойдём, наверное. — Давно пора, — хмыкает весело Себастиан. — Тем более Мустафа узнал, сколько народу мы наприглашали… и его слегка покорёжило… — Разрулишь если что? — Конечно. Хотя ваш друг Джереми вроде с ним закорешился. Может, и не надо будет сильно напрягаться.  Флориан давит улыбку. — Ребятам скажешь? — Естественно. Валите уже.

***

Квартира встречает молчанием, фонари желтеют в окнах. Наконец-то вдвоём — решают не включать свет. — Мы снова сбежали. Скажи, что тебе просто нравится уходить раньше времени, — улыбается Флориан. — Я скучала… — Жозефина утыкается носом в его шею. — Опять кусаться будешь? Сегодня как раз в образе. — Не-ет. Скажи-ка мне лучше, сколько цепей ты притащил? — Ни одной. — Враньё — это грех, Ваше Преосвященство, — шепчет ему в ухо и гладит по накидке. Он накрывает рукой её ладонь, спрашивает игриво: — А знаешь, что делали с вампирами? Что я могу сделать с тобой, будучи Его Преосвященством? — Сожжешь? Вобьешь в меня свой осиновый кол? Он поднимает брови, и она понимает, как это звучало. — В сердце… в сердце я хотела сказать, — мямлит, прикрывая глаза рукой. — О, это меняет дело. — Придурок, — дуется Жозефина и пихает хохочущего Флориана в плечо. Он рядом, такой бодрый, совсем не хмурной, но завтра вечером исчезнет — по щекам бегут слёзы, она шмыгает носом. — Ты чего? Я не хотел… просто осиновый кол, так глупо с него вынесло... — Да не в нём дело, — она поднимает глаза, не переставая плакать. — Просто я устала… Почему мы не можем вернуться в конец июля? Почему всё сложилось так по-дурацки? — Джо, — он аккуратно берёт её лицо ладонями, целует мокрые щёки, продолжает шёпотом: — Моя любимая, нежная, прелестная Джо… у нас будет ещё не один июль. Вся жизнь впереди. Она грустно усмехается. — Оказывается, с ней можно легко захотеть расстаться в любой момент. Флориан насупливает брови, отпускает её. — Не хочу сейчас это вспоминать. Прохаживается по гостиной-кухне. — Тебе так понравился мой дом, что ты решила подыскать нечто похожее? — А что если и так? Он поворачивается, взъерошивает волосы. — Там пусто без тебя. Даже конфетница скучает… — А ты? — спрашивает Жозефина, уставившись на его лицо. — И я, — тянет её на себя, обхватывает руками. — Когда засыпаю, когда просыпаюсь, когда играю, когда сижу на скамейке, когда слушаю твои голосовые, когда смотрю куски с репетиций, когда не могу тебя увидеть, когда не могу потрогать. Сердце частит, уши пылают. — Тогда потрогай сейчас… Она отстраняется — тянется к пуговицам, но он перехватывает её руку. — Можно я тебя раздену? — Раздевай, если хочешь возиться с этими рюшами весь вечер. — Хочу, — отвечает полушёпотом, снимает её плащ, вешает на спинку стула. — А я начала забывать, что ты педант, — она нервно хихикает. Флориан вытягивает крабик из её волос, рассыпая их по плечам, пропускает прядь между пальцами, заводит за ухо. — А я, что у тебя такие нежные волосы… Проводит костяшкой по щеке, спускается к ямке между ключицами. — … такая чувствительная кожа… Дышит в ухо. —… такой приятный запах… Du riechst so gut… Жозефина часто вздыхает, когда он расшнуровывает корсет, когда расстёгивает пуговицы на блузе и становится сзади, чтобы снять её. Замирает, когда он садится перед ней на колени, медленно стягивает юбку, шуршащую свою мелодию; поднимает подбородок — его жёлтые линзы сверкают, отражая свет уличных ламп. По ногам пробегает холодок, пока Флориан продолжает смотреть на неё снизу. По-дьявольски смотреть. — Что ты делаешь? — хрипит она. — Преклоняю колени. Она сглатывает, говорит еле слышно: — Так нельзя… — А так можно? — спрашивает и целует над коленкой, посасывая кожу, потом выше и выше. Жозефина кусает губу, кладёт ему руки на плечи. — Подожди… пойдём на кровать… есть идея… Флориан садится на плед — точную копию его разноцветного — выжидающе смотрит на неё. — Нужно завязать тебе глаза… — говорит она робко. — Позволишь? Он вскидывает бровь, спрашивает с ехидной улыбкой, подаваясь вперед: — Разденешь меня и сбежишь? — Чего? — Я же вижу, как ты на моё облачение смотришь… Она улыбается и дрожащими руками повязывает ткань на его лице. — Ну и дурак… Пока Жозефина ищет краску, есть время передохнуть и отдышаться… И чего разволновалась? Она же этого хотела: его касаний, поцелуев… а этот епископский костюм в придачу — совсем затуманил мысли… Коленопреклонение? По животу и ногам растекается жар. Нет. Святотатство. — Что это? — спрашивает Флориан, когда она подаёт ему миску с краской. — Вишней пахнет. — Ложись. Порисуй на мне. Руками. Он медленно кивает, говорит тихо: — Я понял: это моя кровь… Не хочешь выходить из образа Дракулы, да? — Какой ты догадливый… Она садится на его бёдра, откидывает волосы за спину. Одной рукой он придерживает её за талию, второй проводит по животу. — Тебе не холодно? Я могу отдать моццетту. — Не надо, мне… хорошо. Усмехается, продолжая легко водить по её телу, спускаться-подниматься, вырисовывая алые узоры: живот, бока, поясница, ноги — и обратно. Жозефина двигает ладонью по ноге; сильнее прижимается бёдрами к Флориану; слышит, как поверхностно он начинает дышать; ощущает, как его пальцы сильнее сжимаются на талии; постанывает. — Порисуй ещё… Он проводит вдоль позвоночника; возвращается к животу; огибая грудь, поднимается к шее; рисует на ключицах, на руках, на лице — она чувствует тёплое покалывание от его касаний; ёрзает от нетерпения. — Я сниму? — спрашивает он приглушённо. Стягивает с него повязку — он моргает, привыкая к свету, и застывает, разглядывая расписанную её. Минуту-две. — Флориан, не молчи… я знала, что это всё идиотизм какой-то… — Да нет, не идиотизм, ты как кровавая Графиня. Вряд ли найдётся что-то, что может тебя испортить. Всё только украшает. Притягивает её к себе, целует в подбородок, скользит языком по нижней губе. — Как будто ешь сладкий джем. Жозефина чувствует, как горят щёки, как горят губы, как горит всё тело. Он выпускает её из рук, чтобы сбросить накидку, расстёгивает воротник, достаёт колоратку и откидывает в сторону, дёргая острым кадыком. В перепачканном роккетто и пурпурной сутане, с хитрой улыбкой, сидящий под ней, Флориан выглядит слишком соблазнительно, — порочно — голова кружится, а сердце бешено стучит. — На чём мы остановились? — шепчет он и касается губами шеи; спускается к ключице, к груди, кончиком языка слизывая краску; возвращается к губам. Он прав: от краски поцелуй сладкий, с химозным вишнёвым вкусом. Ей не хватает воздуха, ей не хватает Флориана — слишком мало — не может им насытиться даже сейчас; кровавые слёзы смешиваются с краской, придают пикантность поцелую. — В море так же было… — говорит Флориан, оторвавшись от неё, вытирает ладонью её щёки. — Джо… я бы не хотел, чтобы ты грустила, но ты даже плачешь красиво. Она обнимает его, щупает жёсткую белую ткань, мягкие волосы, которые не успел состричь, и не хочет отпускать, но отпускает. — Я не грущу… alles ist gut? — говорит неуверенно, будто спрашивает. — Alles ist gut, — повторяет-подтверждает Флориан, добавляет осторожно: — Хочешь, прекратим? — Не хочу… — она вскидывает голову. — Я всё ещё жду цепи, между прочим. — Ладно, — он нехотя снимает её с себя, — только я пристёгиваю, и мы заканчиваем то, что начали до того, как переместились на кровать. Идёт? Она молча кивает, облизывает губы — сейчас бы зажевать конфету — когда он уходит, вскакивает, расхаживает по комнате. — Всё-таки решила сбежать? — спрашивает Флориан, останавливаясь в проёме; позвякивает цепочками под её сердечный ритм. — Нет… думаю, куда цепи приспособить. Он медленно подходит, будто загоняет её в угол, на губах блестит улыбка, подсохшая краска-кровь кое-где уже облупилась, глаза переливаются привычным зелёным. — Ты снял линзы… мне так больше нравится… — А я думал, что нравлюсь тебе в любом виде. — Нравишься, особенно когда не строишь из себя, хрен знает че, — выдаёт, упираясь ладонью в его грудь. В его взгляде скользит недоумение. — Джо, что происходит? Никаких проблем, если ты передумала, только скажи. Передумала, ещё чего — умоляла бы вселенную, чтобы этот вечер не заканчивался. Но… — Нет… просто я боюсь… что тебе… не понравится... На его щеках проступает румянец, а хитрая улыбка сменяется смущённой. — Давай попробуем. Она снимает бюстье, протягивает ему руки — цепи змейкой обвивают запястья. Отводит глаза, потому что невыносимо — потому что не выдерживает его жадного взгляда, говорит тише: — Только не хватай меня за грудь, пожалуйста, не жмякай, не мни… не люблю эти игры. — А так делать можно? — он ведёт цепью по её коже. Жозефина несмело кивает —и металл сильнее обдаёт прохладой. — А так? — Флориан прикасается губами там, где скользило украшение, ошпаривает поцелуями. Она рвано дышит, когда он опускается к животу; сжимает пальцы, когда он приспускает трусы и смотрит ей в глаза. Свет на улице гаснет. Она прикрывает веки, протяжно выдыхая. Все боги покинули их сегодня.

***

Ветер колышет шторку, вдалеке шумит дорога. Жозефина лежит на груди у Флориана, он перебирает её волосы, поглаживает по обнажённым плечам; стук его сердца успокаивает, убаюкивает. — Ганновер, значит? — спрашивает она, чтобы заглушить тишину квартиры, ставшую внезапно устрашающей. — Ты же в Лондоне собирался идти. — А я и туда, и туда съезжу. — И билеты остались? — У перекупщиков найдутся. Хочешь с нами?  — Хотела бы только с тобой. Но кто я такая, чтобы мешать вам, фанатам? Он чмокает её в макушку. — Будет и на нашей улице концерт Ланы Дель Рей. — Будет… — она тянет задумчиво. —  Может, краску смоем?  — Попозже, — отвечает устало-спокойно. — Некуда спешить… вся ночь принадлежит нам… Через пару минут говорит: — Есть один вопрос, который волнует меня весь день… Она напрягается. — Так… — Мустафа… ты говорила, что он придурок… как мы все оказались в его доме? Выдыхает с облегчением, сильнее к нему прижимается. — Долгая история, но нам же принадлежит вся ночь…