15. катали(тический нейтрали)затор

***

Улицы жужжат машинами, мобильными телефонами, людскими голосами. Расплавленный за день асфальт остывает под ногами. Воздух пахнет машинным маслом и солнцезащитным кремом. Жозефина разглаживает билет повлажневшими пальцами — давно она так не волновалась: ни на просмотрах, ни на выступлениях, ни даже в аэропорту, прощаясь с хмурым Ливерпулем. Оборачивается: очередь не очень длинная, можно сбежать, и никто не решит, что она дура. Сбежать, а потом сжирать себя вместо полноценного завтрака-обеда-ужина. Она даже не посмотрела, кто играет, впрочем, имеет ли это значение? Ведь идёт-то она не ради игры — просто со скрипом признаётся себе в этом. Хоть проснувшаяся влюблённость и подутихает, уступая место сомнениям, от мыслей о нём вдоль позвоночника пробегают кусачие мурашки. А может, всё ещё живые бабочки вспарывают кожу… Болельщиков ещё не так много — не надо протискиваться сквозь узкие ряды — и Флориана видно практически сразу. Или она сама его сразу выцепляет? Стоит как идиотка в проходе; буравит взглядом, перебирая пальцами сердечные звенья цепочки; думает о трусливом побеге. Сердце бухает о рёбра, когда она подходит к своему месту — хочется просочиться сквозь фундамент и утечь подземным ручейком —откашливается, но всё равно сипит: — За кого болеем? — Джерри сказал, что это молодёжка и он без понятия, кто такие. Джамал тоже ничего дельного не сказал… Кинем монетку тогда. — Джамал? — Друг из сборной. Часики с гравировкой. — Большой брат, — произносит вслух. — Он самый, — невозмутимо-весело отвечает Флориан и бросает монетку. Фунт отлетает в соседний ряд, под ноги шумной компании. — Придётся положиться на интуицию, — он пожимает плечами. Несмотря на статус команды, зрителей приходит прилично: почти все ряды заполнены, а в воздухе витает запах солёного попкорна и пива — свисток начинает игру. Симпатичные высокие парниши перекидывают мяч с такой скоростью, что голова норовит закружиться. Первый мяч в корзине — и аплодисменты бомбят трибуны. Жозефина хлопает со всеми, Флориан присоединяется — с командой определились. Соперники отыгрываются, фанаты улюлюкают под скрип паркета. Пасы, броски, отборы — к середине игры сердце стучит, но не от робости, а от нахлынувшего азарта. — Ты смо-о-отри, что делает, — орёт мужик рядом с ней и трясёт ладонью. — Вообще охренели. Пока Флориан хихикает под боком, она подхватывает: с искренним возмущением кивает. — Э-э-эй, ну куда ты бьёшь, — подражает активным болелам. После забитого трёхочкового игра останавливается. Зал гудит, топает ногами, особо смелые орут английским матом. — А чё? — она кричит Флориану в ухо единственное, что может позволить уставшая дыхалка. — Сфолили на нём… Джерри говорил, что редкая фигня. Если забьёт, получит четыре очка. Игрок медлит, раскачивается поправляет джерси, топчется на месте. Стойка — она хватает Флориана за предплечье, он поднимает брови, но молчит — бросок — мяч в корзине, зал орёт, прыгает, свистит, а она всё ещё не отпускает. Адреналин шарашит в теле, волосы прилипли ко лбу, румянец красным подсвечивает щёки. — Прости, — робеет и расцепляет пальцы. — Да ничего, — он взъерошивает волосы, пряча улыбку. Народ высыпает на улицу возбуждённый и напитанный настоящим баскетболом. Они вдвоём идут по широким тротуарам, почти не глядя друг на друга; молчат. Город дышит вечерней прохладой, кругом гуляют парочки, дети, подростки, собаки, поют пересмешники — об этом Жозефина узнала случайно, но запомнила на всякий случай. — Дай руку, — шепчет Флориан. С сомнением протягивает ладонь — он высыпает разноцветные леденцы — все мятные. Глаза щиплет, она смаргивает подступившие слёзы. — Я рад, что ты пришла… — говорит, когда они сворачивают на очередную людную улочку. — Спасибо, что позвал… было необычно… — Это всё Джерри… он, кстати, наконец-то, рассказал мне про свою японщину и корейщину… официально. — Он очень переживал, надеюсь, ты поддержал братишку, — улыбается она с грустью. — Поддержал, — загадочно отвечает. — Полетит в Корею зимой, только он об этом ещё не знает. — Да ну на хер, он же от радости даст дуба. Ой, пардон муа, я больше так не выражаюсь. — Сначала Стрей Кидс, потом можно и умирать, —посмеивается. — Мы ещё в Леверкузен съездили, знаешь, что он показал? Свой фанатский чердак… Сказал, что только из-за этого дом продавать не будет. — Ну даёт! А ты? Что сказал? — Сказал, что он охерел скрывать такую прелесть столько лет. А он мне: и ещё бы скрывал, если бы не одна языкастая цыпа. В груди становится тепло-тепло. — Я скучаю по нему… немного… — Он тоже по тебе. По-своему, конечно. — Говорит, что я его кинула? — Ага. Ходит бухтит, как старый дед: «только нашёл нормальную цыпочку, и та свалила, всё из-за тебя, Вирц, хрен тебя кто выдержит», — передразнивает Флориан. Она смеётся. — А похоже было. Что ты ему сказал? — Что мы не сошлись характерами... — В целом… можно и так сказать. — Наверное… тебе нравится Ирвайн? — Да, здесь мило, океан недалеко, так же шумно, как у вас… но теплее, о снежной зиме можно забыть. И дожди… редкие, поэтому более желанные что ли. — Мне в Леверкузене больше нравилось, чем в Ливерпуле… хоть погода мало чем отличалась на самом деле. — Так и не привык? Он пожимает плечами. Сердце грохочет в горле, пока они ходят вокруг да около. Она решается: — Ты как вообще? Как твои… депрессивные настроения? — Лучше, хотя всё ещё бывает пусто. Но лампочки менять пока не хочется. — Но ты играл. Поздравляю. — Смотрела матчи? — он застенчиво улыбается, шепчет: — Признайся. — Да не, выпало в ленте, когда в очередной раз гуглила официальную страничку Ливерпуля. Он многозначительно хмыкает. — А в сборной как? — В заявке есть, но не знаю, выйду ли. Приедешь поболеть, если что? — А ты хотел бы? Она поворачивает голову — он щурится от недавно зажёгшихся фонарей, смешно сморщив нос. — Хотел бы. Где-то над солнечным сплетением приятно колет.  — Спасибо за письмо… оно было… оно было… оно много значило… Замолкает, прикусывает сосульку, которая острым уголком царапает язык. Флориан прячет руки в карманы, молчит, бросая осторожные взгляды. — Когда так много нужно сказать, почему-то все слова теряются… сука… — Понимаю. Скажешь, когда будешь готова. Или не скажешь… Она робко кивает. — Слушай, Джо, я наговорил тогда… хоть и написал, всё равно как-то неудобно… — Подожди. Ты должен кое-что знать: это были мои друзья, но я не знала, что они планируют что-то… правда. А потом карточка эта… ты, видел, наверное… прости, я не хотела, чтобы так вышло… — Видел, но это уже неважно, — он мягко улыбается. — Вещи у меня, камеры установлены. Представляешь, кажется, особо впечатлительный фанат Баварии решил отомстить и какими-то окольными путями дошёл до вашей компании. — Ебанавт какой-то. Понятно, почему Алисе было всё равно, что красть… жесть, чего только люди себе не придумают. — Если ему было всё равно, почему ты взяла именно цепи? — Всё равно, да, но он сказал: берите цепи, потому что я предположила, что если ты сгрузил их в ящик, значит, они тебе не понадобятся в ближайшее время, а когда понадобятся, меня уже не будет… — И что пошло не так? — Я перепутала паспорта и принесла тебе настоящий, ты сделал копию, я копию не нашла... да и вообще мы думали, у тебя целый штаб будет, а я затеряюсь среди новых лиц… — Можно сказать, что пошло не так почти всё… — Можно… А почему ты взял меня? Я же припёрлась тогда как фанатка безумная, работу выпрашивала… — Не знаю, мне было одиноко, а тут ты такая… шальная… Просто почувствовал, что так надо. — Всё-таки шестое чувство, а не таро? — она усмехается. Он едва заметно улыбается в ответ. — Почему не сдал ментам? Тоже интуиция подсобила? — Мне было всё равно на те цепи. — Тебе? На цепи? Смешно. — Я серьёзно, меня мало что тогда заботило, тем более какие-то старые побрякушки. Ты была права: я сгрузил их в ящик, потому что они были мне не нужны, а выкидывать жалко было. — Как ты понял, что я их украла? Там не подкопаться было. Я всё сфоткала и сравнила потом. — Вообще мне сказали, что у меня проблемы с контролем… но я привык думать, что просто хорошо запоминаю некоторые вещи. Тогда я помнил, как всё лежало, как висело. Что-то было не совсем на своём месте, решил проверить, а там полупустой ящик… — И всё же. Сам факт воровства… — Ты хорошо выполняла свою работу, — он пожимает плечами. — И я не хотел, чтобы родители считали меня маленьким мальчиком, который даже в таком простецком деле оподливился. — И всё? Он молчит. Она разочарованно вздыхает. Шум улиц глохнет, вдалеке изредка слышатся звуки пересмешников. Флориан подаёт голос: — С тобой было не так пусто, а потом… бабочки. Желудок делает кульбит. — Они… уже мертвы? — смущённо спрашивает. — Нет, всё так же режут меня изнутри. — Больно? — Теперь нет. — Почему? — Потому что я перестал с ними бороться. А ей всё ещё тяжело разлепить мешанину из мыслей, когда он рядом: она дура, она виновата, она маргиналка. Была ей и как будто бы останется в его глазах... Но даже если он пожелает ей спокойной ночи, она не сможет сказать последнее прощай. — А говорил, что это я люблю возвышенными словечками кидаться, — она смеётся сквозь слёзы. Светофор горит красным огоньком — они останавливаются на кромке тротуара. Улицы затаивают дыхание — подслушивают. — Любишь… а я люблю… их слушать, — говорит он, дотрагиваясь до её запястья, — люблю делать вид, что мне не смешно, когда шутишь, — ведёт вверх по руке, — люблю твои импровизированные танцы, — проводит по щеке, — люблю твои средиземноморские глаза, конфетницу на кухне, и… твою каталитическую способность нейтрализовывать весь пиздец… Ядовитое варево остывает как по волшебству — больше не ошпаривает внутренности. Жозефина вытирает слезу, льнёт к его груди, чтобы он окутал её руками, как море волнами. Зелёный светофор мерцает под звук сигналящих автомобилей, но она слушает только его дыхание — шёпот прибоя.

***

Через пару дней приходит сообщение: — Я в основе. Приедешь? И она больше ничуть не задумывается. — Приеду.