Пролог

      Вообще-то, Ци Жун никогда не считал себя неудачником.       Его жизнь состояла из тёмных и светлых полос, ярких, контрастных пятен. Первые пять лет беспросветного, безусловно чёрного существования резко сменились кипенно-белым, как ему, ошеломлённому ребёнку, поначалу показалось, подозрительным счастьем. Он тогда не мог назвать его заслуженным или выстраданным — он вообще не подозревал, что можно жить так. Просто в один момент не стало голода и беспричинных побоев, не стало жесткой, пыльной циновки в тёмном углу, исчез липкий, удушающий страх при звуке знакомых шагов, а мама больше не плакала даже в одиночестве, когда думала, что никто не слышит — хотя по-прежнему ночами крепко прижимала его к себе. Пусть она всё ещё болезненно вздрагивала от хлопка двери, но перестала походить на бесплотную безмолвную тень и, хоть и оставалась для мира тихой и печальной, стала чаще улыбаться своей рассеянной, немного виноватой улыбкой — только ему. Из их с мамой тёмного, неуютного, но знакомого и уединённого мирка исчез главный источник боли и ужаса, а взамен появилось много света, тепла и ласковых незнакомцев. Некоторые из которых были удивительно похожи на маму, а кто-то, как он потом разглядел — и на него самого. Маленький Жун-эр настороженно отнёсся к таким переменам: ему было хорошо и не больно, но слишком уж непривычно. Но доверился, успокоился, раскрылся, стал сам тянуться к приветливым чужакам, глаза приспособились к свету и ярким, бьющим по глазам краскам. Поверил, что он, хоть и маленький, и громкий, и неудобный, но тоже такой, как они — важный и нужный. А в том, что пока он немного другой, он не виноват. Мама говорит, что Жун-эр умный и понятливый, он быстро схватывает. Он же научился, как вести себя правильно в доме отца? Не плакать, не капризничать, делать всё, что скажут. Значит, научится и теперь.       Потом мамы не стало, и он понял, что обрадовался рано.       Кроме неё, до маленького Жун-эра в этой солнечной сказке никому не было дела.       Нет, его не вернули в тот голодный ужас, не начали избивать или запирать в тёмной комнате. Просто вдруг выяснилось, что ласковые улыбки незнакомцев были направлены не на него — их лучи проходили насквозь, не оставляя внутри и капли тепла. Уютный манящий свет оказался отражённым холодным блеском золотых украшений, которыми он теперь был увешан с головы до ног — будто дорогая кукла, которой можно полюбоваться и умилённо потрепать за щёчки, а после, как надоест, без сожаления зашвырнуть под кровать. И он цеплял на себя ещё больше блескучего золота в надежде никогда не надоесть, не наскучить, не оказаться забытым и брошенным. Если под крышей ненавистного отца главным правилом, чтобы не накликать беду, было не привлекать лишнего внимания, то здесь всё наоборот — старайся быть замеченным, иначе быстро окажешься на дальней полке, как забытая избалованными знатными отпрысками игрушка. И, боги свидетели, Ци Жун старался изо всех сил.       Он уяснил, что чёрная полоса может сменяться белой, а белая — чёрной, едва ли не несколько раз на дню, и привык проживать каждое из этих мгновений — ярко, бурно, с полной самоотдачей. Каждая эмоция взрывалась в нем ослепительной вспышкой, заполняя каждую клеточку тела, одна стремительно сменяла другую, и порой он сам пугался того, сколько чувств могло помещаться в нём за раз. Он ощущал себя оголённым нервом, человеком-без-кожи, малейшее прикосновение к которому может вызвать как нестерпимую сладкую боль, так и яркое мучительное наслаждение. Он жил во власти своих эмоций, он был их рабом, и никто из его многочисленных, постоянно от него отказывающихся бестолковых наставников так и не смог понять, каково это, не смог ему объяснить, как с ними справляться. Этому Жун-эру тоже пришлось учиться самому.       За днём всегда наступает ночь, а за ночью — утро.       Все уходят, ничто не вечно. Всё проходит, и это пройдёт.       Он повторял это про себя, как мантру, как самую сокровенную истину, как в монастыре Хуанцзи, вероятно, твердили «Дао дэ цзин». «Не радуйся так сдуру, — нехотя осекался он в моменты счастья. — Может, это ненадолго». «Потерпи, — уговаривал он себя, когда обида и боль комом слёз стояли в горле. — Это скоро закончится, вот увидишь».       Далеко не всегда у него получалось, но мироздание будто благосклонно отнеслось к его стараниям: Жун-эру никогда не выпадало радостей и невзгод тяжелее тех, что он своей оголённо-чувствительной душой мог вынести. Мантра работала, как часы, и, оглядываясь назад, он мог с уверенностью сказать, что жизнь его протекала довольно неплохо. Светлых полос в ней было куда как больше, а всем неприятностям, как правило, была виной собственная недальновидность.       Нет, Его Высочество драгоценный князь Сяоцзин вовсе не был невезунчиком, и никогда себя таковым не считал. На неудачу сетуют слабаки, неспособные взять поводья судьбы в свои руки, а он сам творец своего счастья, ведь так?       Ошарашенно замерев посреди коридора дворца Сяньлэ, задыхаясь в удушливом дыму от подожжённой юнъаньским отребьем крыши, Ци Жун остервенело тёр слезящиеся глаза и впервые допускал безумную мысль, будто белые полосы его жизни всё это время сплетались для него в погребальный халат.