Глава 1

      Деревянные балки угрожающе затрещали над головой, какая-то дощечка с хрустом отвалилась с потолка, ярким всполохом сверкнула перед лицом, едва не опалив брови, и он словно очнулся. Бестолково метнулся в одну сторону, в другую — мерзкий дым, казалось, шёл и от крыши, и откуда-то снизу, отрезая пути к отступлению. Остановился, с досадой хлопнул себя по лбу, прошипев ругательство, и кинулся к дальней лестнице. На мгновение у него промелькнула мысль, что вот там-то врагам удобнее всего отлавливать незадачливых беглецов, но Ци Жун тут же от неё отмахнулся: что они, тупицы, оставаться во дворце, крыша которого вот-вот рухнет на голову? Сейчас главное — скорее спуститься на первый этаж, там из окна можно сигануть, если выродки додумались поджечь крыльцо.        Раз-два-три-раз… Ци Жун, не видя ступенек в густом сизом мареве, почти кубарем скатился по лестнице, на последнем пролёте умудрился ухватиться за перила, едва не вывихнув себе плечо, и мучительно закашлялся. От боли на глазах вновь выступили слёзы, он по привычке шикнул: «Не больно!», наконец догадался прикрыть нос широким вышитым рукавом и стрелой метнулся к окну. На этом этаже в панике метались и толпились у дверей ещё какие-то люди: во дворце Сяньлэ сейчас в основном обреталась мелкая знать, чьи дома были разграблены или сожжены проклятыми юнъаньскими ворами в числе первых. Идиоты либо верили, будто дворец защищён сильнее (ага, разбежавшейся уже с месяц как стражей!), либо полагали, что налётчики убьют императорскую семью, разграбят дворец, а их семьи великодушно не тронут.       Ци Жун не верил ни в надёжность дворца, ни в милосердие юнъаньских головорезов. Однако до последнего малодушно откладывал побег, не желая, будто крыса, покидать стены дома, которому теперь был чуть ли не единственным законным хозяином. И вот, дождался — того и гляди, родная крыша станет ему надгробной плитой.       Такой же идиот.       Высунувшись в широкое окно, Ци Жун огляделся и яростно выругался: теперь стало понятно тупое столпотворение у главного входа — ублюдки, покидая агонизирующий дворец, додумались окружить его плотным огненным кольцом. Куда ни беги, везде смерть, либо придавит обрушившейся крышей, либо сгоришь в пламенной осаде!       Либо позорно задохнёшься в ядовитом чаду, если будешь дальше тупить и медлить.       Над головой вновь что-то затрещало. Князь на чистой интуиции отшатнулся от окна, и мироздание подстегнуло его смекалку величественно рухнувшей потолочной балкой, промелькнувшей перед перепуганным лицом. Ци Жун намёки понимать умел, потому развернулся и стремглав кинулся в ближайший коридор, отчаянно шаря глазами по сторонам в поисках чего-то, во что можно было бы завернуться и попытаться проскочить сквозь стену огня: ковёр, гобелен… нет, ковры слишком тяжёлые, а гобелен вспыхнет ещё охотнее его одежды. Шёлк горит плохо, может, убережёт штора в несколько слоёв?       Ци Жун оторвал глаза от пола как раз вовремя, чтобы увидеть, как в другом конце коридора незнакомый юноша чуть старше него самого, припав на левую ногу, рывком отворяет неприметную дверцу в стене и практически силком пропихивает в образовавшуюся щель подвывающего от страха ребёнка. Остервенело дёргает дверь — заело её, что ли? — пытается раскрыть проход пошире, яростно чертыхается… а над его головой угрожающе трещит, отсчитывая секунды, деревянная перекладина.       Не то что бы Ци Жуну было до него какое-то дело. Он вовсе не пытался спасти незнакомого ему остолопа — просто боялся, что, пока он сам добежит до двери, парень уже заскочит в проход и закроет его за собой наглухо. Именно так.       Поэтому он срывается с места и на бегу кричит, давясь тошнотворным кашлем:       — Сверху, идиот!       Надо же такому случиться, что именно в этот момент юноша наконец совладал с непокорной дверью и распахнул её на несколько цуней шире. А предупредительной окрик совпал с торжествующим треском потолочной перекладины.       Парень оглянулся на голос, не расслышав слова — и это стало ошибкой. Он успел встретиться с Ци Жуном недоумённым взглядом, а в следующий миг упал, придавленный с грохотом обвалившимся брусом.       Ци Жун затормозил буквально за полчжана, споткнулся, рухнул на пол и проехался на коленях, с ужасом взирая на кусок распростёртого тела в дорогих одеждах, виднеющийся из-под бревна.       Если бы он его не окликнул, скорее всего, юноша успел бы проскочить в потайной коридор.       — Мама, — истерично хихикнул он, — я только что убил человека.       Тлеющее бревно напоследок вспыхнуло, сыпанув колкими искрами, и Ци Жун тут же осёкся, сердито встряхнулся и влепил себе пощёчину для верности. Никого он не убивал, этот простофиля сам виноват, что замешкался! Если кое-какой излишне нервный князь сейчас не возьмёт себя в руки, то рискует последовать его примеру!       Ци Жун суетливо завозился, перелез через перекладину, стараясь не смотреть на торчащие из-под неё конечности, и на четвереньках подполз к широкой щели. Выпрямился, ухватившись за дверь, попытался открыть шире. Нет, механизм не заело, просто край двери зацепился о пышный высокий ковёр. Тщетно подёргал, примерился к щели — кажется, он стройнее покойного, должен пролезть — и боком протиснулся в неё, обдирая спину и грудь, повернул голову, чтобы не стереть нос об деревяшку, оттолкнулся ногой от злополучного ковра и тяжело свалился в тёмный коридор; добросовестно пересчитал спиной ступеньки и грациозно растянулся у подножия лестницы, взметнув в воздух, по ощущениям, несколько цзиней пыли и паутины. Дверь звучно захлопнулась где-то над его головой.       — Мин-гэ, это ты? — отразился эхом от стен панически дрожащий детский голос.       Ци Жун злобно чихнул вместо ответа, переворачиваясь на живот.

***

      Дворец радостно полыхал вдалеке злым рыжим пламенем, пока Ци Жун монотонно матерился, вымещая в прочувствованном монологе весь страх, досаду и напряжение последних часов. Нет, боги воистину издевались над ним! Почему было не задержать налётчиков хотя бы на пару дней, позволив ему собрать по дворцу разбросанные там и сям драгоценные побрякушки и стащить из кладовых нехитрой снеди, чтобы как-то протянуть первые недели? Спасибо, что вообще ноги унёс! Ци Жун запнулся на полуслове, прикусил язык, осознав, что по привычке чуть не вознёс благодарность за спасение Его Высочеству, и яростно сплюнул под ноги.       — Да пошёл этот принц! Гори всё огнём!       Оно и горело. Торжественно и вызывающе, а сильный восточный ветер со злобным восторгом раздувал бушующее пламя едва ли не до небес.       — Где Мин-гэ? — раздался за спиной подрагивающий, но требовательный голосок. — Ты не он.       Ах, да. Он уже успел забыть.       Ребёнок, которого незадачливый спаситель успел забросить в потайной коридор. Который раздражающе всхлипывал, шмыгал носом и старательно вис на помятом Ци Жуне всю дорогу до выхода. Право, он не знал, почему не сбросил цепкие ручонки со своего рукава ещё там, в подземном ходе — вероятно, какая-то часть подсознания решила, что покойник, уступивший юному князю своё место под солнцем, заслуживает того, чтобы уважить его последнюю волю. А последним его намерением определённо было спасение этого… кто это вообще, мальчик, девочка?       Ци Жун резко развернулся и хмуро вперился взглядом в ожидающее ответа существо.       Девочка.       Худенькое, нескладное создание — хорошо, если десяток лет справить успела. Ладно скроенные, из недешёвых тканей, но безнадёжно испорченные одежды, острые, капризные черты лица, перемазанные сажей и пылью щёки с дорожками слёз, на правой глубокий порез — останется шрам на всю жизнь.       Ужас какой. Неужели и он сейчас выглядит подобным образом?       Ци Жун не обращал внимания на столь маленьких детей при дворе и не собирался даже пытаться напрягать память, чтобы припомнить, чья это может быть сестра или дочь. Какой смысл? В Сяньлэ больше нет места титулам, знати и аристократии. Самого Сяньлэ уже, считай, нет.       — Где Мин-гэ? — настойчиво повторил ребёнок, в свою очередь настороженно разглядывая нежданного спасителя.       Ци Жун раздражённо стиснул зубы и отвернулся, позволяя ветру хлестать его по лицу опалёнными, выбившимися из простой косы прядями. Вот что ей ответить? Правду? Рёву не оберёшься, а детский плач занимал устойчивое место в тройке самых противных Ци Жуну вещей на свете. На первом с недавних пор почётно восседало воистину ослиное упрямство царственного братца, а второе сварливо делили меж собой его пустоголовые прихвостни.       В груди при упоминании проклятой родной крови вновь кольнуло тупой, тошнотворной болью, и Ци Жун чуть более язвительно, чем изначально собирался, бросил:       — Он не захотел идти с тобой.       — Что? — удивлённо хлопнула глазами девочка.       — Что слышала! — отрезал юный князь и, подкрепляя сказанное, ядовито ухмыльнулся. — Он отказался тебя сопровождать. Бросил, предал, сбежал от тебя через другой выход. Теперь понятно?       Ци Жун вовсе не был жесток. Напротив, он в некотором роде милосерден. Пусть лучше девчонка ненавидит своего покойного — кто он ей, брат, слуга, телохранитель? — за предательство, чем оплакивает его смерть. Ненависть проще скорби, ненависть не впивается в сердце липкими противными шипами, она охватывает его призрачным огнём и даёт силы двигаться дальше — хоть бы и назло обидчику. Ехидный знакомый шепоток, добавляющий, что так Ци Жуну ещё и не придётся признаваться, кто ответственен за его гибель, тот предпочёл игнорировать. Он не виноват, ясно?       Малявка явно опешила и умолкла, призадумавшись. Похоже, подобный выкрутас судьбы стал для неё сюрпризом. Что ж, всё бывает впервые. Князь Сяоцзин, вот, из собственного дворца с позором сбегает. И то, не жалуется и не тупит.       — Почему? — наконец выдал ребёнок очередной восхитительный в своей глупости вопрос.       — Не знаю, — картинно развёл руками Ци Жун, спускаясь с верхушки холма и возвращаясь к открытому лазу. Бессмысленный разговор начинал его утомлять. — Ныла слишком много, наверное, — едко бросил он, проходя мимо девчушки и будто невзначай хлестнув её полой одеяния.       Ага, зацепило. Девчонка вспыхнула, утёрла щеки ладошками, ойкнула от боли, задев порез.       — Я не ныла!       — Ныла-ныла, — с удовольствием поддразнил её Ци Жун, вытаскивая из лаза увесистый мешок. А, так вот обо что он споткнулся в темноте, едва не приложившись носом о земляную стенку. Судя по тому, что запинался он не единожды, такими мешками забит был весь проход — вероятно, за ненадобностью его использовали как кладовую.       — Не ныла! — малышка вскочила и топнула ножкой, гневно сверкая глазами. А глазки-то примечательные, к слову: ярко-зелёные, на фоне оливковой кожи почти светятся, поневоле притягивают взгляд. Дитя чужеземной наложницы, что ли? Ци Жун не помнил, были ли у кого-то из знати такие глаза, утруждаться и вспоминать, опять же, не планировал.       — Ты как со старшими разговариваешь! — прикрикнул он на упрямого ребёнка и, вновь отвернувшись, развязал горловину мешка. Первое же, что попалось под руку, заставило его с шипением выдернуть оную из недр находки. Чьи-то… клыки?       Девочка осеклась, сердито засопела и потопталась на месте. Склонила голову, почтительно сложила руки и совсем другим голоском произнесла:       — Прошу гэгэ простить.       — Фу, — с чувством поморщился Ци Жун, любуясь извлечённой из мешка наиотвратнейшей демонической маской. Кажется, в подобной несколько лет назад отплясывал на праздничном шествии жеманный прислужник венценосного братца. — Не называй меня так.       — Но я не знаю имени гэгэ, как же мне его называть? — резонно уточнил ребёнок, в недоумении наклонив голову.       Мешок, увы, был доверху набит бесполезным хламом — несколько подобных той, что он вытянул, масок, какая-то вычурная карнавальная одежда, куски кожи и обрезки ткани. Ци Жун со свистом втянул воздух сквозь зубы и уже открыл было рот, чтобы представиться, как вдруг запнулся, осмыслив одно неочевидное прежде обстоятельство.       Отныне он не во дворце и не под защитой бдительной стражи.       Он больше не князь. Не член священной правящей династии.       Ему нельзя называть собственное имя.       Ци Жун поперхнулся внезапно прогорклым воздухом и замер, растерянно уставившись перед собой. Почему-то такое простое осознание совершенно выбило его из колеи. Он был готов со скрипом принять, что в сложившейся ситуации ему придётся отказаться от роскоши и изысков, от золотого дворца, от титула и почестей, от защиты и неприкосновенности, но имя? Незыблемое и неизменное, данное покойной матушкой, то, что он впитал с её молоком ещё в отвратной лачуге, которую и домом-то стыдно назвать; то, что он повторял про себя тёмными ночами, когда кошмары мешались с явью, невозможно было разобрать, где кончается реальность, а начинаются плоды его измученного сознания, и отделить самого себя от липкого морока; то, что он первым произнёс, оказавшись во дворце, ослеплённый фальшивым золотым светом и сверкающими улыбками, когда его спросили, кто он, собственно, такой?..       Эта война не просто отняла у него веру, семью, дом и титул, как ему думалось ранее — именно в таком порядке.       Она лишила его прав называться собой.       Омерзительно.       — Так как же? — напомнило о себе приставучее дитя.       — Называй как хочешь, — процедил Ци Жун, невидяще глядя перед собой и бессильно сжимая в пальцах уродливую маску. Гэгэ так гэгэ, ничем не лучше и не хуже любых других бессмысленных иероглифов, которыми он мог бы заменить собственное имя. Ему теперь всё равно, на что отзываться.       Девчонка смешалась и замолчала, продолжая опасливо его разглядывать. Ещё бы, новый знакомец дразнится, грубит и сам не знает, чего хочет. Если бы его когда-нибудь беспокоило, что о нём плохо подумают, может, постарался бы вести себя иначе, но…       — Гэгэ странный. Дым от пожара спутал его мысли? — осторожно предположила она, вновь вырывая его из невесёлых дум.       Да уж, так деликатно его помешанным ещё не обзывали! Заткнётся она когда-нибудь или нет?!       — Ещё слово, и я тебя сожру! — свирепо рявкнул, разворачиваясь, отныне безымянный князь.       Малявка торопливо отступила на шаг. Прищурилась, оценивающе приглядываясь к собеседнику, и неожиданно уверенно помотала головой.       — Гэгэ шутит, он меня не съест.       — Это почему же? — даже опешил Ци Жун. Уж что-что, а корчить грозные рожи, чтобы пугать детей, у него всегда получалось отменно.       — У него слишком маленькие зубы, — вполне серьёзно пояснила девочка.       Ци Жун мрачно оскалился, его охватило злобное веселье. Вот как, значит?       — Так в этом уверена? — он напялил безобразную маску и повернулся к бесстрашной нахалке, сверкая клыками.       Девчонка вздрогнула, но, присмотревшись, обиженно надула губки.       — Это маска демона, которого сразил Воин, Радующий Богов, — проговорила она с укоризной. — Гэгэ решил меня разыграть?       — Тебе-то откуда знать? — фыркнул Ци Жун из-под маски. — Когда воин радовал богов, ты ещё ходила, небось, с трудом!       — Их же в книжках рисуют, — воззрившись на него, как на круглого дурака, терпеливо пояснила девочка. — Гэгэ не читает книжек?       Ци Жун мысленно чертыхнулся. Вообще-то, будем честны… Нет, «гэгэ» просто не считает нужным уделять своё бесценное внимание писулькам о том, что наблюдал своими глазами. Тьфу ты, о чём они вообще спорят?!       — Что-то ты мне надоела, — без обиняков возвестил он, вскочил на ноги и отряхнул с колен мелкие веточки.       Демонический оскал всё ещё вызывающе красовался на его лице: подумав, он решил его оставить. Раз у него теперь нет права на имя, на лицо, вероятно, тоже. Тем паче, такое… характерное. Маской же, пусть даже это маска демона, после последней волны поветрия ликов вряд ли можно удивить: изуродованные страшным недугом горожане чем только ни прикрывали лица, стыдливо пряча отметины от жуткой хвори. А даже если кого-то она и ошеломит… Что ж, он всегда любил производить впечатление.       Он пнул бесполезный мешок обратно в проход и зашагал прочь.       — Ты уходишь? — в голоске зазвенели панические нотки. — Постой! К… Куда ты идёшь?       — Не твоего ума дело, — машинально огрызнулся он, невольно замедлив шаг.       Да чтоб он знал. Вот и добрались до главной причины его задержки во дворце — он давно понимал, что бегство неизбежно, но логично вытекающее из решительного «бежать!» — «а куда?» неминуемо ставило его в тупик.       — Гэгэ не возьмёт меня с собой?       — На кой ты мне сдалась? — изумился Ци Жун, аж развернувшись от такой непосредственной наглости, и смерил девчонку взглядом. — Самому бы прокормиться, ещё и ты на шее висеть станешь!       — Не стану! — отчаянно замотала головой девочка. — Я буду помогать!       — Да ты хоть что-то умеешь, помощница? — издевательски вскинул бровь юноша.       — Я научусь!       Ци Жун фыркнул, постаравшись вложить в этот звук всё своё отношение к этому смелому заявлению. Козявка сникла, а сам он победно ухмыльнулся. Нет, возможно, он погорячился с выводами: это было довольно забавно.       — Тебе самой-то есть, куда податься? — чуть спокойнее поинтересовался, всё ещё кривя губы в усмешке.       Девочка растерянно моргнула. Что непонятного он спросил?       — Родня живая осталась, спрашиваю? — слегка раздражённо пояснил он. — Не в столице?       — Т… Тётя, — запнувшись, прошептала девчушка. — Только она далеко, в южной провинции...       Ци Жун не стал спрашивать название — оно бы ему ровным счётом ничего не сказало.       — На карте показать сумеешь?       Секундная заминка. Торопливый кивок.       Князь задумчиво покосился на бесстрастно догорающий дворец. Рассеянно почесал лоб, зашипел, нечаянно ковырнув ногтем ранку — и когда только ссадить успел? Ветер милосердно сносил дым и людские крики в противоположную сторону.       В общем-то, что он теряет?       Нет, не так. Всего, что мог, он и без того уже лишился. Что он приобретёт?       Главное, что ему сейчас необходимо, без чего он точно свихнётся и наделает бессмысленных глупостей — цель. Сдать потерянного ребёнка на руки родне — чем плоха эта? И задача, и направление сразу известны, и даже план действий какой-то вырисовывается. Конечно, если её тётка живёт за тысячу ли… А что, так даже лучше — он всё равно собирался убраться как можно дальше от треклятой столицы, где его в лицо каждая собака узнать может. Да и, будем честны, хоть и глупый ребёнок, а какая-никакая, но компания. А то замечали за Жун-эром дурную привычку, когда скучно, пламенно беседовать с самим собой… ну, почти. Появился шанс не прослыть умалишённым раньше срока.       Чего он не учёл? Лишний рот, конечно. Ци Жун украдкой кинул взгляд на девчонку. Плевать, мелкая и тощая, много не наест. Есть и более существенные изъяны: дети медленнее ходят, быстрее устают и в целом тормозят передвижение. Ну… А он разве куда-то торопится? Зато такой спутник подспудно вызывает у незнакомцев больше доверия. Едва ли на человека с ребёнком нападут вернее, чем на одинокого путника, да и беглого князя в Ци Жуне станет опознать труднее. Есть у детей какой-то особый, неприкосновенный статус: будет сглаживать впечатление от его дивной маски.       Решено.       — Духи удачи у твоего порога, — насмешливо оповестил он новую попутчицу. — Так и быть, я тебя провожу.       Девочка недоверчиво вскинулась, глазёнки неприлично просияли надеждой. Тут же спохватилась, смиренно склонила голову и сложила ручки, покорно пропела:       — Гэгэ так великодушен, добродетель его не знает границ…       — И не говори, — милостиво кивнул добродетельный гэгэ. Все бы так ценили его благосклонность!       — …да не оставят боги без внимания его благородство и красоту, — льстиво продолжила хитрюга, блеснув опущенными глазками.       Ци Жун восхищённо хохотнул, оценив столь нахальную сладкоречивость. Красоту, конечно. Много рассмотреть успела, под маской-то?       Вот фэй плешивый, а она ведь тоже наверняка не из простого люда. Пусть не член царственного рода, но личико могут заприметить.       — Как зовут? — на всякий случай спросил он, вновь опускаясь на колени перед лазом и подтягивая к себе мешок.       — Цин-эр, — послушно отозвалась малышка.       Ци Жун хмыкнул, скользнув взглядом по её лицу. Логично. Никакой фантазии у родителей.       Где-то тут были… Белые ленты, красные ленты, о, зелёные ленты. Надкусил ткань, рванул зубами, пока не услышал заветный треск, с усилием разодрал пальцами прочный шёлк. Критически осмотрел оторванный кусок.       Размашистым шагом приблизился к девочке, наклонился — та шатнулась назад. Не дал отстраниться, приложил ленту к нижней половине лица. Маловато оторвал, не хватает. Ничего страшного — натянул потуже (ребёнок протестующе пискнул) и небрежно завязал концы под волосами. Выпрямился.       На месте пореза по зелёной ткани мгновенно расползлось тёмное пятно. Сойдёт за рану от поветрия ликов? Девчонка возмущённо уставилась на него чудно сочетающимися с лентой глазищами. Годится.       — Ничего, болтать меньше будешь, — ухмыльнулся довольный собой князь, повернулся и, не заботясь о том, поспеет ли за ним девчушка, зашагал обратно в сторону столицы. Надо же им где-то разжиться средствами на дорогу?