Глава 5

«…Но когда государство Сяньлэ пало, он окончательно превратился в самого настоящего безумца. В первых рядах жёг храмы, рушил дворцы и устанавливал коленопреклонённые статуи да пороги в виде наследного принца. Он шёл на что угодно, платил какую угодно цену, лишь бы заставить Се Ляня страдать. Подобное его отношение к себе Се Лянь всегда сносил спокойно и всеми силами пытался помешать лишь в том случае, если это затрагивало посторонних людей. В конце концов его терпение иссякло, и принцу оставалось надеяться лишь на то, что они больше никогда не встретятся».

Благословение небожителей, «Кто прав, кто виноват — непросто рассудить».

      Если бы Ци Жуна спросили позже, что послужило причиной их ссоры, он вряд ли бы смог ответить вразумительно. То, что в ответ на его срыв девчонка не додумалась смолчать, а, напротив, горячо заспорила? Или всему виной та гнусная статуэтка?.. Нет, верно, дело в том, что сам денёк тогда выдался на редкость мерзопакостный.       Скупщика всякой роскошной утвари, с которым он днём ранее сговорился об обмене почти половины собранной драгоценной посуды на несколько добрых серебряных слитков, зарезали минувшей ночью. Воры ли хотели обчистить, да слегка увлеклись, или любезные конкуренты подсуетились и пришибли не в меру хваткого дельца — выяснять он не стал. Хотя на последних взглянуть было бы славно, а ещё лучше, обязать ушлого виновника преждевременных похорон выкупить у взбешённого князя его богатства заместо усопшего. К тому моменту, как Ци Жун дотошно выспросил у лавочников, где искать прозевавшего встречу перекупа, и всерьёз заявился к его домишку с намерением попинать в ворота, там уже даже грабить было нечего — пришлось утешаться проникновенной бранью и настоящими, но не сильно остудившими пыл пинками по раскуроченной двери.       Столь желанное обогащение откладывалось, и неизвестно, на какой срок.       А стоило бы поторопиться. Благословение и проклятие Ци Жуна — быть незаметным, покуда не раскроет рот — позволяло беспрепятственно проникать практически куда угодно и внимать, подслушивать, впитывать обрывки чужих пересудов, как изнурённые засухой дрянные юнъаньские земли — живительный дождь. Именно так ему удалось застать редчайшее, почти историческое явление — тайное сплочение остатков торговой гильдии Сяньлэ. Оно лишний раз подтвердило, что его невезучий покупатель, по-видимому, с честными товарищами по ремеслу дружбы не водил совсем, раз в сговоре не засветился. Проще говоря, перепуганные наводнившей город нечистью купчишки, скрепя сердце, раскланялись друг с другом, посовещались и в конце концов пришли к выводу: когда рук много, и дракон не страшен. А значит, бежать из загнивающей столицы лучше всем скопом — и на удивление споро сколотили нечто вроде каравана. К нему-то юный князь и надумал примазаться, заранее разузнав, в какую сторону двинется обоз. Есть ли более изящный способ неприметно добраться до дальнего рынка, чем затесаться в ораву идущих туда торговцев? Вряд ли купцов сильно потеснят юноша с ребёнком, а если кто и станет возмущаться — Ци Жун без лишних разговоров заткнёт алчные глотки серебром, способным возместить убытки хоть за шестерых попутчиков.       Вернее, заткнул бы, коли не подлая воля случая. Ну что мешало грабителям угрохать менялу следующей ночью?! Время-то вроде есть, день отбытия пока не назначали, но судя по тому, как лавочники суетливо пытаются сбыть неудобный к перевозке товар и спешно сворачивают ошмётки торговли, он не за горами. А тут ещё новая засада, будто прежних не хватало — оказалось, торгаши согласились объединить усилия лишь при условии, что больных поветрием на десяток ли к обозу не подпускать не будут. И непочтительный настырный незнакомец с закрытым лицом, как выяснилось, доверия к себе не вызывает совершенно — даже обещание поделиться бесценной картой упрямцев не подкупало.       — Заразных не берём, — брезгливо гундосил с подводы когда-то, должно быть, дородный и гладкий, а ныне дряблый, резко схуднувший детина с обвислым пузом и усами. На деревянном борту телеги бархатно темнели крапинки от утренней мороси. Суровые времена наложили на торгашей свой отпечаток — ладонь детины покоилась на увесистой палице, вынуждая Ци Жуна держаться на расстоянии… ну, хотя бы полутора чжанов. — Гуляй отсюда, пока цел.       — Ты глухой или тупой? Я сказал, что не болен! Сколько раз повторить, чтоб дошло до твоей башки? — бесился князь, демонстрируя чудеса выдержки: лишь то, что с этим купцом им, возможно, делить повозку в обозримом будущем, стесняло его от более крепких выражений.       — Раз не больной, зачем харю эту страшную нацепил? — закономерно вопросил торговец. — Здоровые лиц не прячут, или показывай, или иди, куда шёл.       — Сам ты харя, — огрызнулся Ци Жун. М-да, репутация заражённого, обычно ограждающая от нежелательных знакомств, на этот раз обернулась против него. Благо, подходящая легенда нашлась быстро. — Из пожара выбирался, всё лицо сгорело. Нельзя снимать, пока не зажило, грязь на ожоги попадает, да и людей пугаю. О тебе ж забочусь, дурень, от кошмаров берегу.       Купец, по счастью, плохо скрываемого сарказма не расслышал — или сделал вид.       — Чего ж бинтом не замотался? Всяко глазу привычнее, — прищурился он, поглаживая дубину.       —  Кто я тебе, аптекарь? Что нашёл, тем и прикрылся! — находчиво парировал Ци Жун. — От бинтованных ещё хлеще шарахаются, а маска хоть забавная.       — Ага, — детину, кажись, передёрнуло, — ухохочешься… А ну, руки покажи!       Князь презрительно сплюнул на землю (чудом не себе же в маску) и закатал рукава, обнажая чистые предплечья.       — Штаны тоже снять? — глумливо осведомился он. — Или так поверишь?       — Ты, парень, не дерзи, а нас тоже пойми, — угрюмо пробасил купец, оставив наконец палицу в покое. — Пускай ты не заразный, да только пожалеешь одного, потом другого, а третий хворый окажется. Подозрительный ты больно, никто из наших тебя не возьмёт, все в разуме ещё — не для того собирались, чтоб из-за какого-то жулика весь обоз слёг. Руки-ноги на месте, поклажи вряд ли больше торбы наберётся, неужто сам не дойдёшь, куда надо? — он устало отвернулся от просителя.       Ци Жун злобно пнул ближнее к нему влажное колесо. Трусливое отродье! Может, и разумное, но ему-то с этого что?! Нет, он просто не понравился торгашу, только и всего! Эх, надо было брать с собой Цин-эр: невинными глазками и льстивыми улыбочками девчонка наверняка умаслила бы хоть свирепого демона. К слову…       — Ребёнка куда деть прикажешь, тоже в торбу закинуть? — желчно бросил он детине в спину. — Я, может, и дойду, а вот она точно нет.       — Ребёнка? — обернулся здоровяк с каким-то странным выражением. Пожевав губами, он уточнил: — Дочь?       — Сестра, — поморщившись, слукавил князь. Объяснять было бы слишком муторно, да и не стоил того купчишка. — Тебе какое дело?       — Совсем кроха, что ли? Сколько ей?       — Девять… десять почти, — невесть зачем исправился Ци Жун.       Чего он выспрашивает, прикидывает, влезут ли в повозку? Малявка, конечно, высоковата для своих лет, но неужели им места не найдётся?       — Ну, это барышня уже! — неожиданно мирно хохотнул торговец. — Моей младшей тоже десяток, того и гляди, вот-вот замуж выдавать.       — Никаких замужей, — отчётливо скрипнул зубами Ци Жун, подозревая, что на эту тему у него скоро глаз будет дёргаться. — Не доросла ещё.       — А ты братец строгий, — одобрительно усмехнулся купец. — И то верно, разве здесь женихов толковых сыщешь… Платить-то тебе есть чем, парень?       — А как же! — уверенно подбоченился князь, приободряясь.       Детина мигом переменился в лице, деловито выпрямился.       — Показывай, — велел он.       М-да. Рановато обрадовался, алчный торговый народец на слово не верит.       — Я на умалишённого похож, серебро с собой в эту дыру таскать почём зря? — не растерялся Ци Жун. — Найдётся, не сомневайся в слове кн… моём.       — Вот как найдётся, тогда и приходи, — непреклонно заключил корыстный крохобор, неторопливо разворачиваясь. Повозка важно скрипнула под его весом. — Много вас, находчивых… Мы все тут семейные, не ты один такой особенный. Сестрёнку, так и быть, довезу хоть задарма, если чистенькая — моей же дочке веселей в дороге будет. А вот о тебе подумаем хорошенько, не обессудь.       Ци Жун понял — большего, чем расплывчатый посул, без звенящего кошеля он от торгашей не добьётся.        Возвращался он в исключительно скверном расположении духа — голодный, вымотанный и, по сути, ни с чем. По пути успел лишний раз порадоваться их предусмотрительности — на его глазах средь бела дня два озлобленных духа налетели на зазевавшегося человечка и под истошные вопли смачно разорвали пополам, с восторженным визгом впившись каждый в свою долю. Ци Жун усилием подавил рвотный позыв и ускорил шаг, про себя отметив: надо бы обновить талисманы раньше срока, и плевать, если это граничит с мнительным помешательством. Поесть, зарядить обереги и рухнуть спать от греха подальше до самого утра, авось новый рассвет принесёт удачу — с этими мыслями он вваливался в дом через окно, умудрившись зацепиться носком за подоконник и едва не кувыркнуться головой об пол. Но разве день мог бы считаться воистину отвратительным, если бы хоть что-то пошло по ожидаемому плану?       Цин-Цин встретила его не обычной облегчённой улыбкой, а опущенными глазами и виновато закушенной губой: он сначала не придал значения, слишком торопился разжечь очажок и закинуть готовиться что-нибудь на ужин. Стоило ему лишь немного выдохнуть и с тоской скрипнуть зубами, вообразив объём предстоящей работы по амулетам, как дитя осчастливило потрясающей новостью — заговаривать ему, оказывается, нечего. Пока он мотался по трущобам, как собака взмыленная, сяо ятоу непостижимым образом ухитрилась перевернуть тушечницу и залить чернильной жижей почти всю оставшуюся чистую бумагу. Пока он выражал свой восторг от такого известия (костерил на чём свет стоит криворукую девчонку и тщетно переворачивал дом в поисках завалящих листочков), из восточного крыла потянуло жжёным дымком — овощи на жаровне, про которые он успел напрочь забыть, сгорели к чертям.       Всё шло наперекосяк, из рук вон, через задницу, мерзко, паскудно. Очень хотелось разрыдаться от злости, но это было не в духе Ци Жуна — в отличие от того, чтобы отыграться на опрометчиво-раскаянно вьющейся рядом Цин-эр. Он не помнил, какими именно словами её обругал, но девчонка, кажется, обиделась: сжала губы, сердито задрала нос и вылетела прочь из кухни. Сама виновата — если бы не её художества, они бы не остались без ужина! Хотя такими темпами о трапезах больше и беспокоиться не придётся. Оберегам остался день-полтора, а тёмные твари вконец обнаглели — отыщут малейшую брешь в защите вконец осточертевшего особняка, и всё: хорошо, если просто сожрут с потрохами. Бумага — удовольствие недешёвое, либо у кого-то покупать, либо с риском для жизни воровать из чужих домов, а денег нет, сил нет, и времени у них в обрез…       Последней каплей стала четырежды проклятущая статуэтка Наследного Принца — та, что он пытался расколошматить о стену ещё в первый день, и которую с тех пор то и дело лениво пинал из угла в угол, стоило ей подвернуться под ногу. Теперь она самодовольно красовалась на прежнем месте, даже глубокая трещина её будто ничуть не уродовала — а глупый ребёнок смиренно замер перед ней, сложив руки в молитвенном жесте.       Это было уже чересчур. Он широким шагом пересёк комнату, одним ударом смёл фигурку с полки и в бешенстве развернулся к застигнутой врасплох девчонке. Она пыталась объясниться, твердила что-то о поветрии, о защите…       Кажется, тут-то он и сорвался.       — Ты совсем дура и ничего не понимаешь?! Этот бог скорее навлечёт на тебя поветрие, чем спасёт от него!       Они никогда раньше не спорили о божестве Сяньлэ — точнее, он не считал нужным разъяснять очевидное несмышлёной недоросли, а она, похоже, интуитивно понимала, что не стоит славить Его Высочество при явно враждебно настроенном к нему спутнике. Рано или поздно эта стычка должна была произойти… но почему именно сегодня, она что, нарочно?! Меньше всего он хотел сейчас слушать фальшивые песенки о том, как боги в целом и Наследный Принц в частности спасают простой народ!       — Это мои талисманы оберегают нас всё это время, идиотка! Небожители палец о палец не ударили, чтобы тебя защитить! — он и не помнил, когда в последний раз так орал.       — Талисманов скоро не станет! Я не прошу гэгэ молиться богам о спасении, но почему нельзя мне? — тоже повысила голосок, упрямо вздёрнув подбородок — маленькая, раскрасневшаяся, так свято верующая в чепуху.       — Боги помогают только тогда, когда надо кого-то убить, а не защитить! Я просил их о том, чтобы умер мой отец — и он сдох! Я молился, чтобы мама была со мной, но она тоже умерла! Твой ненаглядный принц, когда спустился с Небес, перебил кучу народу, но что-то не помню, чтобы Он хоть кого-то этим спас: глянь на свою семейку!       Цин-эр, гневно сверкая глазами, язвительно выкрикнула:       — Может, боги просто не любят гэгэ, поэтому вокруг него все умирают?       Ци Жуну показалось, что ему врезали под дых.       Он судорожно глотнул воздуха, не находя слов; девчонка округлила глаза, испуганно зажала рот ладошкой. Что такого отразилось у него на лице? Решила, будто ударит? Нет, лупить девиц, подражая папаше, он не собирается. Вместо этого, медленно выпрямившись, ядовито ухмыльнулся:       — В таком случае лучше убирайся вон, иначе ты следующая.       …Как добрался до спальни, он помнил с трудом — в голове шумело, руки тряслись от ярости. Влетев в комнату, от души саданул створками дверей друг об дружку — те протестующе хрустнули. Не удовлетворившись, двинул ногой по рядом стоящей мебели: со столика, жалобно зазвенев, посыпались вычурные скляночки — комната раньше принадлежала женщине.       «Сердишься на слова ребёнка?» — с живым любопытством вопросил голос братца. Знает, когда проснуться, сволочь.       — Какая тебе разница?!       Даже если и да, то что? Она не могла, не имела права так говорить! Что она вообще себе позволяет?! Его отношения с богами — его личное дело, что ей об этом знать?       «Ты сам говорил, что слова пусты, важны лишь поступки. Девочка расстроена и обижена, хотела чем-то тебя уязвить. Неужели у неё получилось?» — удивлённо рассуждал принц.       — Заткнись!       «Я понял! — обрадовался братец. Если бы Ци Жун прикрыл веки, то смог бы явственно увидеть его лицо: азартная улыбка, сияющие в предвкушении победы медовые глаза — как всегда, когда Его Высочество первым догадывался до решения сложной задачки. — Ты злишься, потому что понимаешь, что она права?»       Он зарычал и пнул несчастный столик так, что тот с громким звоном рухнул целиком. Бросился лицом вниз на кровать, зажал уши ладонями, бессильно заорал в подушку, заглушая гадкие мысли.       «Может, боги просто не любят гэгэ, поэтому вокруг него все умирают?»       Ци Жун неразборчиво прошипел сквозь зубы несколько грязных ругательств. Бред, чепуха, чушь собачья, только вот…       Один бог его совершенно точно не любил.       Он перевернулся на спину, закрыл скрещенными предплечьями лицо: с локтей мягко соскользнули, разметались по постели когда-то длинные, а ныне беспощадно обрезанные кинжалом Цин-эр, чтоб не мешались в быту, рукава.       «Ты совсем дура и ничего не понимаешь?!»       Ци Жун зажмурился до цветных кругов перед глазами.

***

      «…ты совсем дурак, ничего не понимаешь?! — гневно кричал Се Лянь, окончательно выведенный из себя — им, младшим братом. — Даже если знаю, как, я не стану насылать поветрие ликов на юнъаньцев, это тоже мой народ!»       «Они перестали быть твоим народом, как только восстали против тебя! — вдохновенно надрывался в ответ Ци Жун. Да, он действительно не понимал, чего ради миндальничать с бунтовщиками. Проклясть всех, кого удастся, той же дрянью, что они напустили на людей Сяньлэ, остальных подвесить на позорных столбах со вспоротым брюхом, особо прытким отрубить головы и насадить на пики дворцовых ворот, чтобы другим неповадно было — вот и вся недолга. Принц и так слишком долго их жалел, играя в честные битвы, не задушил гнусную заразу в зародыше, и паршивая шелупонь успела много о себе возомнить. Юнъаньскую землю вообще не стоит причислять к их государству, хороших людей она не рождает — вспомнить только отца самого Ци Жуна! — Если не хочешь марать руки сам, уступи это мне, только скажи, что делать!»       Брат, казалось, разозлился ещё пуще: «Ты так хочешь уподобиться Безликому Баю?! А ты не думал, что останется от нашей страны, если мы это сделаем? Что будет с государством, в котором все люди без исключения окажутся прокляты?»       «А что будет с нами, если мы этого не сделаем? — не сдаваясь, с горьким отчаянием парировал юный князь. — Дались тебе эти люди, вытаскивай нас! Если у тебя есть другой способ, так используй его, ты всё можешь, я же знаю!»       Разве он в чём-то не прав? Разве собственная семья и жизнь не превыше всего прочего?! Краем глаза он посматривал на слуг царственного братца, неловко наблюдающих за родственной перепалкой: если у одного — того, что когда-то сломал его бедную руку — на морде застыло непримиримое тупое упрямство, то другой — смазливый, как благородная девица — держался не так уверенно, и, казалось, в чём-то с Ци Жуном был согласен. Хотя поддержать его, конечно, челядь не осмеливалась.       «Ничего ты не знаешь», — как-то обречённо махнул рукой Се Лянь, будто Ци Жун ребёнок, с которым не о чем разговаривать.       Он вовсе не был глуп, и странную надломленность в голосе брата упустить не мог. Его пронзило страшной догадкой: «Значит, у тебя нет другого плана? И сил тоже? Значит, правду говорят, что Небесная пагода рухнула не случайно, и ты больше не небожитель? Зачем же ты тогда обещал, что всех спасёшь? Зачем давал надежду, зачем врал всё это время?!»       Больше всего на свете он уповал на то, что сейчас братец снова разгневается, обзовёт его олухом и убедит в том, что он несёт полнейшую чушь… но принц молчал.       «Его Высочество делал всё, что в его силах! Спустился с Небес, пожертвовал божественным статусом, что тебе ещё от него нужно?» — не выдержав, тявкнула одна из его шавок — та, что потупее.       «Лучше б не спускался вовсе!» — в сердцах выкрикнул Ци Жун.       Обозлённый, он как можно громче хлопнул дверью и убежал — в город, бродить по тогда ещё не испоганенным всякой швалью улочкам, приводить безумно кружащие мысли в порядок. Он знал, что теперь это рискованно, Се Лянь строго наказывал шагу не ступать из дворца, даже вслед ему что-то крикнул… Но Ци Жун в тот момент был слишком взбешён и ошарашен: можно ему хотя бы успокоиться привычным образом?! Он не разбирал дороги, просто петлял, пошатываясь, по знакомым маршрутам, яростно бормоча себе под нос и время от времени рявкая для острастки на прохожих, посмевших задеть его плечом.       Упёртый, самонадеянный, глупый, глупый, глупый брат, тщеславный гордец! Он считает, будто Ци Жун ничего не понимает, но нет: как раз наоборот, он понимал куда больше прочих, кто же лучше него знал Его Высочество? Он догадывался, почему принц так долго медлил, почему не зарубил восстание на корню, не заставил проклятую Юнъань захлебнуться в кровавых реках — переживал, что некем потом будет править. Да он даже сейчас об этом тревожится, иначе с чего отказался наслать поветрие?! Конечно, раз он больше не бог, его колебания вполне ясны: кроме титула наследного принца, у него ничего не осталось. Только вот если будет мешкать и дальше, лишится и его, как он может этого не понимать?! Ци Жуна заставляли учить историю, он помнил из уроков, что народ Сяньлэ знавал и худшие времена — и ничего, выбирались как-то! Простые жители — что тараканы, никуда не денутся, расплодятся заново. Нечего надрываться за тех, кто сам себе заработал такую судьбу! Кто-то скажет, что он циничен, несправедлив, но разве? Всем известно: если ты явился на свет принцем или князем, выходит, в прошлой жизни был хорошим человеком и удостоился награды. А коль уродился крестьянином или нищим — значит, плохо старался, трудись как следует, живи по совести, и в следующий раз получишь по заслугам. Сам Ци Жун вот наверняка в предыдущем воплощении был каким-нибудь праведником. Да он и в этом ничего так, не сказать, что какой-то злодей.       А вот брат его — самоуверенный глупец! Из чистой гордыни отринул метод Безликого Бая, надеялся доказать ему что-то? Что справится иначе, не запачкав ручек проклятьем? Что ж, доказал, ничего не скажешь — тварь, должно быть, знатно веселится в своём логове! А ведь, верно, всё из-за того, что Се Лянь стал небожителем. Вознесение отлучило его от людей, отдалило их друг от друга и напрочь свернуло братцу мозги. Будь он нормальным человеком, разве трясся бы так над своим непорочным образом?       Ци Жун не обращал внимания, куда ведут его ноги, а зря — уткнувшись в очередной тупичок и подняв голову, он, как на заказ, столкнулся с бессмысленно-ласковым взглядом изваяния его божества в очередной кумирне. Бывшего божества.       Он на миг даже растерялся от такой встречи и лишь оторопело пялился в лицо статуи — а затем руки его задрожали от бессильной злости. Как много ещё таких идолов расставлено по всему государству? На сколькие свои изображения любовался братец, прежде чем возгордился до Небес и обратно, возомнил себя всемогущим, решил, будто может раздавать невыполнимые обещания? Как долго безмозглое дурачьё будет морочить голову ему и себе, превознося пусть красивого, пусть чрезвычайно одарённого, но обычного человека, ожидая от него немыслимых чудес?       Небесные чертоги отняли у него брата. Они его испортили.       В ушах застучало, глаза заволокло мутной пеленой: не помня себя, Ци Жун поднял с земли камень и, отчаянно размахнувшись, швырнул прямо в лживо-идеальную статую — безупречный образ, которым Се Лянь умудрился обмануть сам себя. Не попал, но не беда, булыжников под ногами было предостаточно: он тут же нагнулся за следующим.       «Ненавижу! — срывая голос, исступлённо прокричал он в никуда, толком не зная, к кому обращается — к безразличным Небесам? Братца-то, родную кровь, несмотря на его малодушие, Ци Жун всё же любил. — Пропадите вы пропадом, ненавижу, ненавижу!»       Он бросал и бросал камни в божественную фигуру, вымещая боль, злость, разочарование — вот один оставил скол на твёрдом рукаве; вот следующий ударил не так сильно, зато прилетел прямо туда, где у живого человека бьётся сердце. В ярости он не замечал ничего вокруг себя — но, как оказалось, сам для других невидимым притом не был.       «Сяньшэн, что ты делаешь? — обеспокоенно воскликнула прохожая женщина и дёрнулась было к Ци Жуну. — Остановись, не гневи богов!»       «Ничего дурного он не делает! — угрюмо осадил её муж, придержав за локоть. — Не знаешь, кого война забрала у этого господина, так не лезь! Статуе всё равно, а за своего батюшку я бы и сам…»       В подтверждение слов мужчина сурово сдвинул брови, шагнул к кумирне, невзирая на увещевания виснущей на его руке жены, и решительно пнул хлипкую деревянную колонну. Та возмущённо скрежетнула, но устояла.       «Видала? — назидательно кивнул он супруге. — Не пронзило меня карающей молнией, говорил я тебе, иссякло наше божество! Без разницы ему уже, и кто за него умирает, и кто его попирает».       Голос у прохожего был звучный, раскатистый: они невольно привлекли внимание зевак. Ци Жун, тяжело дыша, огляделся — со всех сторон возле них замедляли шаг и останавливались горожане с самыми разными выражениями на лицах: с неодобрительным осуждением, с боязливым любопытством… с нехорошим, лихорадочным предвкушением.       Юного князя всё ещё било гневной дрожью; он резко встряхнулся, нахмурился в недоумении — чего это они? Это его разногласия с братом, он никого не звал вмешаться! Ци Жун горделиво подбоченился и демонстративно сплюнул перед собой.       Его презрительный жест был принят за призыв к действию.       «Раз Его Высочеству всё равно, пусть хоть Его статуя ответит за моего жениха!» — вдруг истошно вскричала какая-то девица прямо за его спиной. Бросилась вперёд, согнувшись, сгребла горсть с земли и истерично швырнула щебень пополам с грязью в сторону изваяния. Толпа всколыхнулась, взволнованно зароптала — и уже следующий храбрец, невесть где набравшись наглости, уверенно приблизился к кумирне и без колебаний обрушил удар на уже пострадавший столб, по пути ненароком задев Ци Жуна плечом. Зеваки невнятно, но в большинстве своём одобрительно загалдели.       Пока он растерянно лупал глазами, его успели обступить со всех сторон. Всё происходило слишком быстро, чтобы он успел не то, что повлиять — даже поучаствовать. Ци Жуна толкнули раз, другой — и окончательно затёрли в толпу. Когда он наконец отмер и начал с руганью выворачиваться из людской мешанины, было уже поздно: волшебный миг всеобщего внимания прошёл, его снова не замечали. Толчки, тычки, чьи-то возбуждённые вопли, исполненные безумного, мстительного одухотворения лица… Стадные кретины, подбадривая друг друга и сами себя громкими выкриками, налетели на небольшую кумирню, как дикие обезьяны — каждый хотел выместить на образе свою злость, они пинали, колотили, рушили, бросали камни; какого-то умника осенило: «Несите огонь!», толпа поддержала воодушевлённым гомоном. Ци Жун запнулся о чужую ногу и упал, больно ободрав ладони о мостовую; на руку тут же наступили тяжёлым сапогом — он взвыл, на глазах выступили слёзы. В спину прилетел удар; он успел с ужасом подумать, что сейчас его, незамеченного, попросту затопчут, прежде чем позади раздался разъярённый рёв: «Вы что творите, ублюдки?!»       Неизвестный тупица, это бесполезно, на взывания к совести погромщики не обратят никакого внимания!       Что-то громко стукнуло, послышались пронзительные вскрики смятения — и внезапно всё прекратилось. Никто больше не пинался, не толкался и не спотыкался об Ци Жуна, и тот рискнул вскинуть голову. Первое, что бросилось ему в глаза — крепко пришпиленная стрелой к стенке капища футоу одного из горожан.       «Совсем ополоумели, болваны одержимые? Вас бешеные гуи покусали? Какого рожна вы здесь устроили?!» — продолжал громогласно негодовать хозяин подозрительно знакомого голоса. Ци Жун почти физически почувствовал, как толпу будто холодной водой окатило: стремительно утекал сквозь пальцы весь их дерзкий запал, вся безумная решимость. Жалкий сброд. Наворотить дел хватило духу, так чего оробели, когда пришла пора отвечать за содеянное? Людишки смущённо застыли, неуверенно, малодушно забормотали что-то оправдательное; а кто-то — едва ли не та нервная девка — додумался трусливо вякнуть: «Это он начал!»       Толпа мгновенно расступилась, отхлынув от Ци Жуна, как от прокажённого, оставляя его в одиночестве сидеть на земле. Он наконец выпрямил спину, мрачно сплюнул на мостовую: нашли крайнего, соплежуи. Зашипел, попробовав сжать в кулак отдавленную руку, царапнул содранными ладонями по камням, завозился, нехотя разворачиваясь к нежданному спасителю…       Чтобы, подняв подбородок, столкнуться с пылающим взглядом недалёкого прислужника царственного братца.       «Ты? Но как же…? — изумлённо разинул рот безмозглый лучник. — Что ты…»       «Что я здесь забыл? Могу задать тебе тот же вопрос! — глумливо прервал бессмысленное мычание Ци Жун. — Решил заглянуть на огонёк, присоединиться к народной забаве? Так давай, не стесняйся, гляди, ещё одна колонна цела!»       Он нёс абсолютный вздор, он прекрасно это понимал — но что ему, молчать, в самом деле? Кто он такой, чтобы объясняться перед прислугой? Да и не отмажешься тут, что просто мимо проходил — как ни крути, а начал действительно он.       Слуга сощурил глаза; ноздри яростно раздулись, губы сжались в тонкую нитку. Он приблизился к Ци Жуну, брезгливо взирая на него сверху вниз. Процедил сквозь зубы: «И стоило Его Высочеству за тебя переживать!». После чего безо всякого почтения вздёрнул драгоценного князя за шкирку и поволок за собой.       Разумеется, Ци Жун изо всех сил брыкался, сквернословил, царапался и выворачивался — но что он мог против твердолобого громилы? Его исполнительно отконвоировали до самого дворца под равнодушно-недоумёнными взглядами прохожих, миновали чуть оживившуюся от такого зрелища стражу, протащили по коридорам, триумфально шмякнули пред очи беспокойно встрепенувшегося царственного братца и толкнули возмущённую, не особо связную, но определённо обличительную речь. Юный князь огрызался, вставлял саркастичные реплики, но оправдываться и не пытался — даже если свалял дурака, делай вид, будто так и было задумано. Сказать по правде, на протяжении всей перебранки Ци Жуна изрядно напрягало томительное молчание брата: поднять на него взгляд он отчего-то не решался. Зато охотно переругивался с его прислужником, по мере нарастания тревоги становясь всё дёрганей и язвительней. Обвинения пошли по второму кругу, вконец потерявший страх слуга выдыхаться и не думал… но неожиданно заткнулся на полуслове.       Ци Жун скосил глаза на принца, старательно не заглядывая тому в лицо — оказывается, он поднял ладонь, недвусмысленно приказывая служащему умолкнуть. Князь всерьёз прикинул, не ляпнуть ли что-нибудь провокационное, чтобы недоумок вновь вскипел и продолжил разоряться — так отвратительно невыносимы были те несколько мгновений давящей тишины. Будь на месте Его Высочества кто-то другой, Жун-эр подумал бы, что он не может подобрать слов; но Се Лянь, должно быть, просто намеренно тянет с оглашением кары за проступок, измываясь над сглупившим братом, так что…       «Что ты хочешь, чтобы я сделал, Фэн Синь?» — каким-то странным, чужим голосом спросил принц — негромко и совершенно спокойно.       «В каком смысле? — опешил слуга. Ци Жун, если честно, тоже. — Его нужно наказать!»       «За что? — всё так же необычайно ровно поинтересовался Се Лянь. — Закон не запрещает рушить храмы павших богов».       «Что ты такое говоришь? Это не просто какой-то ужаленный в голову подданный, а твой брат! Должен сознавать, что творит!» — упорствовал приспешник.       Ци Жуну показалось краем глаза, что Се Лянь вздрогнул. Он не выдержал, вскинул подбородок, в упор уставившись на принца — и не поверил своим глазам.       Нездоровая восковая бледность. Проступившая на лбу испарина. Неестественно прямая спина; в противовес ей, предательски подрагивающие руки. Залёгшие под глазами глубокие тени и — самое жуткое — абсолютно потухший взгляд. Он словно впервые за последние дни разглядел брата — и увиденное потрясло его едва ли не сильнее, чем открывшаяся правда об истинных возможностях божества.       А ещё Се Лянь смотрел куда угодно — в окно, на своего преданного остолопа-лучника, в стену над головой младшего братца — но не на него самого. Казалось, он тоже делал всё, чтобы не встречаться с ним глазами.       Ци Жуну стало по-настоящему страшно.       Он медленно моргнул, на секунду вглядевшись особым зрением сквозь ресницы: нет, по счастью, божественное сияние, хоть и существенно померкло, больше не ослепляя, насовсем не угасло.       «Я не собираюсь никого заставлять в себя верить», — всё так же тихо, но твёрдо отчеканил принц.       «Даже если попытаешься, уже не выйдет!» — с вызовом брякнул юный князь, чтобы уже хоть что-то сказать, сбросить с них всех это пугающее обречённое наваждение… привлечь к себе внимание, вынудить брата на него посмотреть.       Он своего добился. Не ожидавший очередной выходки Се Лянь поневоле глянул ему в лицо — и всё это время нарочито бесстрастные глаза полыхнули таким жарким, болезненным гневом, на мгновение озарив безжизненно-тусклые черты, что Ци Жун едва удержался, чтобы не отшатнуться. Губы принца плотно сжались, он стиснул кулаки… и тут же расслабил. Глаза потухли, разгладилась упрямая складка меж бровей, выражение лица вновь безучастно застыло.       Ци Жун замер, сам не понимая до конца, от ужаса — или немого восторга.       Это был лишь миг, но его хватило, чтобы живо осознать, отчего Его Высочество избегал столкновения взглядов.       Всего-навсего миг: несдержанности, горячности, как, вероятно, считал брат, слабости… искренности, праведной ярости, жизни.       «Он волен делать, что хочет, — демонстративно проигнорировав его выпад, проронил снова притворно-хладнокровный принц, обращаясь к прислужнику. — Я не могу его осуждать».       С тайной радостью Ци Жун отметил про себя: врёт. И может, и осуждает, и руки чешутся по меньшей мере влепить дурному братцу пощёчину за надругательство над святилищем — просто изо всех сил держит лицо, строит из себя всепрощающего мученика. Застрял в собственном возвышенно-безгрешном образе, сделавшись его заложником.       Се Лянь удалился, по-видимому, сочтя разговор исчерпавшим себя; неизвестно где шлявшийся, разминувшийся с ним в дверях второй слуга уже успел выслушать короткое объяснение напарника, отвесить тому подзатыльник и теперь уничижительно шипел что-то на тему толстокожести и неумения догадаться, о чём Его Высочеству докладывать не стоит…  Ци Жун всё ещё не двигался с места, успешно укрываясь под сенью своего дара-проклятия быть незаметным, пока молчит.       Губы кривились в нехорошей, предвкушающей ухмылке.       Он чётко понимал, что делать дальше.        Последующие дни слились для него в пёструю, шумную, но довольно расплывчатую полосу. Вряд ли Ци Жун мог предположить, что единственный безоговорочно признаваемый сварливым советником из его талантов («стравливать всех вокруг меж собой и подстрекать ко всяким гадостям!») он когда-нибудь обернёт против обожаемого братца. Но что остаётся, если других способов выдернуть того из безразличной апатии, растормошить, побудить к действиям он не видит? Раз воззвать к разуму не получилось — значит, нужно давить на гордость, пока не добьётся желаемого отклика. Ци Жун редко чем-то увлекается, но уж если что втемяшилось — не отступит.       Он на своём опыте познал, что толпа — самое ведомое, пустоголовое… сильное, опасное, неудержимое стадо: нашёлся бы только предводитель, что направит эту тупую, необузданную мощь в нужное русло. Ему пришлось стать этим предводителем.       Он жёг храмы и рушил капища; попирал ногами алтари и плевал в лицо изваяниям. Идея с коленопреклонёнными статуями принадлежала не ему — но он охотно её подхватил, дивясь мстительной изобретательности озлобленного народа. Сам народ его, ясное дело, не заботил: толпа исправно служила инструментом для большей зрелищности, но каждый его богохульный жест был предназначен лишь для одного человека. Когда брат узнавал о новом святотатственном поступке, Ци Жун не сдерживал злорадного триумфа — и всякий раз жадно всматривался в его лицо, искал признаки нужной реакции, борясь с желанием встряхнуть его за плечи и закричать: «Ну же! Я же знаю, что ты гордый! Ты, мать твою, Наследный Принц, сраное четвёртое сокровище Сяньлэ, так сделай уже что-нибудь! Покажи, что с тобой так нельзя!»       Принц ничего показывать не хотел. Он упорно следовал пути сломленного неудачника.       Однажды Ци Жун было подумал, что достиг цели. Очередное полыхающее святилище — огонь, казалось, уже отпечатался у него на изнанке век — разгорячённые тупые бараны, по его указке свалившие с постамента и разбившие божественную статую… И он сам — растрёпанный, еле сумевший сбить с волос пламя от случайно прилетевших в лицо искр; шатающийся, как пьяный, то ли от дыма, то ли от оседающего горечью на языке ликования. В какой момент появился братец, он не заметил — глаз выхватил лишь метнувшуюся в горящий храм светлую фигуру и нетипично осмысленное для последних дней выражение лица: плотно сжатые губы, напряжённо сведённые брови. Ци Жун едва не завопил от радости: «Вот оно! Наконец-то!»       То, что взгляд Се Ляня был не гневным, а сосредоточенным, до него дошло, только когда тот вновь появился на пороге обители — волоча на спине перепуганного, по-видимому, забившегося в дальний угол при виде погромщиков недобитого служителя храма.       Ци Жун тогда чуть не лопнул от злости и разочарования. Ему до зубовного скрежета не хотелось верить в то, что Се Ляня он переоценил.       Принц не просто не ругался на него — он избрал позорную тактику безропотного игнорирования его действий; спрятался в своём белоснежном панцире, как улитка, делая вид, будто младшего брата для него больше попросту не существует.       Впоследствии, многажды прокручивая в голове эти эпизоды, он с досадой признавал: должно быть, он всё же сделал слишком мало, чтобы окончательно вывести Его праведное Высочество из себя.       Но и слишком много, чтобы братец не успел смертельно на него разобидеться.       Осознай он это раньше, вёл ли бы себя иначе в их последнюю встречу? Он затруднялся ответить. Но в тот момент, когда Се Лянь со своими верными шавками в один вечер заявился в нему в покои — уже привычно отчуждённо-равнодушный — ему такой исход даже в голову не приходил.       «В народе ходят слухи, что повстанцы планируют напасть на дворец, — сухо оповестил он брата. — Стража сегодня снялась с постов в полном составе. Мы уходим на юг. Если хочешь с нами — пара часов на сборы у тебя есть, выходим в ночь».       Конечно, никуда он не пошёл.       Разумеется, он устроил грандиозный скандал: высмеивал трусость и безволие принца, едко рассуждал, каково играть роль жалких побирушек, будучи самыми великородными людьми в государстве, и как вместо того, чтобы взять наконец власть в руки и показать, кто кого должен бояться, правящая династия выбирает крысиное бегство…       Се Лянь его прочувствованное выступление даже не дослушал. С отсутствующим выражением коснулся точки меж бровей, будто у него разболелась голова; устало обернулся к тронувшему его за рукав тихому приспешнику, обменялся с ним взглядами, будто продолжая прерванный ранее разговор, и молча кивнул.       «Я сразу сказал матушке, что ты давно сделал свой выбор, — резко перебил он Ци Жуна. — Передам ей, чтобы не беспокоилась о тебе».       И, не произнеся ни слова больше, вышел из покоев.       Юный князь от души хлопнул дверью ему вслед и, всё ещё плюясь от возмущения, упал на постель, заложив руки за голову. Он был уверен, что эта сцена — не более чем демонстрация: не могут же они в самом деле сбежать из родного дома, как последние бродяги? Даже если другого выхода, кроме побега, и вправду нет — они должны его в этом убедить, а не ставить перед фактом! Ничего, братец опомнится, поразмыслит над его словами, войдёт в разум и постучится к нему снова. Может, на этот раз не будет ломаться и наконец примет его помощь — давно пора. Нужно просто дать ему немножко времени на раздумья; Ци Жун любезно согласен подождать.       Он ждал, когда за ним придут, весь оставшийся вечер и половину ночи, пока незаметно не уснул. Наутро, едва продрав глаза, он отпер двери и узнал, что из императорской семьи во дворце остался он один.       Они в самом деле ушли без него.       В тот день он вновь закрылся в покоях и долго рыдал в одиночестве — кричать было уже не на кого.       Спустя три недели юнъаньские мятежники пробрались через никем не охраняемые ворота и подожгли дворцовую крышу.

***

      Ци Жун распахнул глаза, тупо уставившись в потолок.       «Может, боги просто не любят гэгэ...?»       В детстве он думал, что надменные небожители о нём попросту забыли. Никто из них не откликался на мольбы несчастного забитого ребёнка — даже если во вполне закономерной кончине папаши и были замешаны сверхъестественные силы, он скорее склонялся к влиянию собственных проклятий, чем божественной помощи. Тем сильнее он был счастлив, когда на Небеса вознёсся обожаемый брат — уж семья никогда не пропустит мимо ушей его молитв, никогда не бросит и не оставит.       Он ошибался. Оказывается, семьи у него всё это время не было.       Разве родные отказываются от своих, какие бы раздоры между ними ни случались? Он и сам ужасно злился на Се Ляня, презирал его за то, что тот сдался так рано — но ему и в голову не приходило от него отрекаться. Он даже от папаши не отрёкся, хоть и ненавидел того всей душой, желал смерти — уж было, за что!       Неужто для братца он совсем ничего не значил?       «Не ты ли утверждал, что всё в этом мире конечно?» — тихонько напомнил его голос.       — Я не знал, что это относится и к тебе, — вяло огрызнулся Ци Жун.       Он не был слеп: понимал, что место в жизни брата занимал далеко не первое. Он прощал Се Ляню и нравоучения, и прохладное отношение, и лёгкое высокомерие — ну, а кто бы не заносился, будучи прекрасным Наследным Принцем, невероятно талантливым, избранным, Воином, радующим богов? Сам Ци Жун бы вот — точно да. Добрый, ласковый, непогрешимый, идеальный — не бывают такими обычные люди! Он признавал его превосходство и цеплялся за брата, как за единственное светлое в этом равнодушном, несправедливом мире, ибо сам таким, как он, быть никогда бы не смог. И нет, вовсе не потому, что порченый, как дразнила его гадкая знатная детвора. Просто… ну, он не такой.       Да даже этот надоедливый голос в его голове, что до сих пор не даёт спокойно жить, зудит, как противный комар, появился из-за того, что маленький Жун-эр из раза в раз пытался представить заранее, что скажет принц на его поведение!       Позорное же низвержение смахнуло пелену очарования с глаз всех, кто так же, как и он, прежде бездумно восхищался Его Высочеством. Он поневоле задался вопросом: какое право имел братец так себя вести, если, как выяснилось, ничем от него самого по сути не отличался?       «Мы с тобой совсем разные», — нахмурившись, возразил воображаемый Се Лянь.       — Не настолько, как тебе кажется, — желчно откликнулся он.       Они похожи внешне, они родные по крови; оба гордые, упрямые, с желанием заявить о себе миру. Только вот одного мир слышать хотел, а другого — почему-то нет. Так была ли его вина в том, что держал он себя совершенно иначе, чем брат?       Его нарекли Сяоцзин — маленькое зеркало. Чьё?       «Был же в детстве хорошим ребёнком, что с ним стало? Воспитывали так же, как принца…» — не раз слышал он о себе после очередного, по мнению блюстителей пустой нравственности, неприглядного проступка.       Воспитывали-то их, может, и одинаково, да только вот относились совершенно по-разному! Он не глухой и не тупой, чем старше становился, тем явственней понимал, как его видят и чего ждут — ребёнок-приживалка, ошибка юности непутёвой сестры императрицы, обласканный ею из милости, прими с благодарностью подачку в виде княжеского титула, веди себя хорошо и… и как можно реже попадайся на глаза, будь добр, не напоминай о позорной странице в истории благородной семьи.       Ци Жун поморщился с отвращением.       Поначалу он наивно считал, что, если будет хорошим, его старания обязательно оценят. Он смотрел по сторонам, подражал окружающим, вёл себя примерно — они вздыхали с облегчением и принимали его поведение как само собой разумеющееся. Может, краем глаза и отмечали его послушание… но тут же забывали о нём, будто он — из жалости подобранная с улицы зверушка, по счастью оказавшаяся пригодной к дрессировке.       Как бы не так! Может, боги о нём и забыли, но людям он этого не позволит!       Он перестал сдерживаться... и его жизнь круто изменилась. Его детские капризы, скандалы и дерзкие выходки вряд ли дотягивали до того, чтобы назвать его последним негодяем, но не давали высокомерным снобам расслабиться — а ещё он наконец чувствовал себя живым человеком, а не бездушной статуэткой на полке, неудачной копией Его прекрасного Высочества. Тётушка, снедаемая чувством вины за сестру, никогда его не ругала, а на нотации пришлых наставников ему всегда было откровенно плевать. «Когда входит Сяоцзин-ван, в комнате словно становится сразу на три человека больше», — чопорно морщился советник, будто надеялся его этим пристыдить; Ци Жун же лишь ухмылялся. Он годы положил на то, чтобы стать наконец заметным.       «И что, тебя от этого начали больше любить?» — иронично поднял принц изящную бровь.       — Вы переставали делать вид, будто я — пустое место, — чуть заторможенно отозвался он.       Как видно, это всё-таки не помогло. При первой же возможности братец радостно вычеркнул его из своей жизни — как что-то постыдное, лишнее, неудобное… ненужное.       Ци Жун вновь зажмурил глаза, до крови закусив губу. Внутри царила странная, ясная пустота — будто кто-то, резко дунув, погасил вечно полыхающее пламя его эмоций, и теперь все старательно заталкиваемые в дальний угол сознания поганые мысли выползли наружу, с пугающей неумолимостью сменяя друг друга.       Не нужен, не нужен, не нужен.       Как-то раз мама, по обыкновению печально улыбаясь, сказала ему: «Никогда не притворяйся другим человеком ради того, чтобы тебя полюбили». Маленький Жун-эр, не вдумываясь, накрепко это запомнил; став постарше, он понял, что она, верно, вспоминала отца, задурившего ей голову в юности, пустившего всю жизнь под откос — и не хотела, чтобы сын пошёл по его стопам, испортил судьбу какой-нибудь девушке. Что бы она ни имела в виду, Ци Жун неукоснительно следовал её наказу и никогда не притворялся — говорил ровно то, что думал, и делал, что хотел.       Мама… могла ли она знать, что таким, какой он есть, её любимый сын никому не сдался? Понимала ли, что люди гораздо охотнее слушают тех, кто говорит им красиво упакованную ложь, а не правду — а из его уст она никогда не звучала красиво?       «…поэтому вокруг него все умирают?»       Папаша — туда ему и дорога, но мама… Мама, мамочка, матушка. Тёплая, родная, бесконечно любимая — от неё в голове остался лишь светлый образ, но Жун-эру хватало и его; единственный человек, в котором он никогда не усомнится, единственная, кто принимала его любым, любила всегда, без условий.       Почему даже она от него ушла?       Как он потом узнал, в тот год на династию Се покушались все кому ни лень: введение нового налога мало кого устроило, тем конкретным мерзавцам просто повезло попасть в новый набор стражи, затесавшись в дворцовую охрану. Сама по себе мама никого не интересовала, к государственным делам она отношения не имела ровным счётом никакого — просто, когда началась бойня, она закрыла собой императрицу, поймав вместо неё шальную стрелу.       Неужели… сестра была ей важнее, чем собственный сын? Она знала, что у него нет никого, кроме неё. И всё равно выбрала не его.       Не нужен.       Он никогда не жаловался на судьбу, но искренне не понимал, почему ему досталась именно такая. Оказывается, все эти годы он старательно не замечал ответа, что лежал на поверхности.       Может, боги просто не любят тебя?       Ци Жуну не нравилось отсутствие у него каких-либо чувств в этот момент. Ни грусти, ни обиды, ни злости — это пугало. Он сейчас предпочёл бы даже разрыдаться, лишь бы не ощущать эту мерзкую трезвую пустоту.       А если…       Он перевернулся на бок, впился зубами в собственное запястье. Подождал для верности, отнял руку ото рта, уставился на укус: кровавые лунки от клыков, вспухшая ярко-розовая кожа вокруг постепенно наливается синевой. Провёл пальцами по глазам — сухие.       Не больно. Сейчас не нужно себя уговаривать — ему в самом деле не больно.       Ци Жун всегда считал, что его безумная чувствительность, яркие вспышки эмоций, с которыми он не может совладать — его проклятие.       Гораздо хуже оказалось не чувствовать ничего.