Глава 4

      Хорошо, когда все заняты своим делом. Если каждый человек на своём месте и делает то, для чего был рождён и выкован, считал Ци Жун, в стране всё будет гладко и ровно. Не то что бы он был великим знатоком государственных дел, но и не надо быть министром, чтобы понимать: если слуги прислуживают, торговцы торгуют, земледельцы пашут, мастеровые практикуют своё ремесло, воины защищают, чиновники следят за порядком, а император — за чиновниками, проблемы в империи возникают только в том случае, если кто-то своим делом занимается недостаточно усердно — либо что-то ему мешает. Ци Жуну повезло: он происходил из счастливчиков, той тонкой прослойки общества, которая имела право заниматься не тем, чем нужда заставит, а тем, к чему ляжет душа. Или хоть всю жизнь провести в праздности — чем он упоённо и беззастенчиво пользовался, считая это справедливой платой Небес за все неудачи и горести, что ему были ниспосланы. До недавних времён он бы и не вздумал на это жаловаться, но…       Этот славный механизм работает исправно, пока не происходит какой-нибудь кавардак — вот как переворот и смена династии, к примеру. Система встаёт с ног на голову, рабы оборачиваются господами, бывшие честные крестьяне и ремесленники превращаются в грабителей, а прежние властители становятся гонимы и презираемы. И встаёт перед низверженной с пьедестала знатью неприятная задачка: куда приткнуться в рушащемся, сумасшедшем, совершенно неустойчивом мире, если не обучен никакому мастерству? Слуга усядется на троне и будет с наслаждением примерять роль правителя, покуда власть не приберёт к рукам кто-то посмышлёней, земледелец погуляет, помыкается на большой дороге и вернётся пахать и сеять, купец всегда найдёт, что кому повыгодней продать, кузнец сменит боевой топор на привычный молот... А что делать беглому аристократу, раз уж вернуть былое величие не представляется возможным?       Можно попытаться овладеть любым из перечисленных ремёсел и жить честным человеком, позабыв о прежнем беззаботном существовании. Можно попробовать опять встать над законом, только теперь подавшись в разбойники, сколотить себе состояние на крови… если не пришибут в первый же день на преступном пути. Надёжно, но трудно или стремительно, но опасно — страшно, дико, несправедливо, а куда деваться? Не кончать же с собой, как некоторые пафосные изнеженные глупцы, возомнившие случившееся крахом Поднебесной. Туда им и дорога — трепетные и избалованные, неспособные дождаться лучших времён, не усвоившие простую, как цянь, сто сорок раз доказанную истину: всё проходит, пройдёт и это. И зудит, нашёптывает, притворно-сочувственно скалится тот противный голосок в голове, что так часто надевает лицо брата, заставляя против воли прислушаться: «Да, никто не поможет, никому ты не нужен — зато никто тебе и не указ. Выбирай, уже-не-очень-драгоценный князь, что нравится: хочешь — светлая, хочешь — тёмная дорожка, каждая по-своему нехороша, но что тебе остаётся?»       Если Ци Жуна заставляют выбирать между большим и меньшим злом — он шлёт к чертям собачьим оба, и в первую очередь того, кто перед ним этот выбор ставит.       Прыжок, оттолкнуться от земли, уцепиться, с усилием подтянуться — кто ж знал, что братец не потехи ради тренировался дни напролёт в своём монастыре! — забросить ногу, вторую, дальше легче. Проползти от ствола по одной ветке, затем перелезть на другую, покрепче — смотри-ка, у него уже есть любимый маршрут. Ветви скрипят, кора обдирается и пачкает одежду, маска гадко трётся о кожу, сужает зрение, ощущается на лице неприятно, чужеродно — но Ци Жун и не думает её выбрасывать, напротив, радуется своей предосторожности. Потолкавшись среди остатков простых горожан, паскудных юнъаньских повстанцев, мародёров, грабителей и прочего сброда, он наслушался многого — и ничего лестного о беглой династии Се. На демонический оскал реагировали по-разному: молча шарахались, бранились сгоряча (получая в ответ красноречивый жест, и их счастье, что под маской не видно самодовольной ухмылки), а порой и хватались за сердце, если ряженый неудачно выворачивал на них прямо из-за угла. Но то были редкие случаи, в большинстве своём, как князь и ожидал, его лицедейство народ не трогало — лишь заставляло поскорее отступать подальше, как от любого предположительно заражённого поветрием. Страшно представить, какой приём его ожидал бы, покажи он лицо — чистое, свежее, даже красивое… так похожее на лик их ненавистного божества.       Привстать на ветке на полусогнутых, шлёпнуть ладони на опору, всмотреться в сумеречный полумрак оконного проёма. Перенести вес на руки, оглядеться на всякий случай, пружинисто оттолкнуться ногами от ветви, подбросив тело вверх, осторожно влезть в комнату. Когда покидаешь дом таким путём, приходится долго примериваться к слишком низко растущей ветке, чтобы не кувыркнуться из окошка прямо на землю, а вот забираться обратно намного легче. Поначалу он, красуясь, легко перемахивал через подоконник не глядя — пока однажды Цин-эр не взбрело в голову его разыграть, заранее затаившись под окном и внезапно выскочив словно из ниоткуда при его появлении. Девочка тогда получила щедрую порцию обычно тщательно сдерживаемого «юнъаньского наречия» и строгий запрет находиться в «прихожей» в отсутствие старшего. Хихикала, конечно, абсолютно бесстыже, но наказ с тех пор соблюдала: либо не встречала вовсе, либо послушно маячила за порогом. В этот раз её не видно — может, усердно рисует заготовки талисманов, или роется в остатках чужой одежды в поисках подходящей, избавляя их обоих от мороки со стиркой, или бесцельно бродит по пустому дому… чем она там ещё занимается, когда он уходит? Неважно, надо её позвать. День вышел не самым удачным, но нечто очень им нужное урвать удалось — даже, считай, честным путём, не украсть, а выменять… на прихваченную из чужого особняка драгоценность, ну да кого это сейчас волнует?       Карта. Действительная, рабочая, с бесценными обозначениями мест частых разбойничьих засад и гнездования нечисти. Незаменимая вещь по нынешним временам — должно быть, купец составлял её сам, и вряд ли собирался делиться сведениями. Вот только углядевшему это богатство через его плечо бесцеремонному юноше с ликом демона, и, по всей видимости, исключительно роскошному ожерелью в его руках противиться долго не смог, посему согласился изготовить копию. Наверное, на деле побрякушка стоила десятка таких карт, и надо было меняться на что-то попроще, но Ци Жун слишком обрадовался тому, что торгаш вообще согласился принять плату украшением — благодаря полчищам мародёров подобные вещи в полуразорённой столице теперь ценились невысоко. Люди признавали еду, оружие, предметы первой необходимости… и деньги — в уцелевших частях страны и соседних государствах монеты и слитки были в ходу, значит, могли помочь в дороге и обустройстве хозяйства на новом месте. Оставаться в проклятом городе никто не желал.       Ци Жун легонько провёл пальцем по краешкам амулетов, обрамлявшим оконный проём. Смежив веки, полюбовался на слабое свечение, удовлетворённо улыбнулся. По улицам безнаказанно шныряли тёмные сущности, наглея с каждым днём — того и гляди, за пазуху влезут, а уж с наступлением темноты покидать дом стало настоящим самоубийством. Раз при таком разгулье нечисти ни одна тварь ещё не сунулась в их убежище, талисманы работают как положено. Одна досада — слишком быстро изнашиваются и теряют волшебную силу, приходится каждые пару дней подновлять. Что поделать, он всё же не какой-нибудь матёрый чародей.       Да где её носит, в конце концов?       — Сяо ятоу, тебе духи сломали ноги? Иди сюда, говорю!       Тихое шуршание, скрип половиц. Князь наконец сдёрнул порядком опостылевшую маску — верёвочка хлипкая, почти перетёрлась, надо бы заменить при случае — размашистым шагом пересёк комнату и уже в коридоре столкнулся с маленькой фигуркой, зябко кутавшейся в одеяльце чудного цвета морских волн. Заспанные глазищи и след от подушки на здоровой щеке вопросов о причине задержки не оставляли.       — Умом тронулась? Ночью спать надо, — недоумённо поморщился Ци Жун и тут же торопливо махнул рукой. — Пойдём, ты сейчас пригодишься.       Личико, поначалу озарённое робкой улыбкой, поскучнело, девочка зевнула в рукав:       — Цин-эр уже почистила овощи и подготовила две дюжины новых амулетов, как она может быть ещё полезна гэгэ?..       Ци Жун закатил глаза, уловив знакомые жалобные нотки.       — Только ныть не начинай, — небрежно бросил он через плечо.       — Я не ною! — тут же вспыхнула, выпрямляясь, плетущаяся следом девчушка. По правде сказать, Цин-Цин в самом деле почти не канючила — связываясь с ребёнком, он ожидал бóльшей мороки — просто слишком смешно злилась, чтобы упустить возможность её подначить.       Ага, вот и импровизированный кабинет. Ци Жун нетерпеливо сдвинул в сторону разложенные на столе для просушки листки с влажно поблёскивающими чернилами, опёрся коленом на топчан и, склонившись, расстелил свежеприобретённое сокровище. Цин-эр, потирая глаза кулачками, пристроилась рядом и подвернула под себя ногу.       — Показывай, где твоя деревня, — велел он, пришлёпывая тушечницей угол норовящего свернуться манускрипта.       Девочка послушно вытянула шею и надолго вперилась взглядом в листок.       Он подождал.       Цин-эр задумчиво рассматривала схематичный рисунок. Проследив за её блуждающим взглядом, Ци Жун заподозрил неладное.       — Ты вообще умеешь пользоваться картой? — н-да, вовремя спохватился.       — Конечно, — безмятежно кивнула девочка. — А где на ней мы?       Ци Жун насторожился пуще прежнего.       — Вот тут, — он ткнул в солидный кружок сверху: обломанный ноготь неприятно скрипнул по бумаге. — В столице.       — Ага, — глубокомысленно изрекла девчушка, пробежалась по листку глазками ещё разок и смело указала куда-то в нижний угол. — Получается, тётя живёт здесь.       Ци Жун недоверчиво перевёл взгляд на крохотный кружок. Прищурился, чуть наклонил голову. Посмотрел на Цин-эр, на точку на карте, снова на девочку.       — Южная провинция, так? — на всякий случай переспросил, припоминая её же обмолвки.       — Ну да, — убеждённо подтвердила Цин-эр.       — Ну да, — передразнил её Ци Жун, поворачивая карту. — Только это не юг.       Изначально он уложил свиток так, что наверху оказался запад — хотя правильнее было расположить его кверху севером. В итоге вместо южного региона девчонка попала чётко в восточный, едва ли не угодив в поганую Юнъань. Да, горе-картограф тоже хорош, не подписал на своей мазне стороны света, но ведь и так несложно догадаться! На кружке, изображающем столицу, обозначены главные ворота, а вход в город всегда с юга. Или это не настолько общеизвестное знание, как ему думалось?       — Правда? — ничуть не смутилась Цин-эр и ткнула пальчиком в другое место. — Значит, здесь.       — Это тоже, — скептически сообщил ей Ци Жун, начиная закипать. — Ты издеваешься?       Даже если она не в ладах с компасом, все поселения на карте подписаны! И неграмотностью уже не оправдаешь, с иероглифами девчонка дружит куда как лучше него самого. Что за чепуха?       Ци Жун замер на полувдохе, осенённый нехорошей догадкой.       — Как называется деревенька, где живёт твоя тётка? — обманчиво-мягко поинтересовался он у по-прежнему невозмутимой, будто застывшей малышки.       Взгляд Цин-Цин заметался было по карте, выхватывая подходящую подпись, но Ци Жун проворно выдернул свиток у неё из-под носа и демонстративно свернул в тугой рулончик.       — Чтобы не мешала вспоминать, — любезно пояснил он, расплываясь в коварной ухмылке.       У девчушки задрожали кончики пальцев. Личико оставалось спокойным.       — Ну так что? — не дав и минуты на раздумья, усилил давление Ци Жун.       Всё, дожал. Цин-эр резко вдохнула через нос — кажется, впервые за несколько минут. По маске уверенности наконец зазмеились почти что видимые глазу трещины. Она спрятала лицо в ладошках и медленно сползла под стол.       — Я не знаю, — донёсся снизу приглушённый ответ.       — Дурища бестолковая! — вынес безжалостный вердикт Ци Жун и с досадой треснул ладонью по столу — бумажные амулетики затрепетали от порыва ветра. Девочка ойкнула. — Гуи твои родители, послал тебя мир духов на мою голову! Зачем врала?!       Вот и что теперь делать? Только успел обрадоваться, что хоть что-то прояснится, ан нет, почти готовый план — плевок в пустоту!       — Цин-эр думала, что поймёт, взглянув на карту, — виновато пробубнила девчонка, не покидая укрытия.       —  Думала она, как же! Чушь не неси, думают головой, а ты в свою только ешь, — продолжал сердито браниться Ци Жун.       Само собой, он имел полное право негодовать! Раз неизвестно, куда они держат путь — непонятно, сколько серебра брать в дорогу. Помнится, в тот период, когда он только научился как следует читать и на радостях судорожно глотал все подвернувшиеся под руку трактаты один за другим, ему попалось традиционно нудное, но неожиданно богатое на дельные мысли сочинение. Древний полководец поучал недальновидных потомков: перед тем, как отправляться в поход, необходимо посчитать расходы на содержание армии при прохождении тысячи ли. Приводил он при этом, правда, заоблачные цифры, для них абсолютно бесполезные — их всего двое, а не многотысячное войско, но мысль-то толковая! Без заблаговременных расчётов велика вероятность в середине пути очутиться на обочине без монетки в кармане, и ничего не останется, кроме как помереть с голоду или побираться по близлежащим деревням, словно нищие бродяги. А что теперь? Ему и без того непросто: попробуй отыщи в стремительно пустеющем городе столь чокнутых торгашей, до того алчных и ненасытных, что согласятся выкупить его драгоценный улов. Подобных Ци Жуну умников с золотишком и без того хватало, а самое, как оказалось, хлебное время для сбыта — сразу после разгрома дворца — они упустили. Но что делать, если продажа присвоенных украшений и, считай, бесхозной золотой утвари — единственный разумный путь заработать? Не такой безнадёжный, как честный, и совершенно бескровный, в отличие от откровенно преступного. Марать руки самому Ци Жуну, несмотря на его обычные громкие слова, не особенно хотелось — он подозревал, что наблюдать из любопытства за публичной казнью с высокой трибуны совсем не то же самое, что самолично вскрывать глотки холодным металлом. Вот поколотить кого-то — это запросто, и то с оглядкой: неприкосновенность особы царской крови больше не защитит от желающих дать сдачи. А оружие и боевые искусства его вовсе не прельщали, в отличие от прямо-таки фанатично хватающегося при любой возможности за меч братца…       Нет, ну на что она вообще надеялась?! А если бы он взял и поверил, привёл неизвестно куда, бросил в незнакомой деревне? Положим, это были бы уже не его заботы... но как же выводит из себя подобная беспечная тупость!       Князь свистяще выдохнул сквозь зубы.       — А ну вылезай оттуда, — стукнув по деревянной столешнице, безапелляционно скомандовал он.       Под столом опасливо засопели.       — Выходи, не то хуже будет, — мрачно пригрозил Ци Жун.       Задумчивая тишина. Он бы тоже поразмыслил на её месте — хуже, чем сейчас, может, и не станет, а вот если вылезет, точно не поздоровится.       — Неужели считаешь, будто я тебя там не достану? — вкрадчиво прибегнул он к козырю, в глубине души уже веселясь вовсю. Знать бы раньше, что дети — забавнейшие из существ, ни в каких лицедеях нужды бы не было.       Внизу тихонько завозились — аргумент был сочтён резонным. Из-под столешницы, едва не треснувшись затылком, показалась встрёпанная головка. Ци Жун, не предпринимая попыток помочь, наблюдал со злорадным удовольствием, как девочка с предельным, какое вообще возможно в подобной ситуации, достоинством выбирается наружу, вытягивается в струнку — лишь ярко полыхающие щёки напоминают о конфузе. Порез на правой, к слову, давно не кровил и взамен покрылся противно зудящей корочкой: Ци Жун не раз уже беспощадно хлопал девчонку по рукам за попытки почесать струп. Сам он любил сдирать такие корочки, если вдруг случалось пораниться, но девушке уродовать себя не стоит — раз уж взрослая Цин-эр будет щеголять со шрамом на лице, пусть тот хотя бы будет аккуратным.       Вдоволь налюбовавшись чем-то средним между должной сдержанностью и искренним раскаянием на личике напротив, Ци Жун уселся на топчан и закинул ногу на ногу.       — Гэгэ злится на Цин-эр? — не выдержала зловещего молчания девчушка.       — Нет, он в восторге! — съязвил князь, вновь разворачивая свиток. — Как раз мечтал снова когда-нибудь сыграть в «охоту на тигра», стало быть, самое время. Фонариков у нас нет, поэтому загадку слушай так: что сделает рассудительный и справедливый гэгэ с непослушной сяо ятоу, которая только и делает, что мешается и врёт, а сдать её родичам не получится, ибо та не знает, где они живут?       Девочка молча кусала губу, опустив зелёные глазищи.       — Не знаешь? Тогда я подскажу. Брошу здесь и уеду куда подальше, — мстительно припечатал Ци Жун.       — Прости меня, — тихонько проронила Цин-эр.       — Ха! — он пренебрежительно передёрнул плечами и отвернулся. Слова-пустышки, произнеся которые, провинившиеся считают, будто снимают с себя все грехи. Прощают боги, им заняться больше нечем, а в мире людей о тебе говорят поступки, считал Ци Жун.       Он раздражённо побарабанил пальцами по столу. Ругаться отчего-то больше не тянуло — выдохся, что ли? Девочка напряжённо вцепилась в собственные рукава, поскрёбывая ноготками по вышивке.       — Ты бывала у тётки хоть раз? Может, запомнила что-то по дороге? — без особой надежды осведомился Ци Жун.       Цин-эр честно призадумалась.       — Там речка рядом, — наконец сообщила она.       — Речка, — фыркнул князь. Заезжать в каждое селение на юге, расположенное у реки? Да он не удержится и притопит девчонку в какой-нибудь.       — Прежде, чем мы приехали к тёте, матушка приказала завернуть на ярмарку, — вдруг припомнила она. — Большой-большой рынок, чего там только не было. Сань-цзе нам серёжки выпросила, с сердоликом…       — Большой, говоришь? — перебил он, навострив уши.       — Очень, — кивнула Цин-эр, — навроде столичного. И до деревни от него недалеко, пара часов на повозке.       — Речка и рынок, значит. Уже хоть что-то, — немного воспрял духом Ци Жун. Уж стратегически важную для торговли точку купчишка должен был обозначить. Два часа езды — это сколько в ли?       Он склонился над картой, не забывая всем видом демонстрировать, какое великое одолжение он совершает, и недовольно разоряясь себе под нос: «Ни бину сама не может, даже в карте разобраться. А бедному гэгэ, значит, ищи теперь грёбаный базар, ищи проклятущую деревню, спасибо, если тётку искать не придётся…». Цин-эр, приободрившись, почти вприпрыжку обогнула стол, пристроилась рядом — необъяснимым образом девчонка чувствовала момент, когда буря уже миновала — и дёрнула за кончик ленты на его уже порядком лохматой косице.       На этот счёт у них установилось молчаливое соглашение. Каждый приводит себя в порядок сам, как может (насколько в принципе способны себя обслужить изнеженные роскошью младшие детки, которым прежде после любого чиха нос подтирали слуги). Но волосы — слишком капризная материя, чтобы иной раз справиться без сторонней помощи. Ничего замысловатее своей простой слабой косы Ци Жун сплести не мог — и его это вполне устраивало, только вот обгоревшая чёлка нервировала, ни в какую не желая заправляться в причёску. Он подумывал, не отмахнуть ли упрямые пряди ещё короче, но цирюльник из него не ахти какой, не ножом на кухне же их обрезать? Нет уж, пусть отрастают. У Цин-эр сноровки было побольше, но и локоны другого типа: тяжёлые и блестящие, из таких на себе что-то соорудить трудновато, быстрее устанут худые ручонки. К тому же, в бронзовом зеркале таких тонкостей, как вероломные колтуны и упорно выбивающиеся прядки, не рассмотришь толком. Поэтому Ци Жун, хоть морщился и шипел, но не возражал, когда тонкие пальчики принимались дёргать и распутывать крепкие хитросплетения узелков. Он всё-таки, пусть теперь непризнанный, но князь, а не чучело. И Цин-Цин не крысёныш трущобный, ему с ней ещё в людях показываться, лучше её хоть изредка расчёсывать — с него не убудет.       — У гэгэ не найдётся шпильки? — на пробу закручивая ему что-то на затылке, поинтересовалась малышка. Строптивая чёлка уже висела, укрощённая, мелкими затейливыми косицами у лица.       — Не надо в меня ничего втыкать! — встрепенулся Ци Жун и мотнул головой. Подобные финтифлюшки у него никогда не вызывали доверия — поскользнёшься неудачно, и эта штуковина пронзит тебе череп.       — Хорошо, хорошо! — поспешно согласилась Цин-эр. Переплетённая коса выскользнула у девочки из рук и мягко стукнула по спине. — Я не для гэгэ спрашиваю, для себя.       — А не рановато? — отозвался он, напряжённо всматриваясь в карту. Пару похожих на нужное им поселений вроде нашёл, но названий не разобрать — вредные чёрточки по обыкновению скакали перед глазами. И что из этого, интересно, рынок: маленькое круглое или обведённое угловатое?       — Я подумала… Гэгэ мог бы заговорить её, как талисман. Цин-эр будет носить её не в волосах, просто при себе.       Разумное зерно в её словах действительно было — заклинания хорошо ложились на украшения, особенно из дерева или драгоценного металла, и чары те держали дольше бумаги.       — Что я тебе, жених, шпильки дарить? — нетерпеливо отмахнулся Ци Жун. — Покопайся в местных шкатулках, может, отыщешь, если осталось что-то.       Девочка с небольшой задержкой кивнула, затягивая ленту на конце косы. Потянулась за слетевшими со столешницы листочками, проверила пальчиком, высохла ли тушь, сложила в аккуратные стопочки — он уже привычным образом отмечал её действия краем глаза. Цин-Цин была не из тех детей, что норовят убиться любым доступным способом, но осечки по неаккуратности никто не отменял.       — То, что говорил гэгэ, правда? — вдруг нарушила уютную тишину она.       — А? — не понял Ци Жун, отрываясь от свитка. — Ты о чём?       — О моём женихе, — напряжённо проговорила Цин-эр, не поднимая глаз.  — Что он жестокий и злой. Что никогда меня не полюбит.       Он уставился на девочку с искренним удивлением. Неужели никак не выбросит из головы?       Его подмывало злорадно ответить «да». Наверное, так и стоило поступить, но Ци Жун не привык врать в ответ на прямой вопрос.       — Нет, откуда мне знать? — с лёгким раздражением развёл он руками. — Скорее всего, твоему суженому ещё и до смотрин далеко, такой же мелкий дурачок, как ты. Понятия не имею, что из него вырастет.       — Нет, он взрослый, — неожиданно возразила Цин-эр. — Как эр-цзе.       Ци Жун недоумённо нахмурился. По рассказам малявки, её второй сестрице было лет восемнадцать. Что за ерунда?       — Если такой взрослый, почему на тебе вздумал жениться? Выбрал бы кого-то из твоих сестёр. Средние ведь не были сговорены?       — Он выбрал меня, — приосанилась девчонка, гордо сверкнув глазками. — Матушка тоже предлагала эр-цзе занять моё место, но она отказалась.       — Чего так? Она ж его видела, сама говорила, красивый, — уже теряя интерес к разговору, больше для порядка полюбопытствовал он. Демоны их разберут, эти брачные интриги и женишков со странными наклонностями.       — Не знаю, — Цин-эр пожала плечиками. — Вроде, как раз потому, что видела. Сказала, нам, может, удастся поладить и жить долго и счастливо, а вот она сама или сань-цзе с ним точно подерутся.       Ци Жун едва не поперхнулся воздухом и откровенно расхохотался, запрокинув голову. Да уж, уберегли Небеса незадачливого супружника от бурной семейной жизни!       — А что, сестрицы так любят распускать руки? — отсмеявшись, с живым интересом уточнил он.       — Не любят, но могут, — с притворной серьёзностью вздохнула малышка, изо всех сил сдерживаясь, чтобы тоже не захихикать.       Ци Жун покачал головой, всё ещё веселясь. М-да, средних дочерей строгое воспитание явно не сломило. Что ж там за жених, с которым подраться хочется? Может, и хорошо, что Цин-Цин уедет от него куда подальше.       К слову… Он вновь глянул на карту и уверенно ткнул в самое, по его мнению, подходящее по ориентирам поселение:       — Взгляни-ка, не оно, случаем?       Цин-эр с любопытством присмотрелась.       — Я не помню, но очень похоже, — она склонила головку набок. — Речка так точно та.       — Вот и славно, — он отбросил надоевший свиток и с наслаждением хрустнул затёкшей шеей. Девчонка тоже живенько вскочила и навострилась было сбежать, но Ци Жун ловко поймал её за кончик чего-то, на косу похожего уже очень отдалённо.       — Ай!       — Куда собралась? — насмешливо цыкнул он, усаживая насупившееся дитя обратно. — Твоя очередь терпеть.       За окнами стремительно смеркалось. Ци Жун неплохо видел в темноте, но всё равно нет-нет, да и пропускал колтун, обнаруживая подлеца, лишь когда увязал в нём гребнем намертво: приходилось со сдержанной руганью вытягивать пальцами из узла по прядке наощупь. Цин-эр сжималась и болезненно попискивала, но, к её чести, всякий раз безропотно досиживала экзекуцию.       — Зачем тебе заговорённая шпилька? — вспомнил он странную просьбу и заново погрузил зубцы в уже распутанный локон, гладкий и скользкий.       — Гэгэ отнял мой кинжал, — оскорблённо надулась девчонка, вновь припомнив былую обиду.       — Конечно, отнял, ты его на себе носила, бестолочь! — справедливо возмутился Ци Жун. У него пару дней назад аж челюсть отвисла, когда машинально наклонился поднять вывалившийся у Цин-Цин из одежд — даже знать не хотел, из рукава или из-за пазухи! — предмет, и только собрался традиционно пройтись по кое-чьей косорукости, как разглядел, что у неё выпало. — Напоролась бы во сне, пикнуть не успела! Да и на кой он тебе, ты ж из дома не выходишь?       — Это подарок цзецзе! Он защищает от проклятия!       — Не выдумывай, ни от чего он не защищает, если махаться им не умеешь, — поморщился он, раздирая очередной спутанный клок: девчушка страдальчески заскулила. Это было правдой — впервые выслушав от неё эту байку, он сразу взглянул на стилет особым зрением и никакого мерцания ци, присущего оберегу или духовному оружию, не заметил. Кинжал как кинжал, может, дорогой и на диво острый, но не более того.       — Он спас меня от поветрия ликов, — с непонятной настойчивостью повторила Цин-эр и непреклонно тряхнула головой.       — А ну не вертись! — вполсилы, но от души треснул её деревянным гребешком по затылку Ци Жун. Девочка ойкнула и послушно замерла.       Пропуская текучие чёрные локоны сквозь зубья, он поневоле призадумался. А ведь правда, с чего Цин-Цин оказалась единственной выжившей из своей многочисленной семьи? Поветрие крайне заразно, но её отчего-то обошло стороной. Простое хрустальное везение, счастливая случайность? Сомнительная милость равнодушных богов? Или что-то было в ней самой, чего страшится проклятье? Точно ведь не в бесполезном клинке дело, в этом он мог поклясться. Что отличало малышку от её сестёр, кроме глупой одержимости загадочным женихом?       Жених…  А ведь если бы он сам тогда, три года назад, выбрал невесту не наугад, у него сейчас могла бы быть жена. Возможно, уже и дети — пусть не такие взрослые и забавные, как Цин-эр, зато свои. Какова была бы его жизнь при таком раскладе? Ладно, восстание и война всё равно бы случились, значит, рано или поздно он оказался бы в той же самой точке — только вот не один.       Однозначно, сбежать из горящего дворца в этом случае не получилось бы так просто, как вышло у него. Когда за спиной семья, толком не посоображаешь, будешь постоянно оглядываться через плечо в страхе кого-то потерять, и хорошо, если, отвлёкшись в очередной раз, сам не лишишься головы.       С другой стороны… может, умирать не так страшно, зная, что после тебя кто-то останется?       Ци Жун сердито фыркнул и особенно туго стянул пряди между собой. Что за бредовые скорбные мысли? Нет, ему определённо нельзя находиться в тишине, сразу какая-то околесица в голову лезет. Никто ему не нужен, ибо помирать он вовсе не собирается, не дождутся. А то, что ему страшно… что ж, ничто не вечно, всё проходит. Страх тоже пройдёт.       Страшно… Страшно?       — Ты не ответила на вопрос. Тёмных тварей не пропустят в дом амулеты, для чего тебе кинжал и шпилька?       — Гэгэ сам говорил, что наши талисманы недолговечны.       — Мы меняем их на новые чуть ли не каждый день. Так зачем? — напирал он, уже отточенным движением перехватывая лентой первую косу.       Цин-эр поёжилась, явно не желая отвечать. Но молчать, рискуя снова отхватить гребешком, не осмелилась и тихо проговорила:       — Гэгэ с каждым разом нет всё дольше. Цин-эр порой кажется, что… — запнулась и умолкла, не решаясь закончить.       Что однажды он не вернётся.       Твою мать. Так и думал.       — Ты поэтому спишь посреди дня? — сообразил он наконец. — Время коротаешь?       Она чуть опустила голову.       — Ну и вздор, — отрезал Ци Жун как можно уверенней. — Гэгэ ещё тебя ни разу не обманул, если обещает вернуться — возвращается.       Девочка механически кивнула, не возражая. Не верит. Вот гадство.       Она тоже боится до дрожи, вот и сходит с ума, выдумывая всякую чушь. Сказочный жених, оружие в складках одежды, обереги на чёрный день… Целыми днями одна в пустом доме, ещё немного — и он получит тронутого рассудком ребёнка.       И впрямь, что ли, зачаровать ей шпильку? Так не уверен, что найдёт — сам добросовестно выгребал все найденные в доме драгоценности, чтобы позже толкнуть хоть за бесценок. Надо бы отвлечь, но как? Что его самого утешало в детстве?       Ци Жун в задумчивости доплёл девчушке вторую косу, перекинул собственную на другое плечо, отодвинул натирающий высокий ворот, остервенело поскрёб шею… замер, зацепившись кончиками пальцев.       Кое-что у него есть.       Ци Жун носил фамилию матери, так что цвета цин, традиционные для их рода, окружали его с самого переезда во дворец — в одежде, в убранстве комнаты, в семейном паланкине, в праздничных фонариках… в украшениях. Фамильный комплект, подаренный ему матушкой на шестой, но первый по-настоящему счастливый день рождения — нефрит, изумруды, золото — был, вообще-то, детским, и носить его полагалось не дольше трёх-четырёх лет, но после смерти мамы Жун-эр наотрез, вплоть до истерик, отказывался с ним расставаться. Благо, с возрастом оказалось, что шея у него аристократично тонкая, и его нефритовое колье с золотыми вставками со временем все просто стали называть драгоценным обручем — сидело-то оно теперь тесновато для обычного ожерелья, хоть надевалось всё ещё без проблем. А вот золотой браслет с крупным ромбовидным самоцветом перестал налезать на запястье довольно скоро, так что от его ношения пришлось с сожалением отказаться — таскать побрякушку с собой Ци Жун из упрямства не перестал, хотя так сильно, как к ожерелью, к ней не привязался. Просто безделушка из детства, старая привычка, напоминание… можно сказать, талисман.       Князь рассеянно перекатил браслетик в кармане. Так ли он ему нужен? В конце концов, обруч всё ещё на нём, пусть теперь его приходится скрывать за воротниками или другими тряпками. А вот идущее ему в пару украшение при таком хранении немудрено и потерять — он больше не во дворце, а город полнится ворами.       Ци Жун выудил из кармашка браслет, придирчиво осмотрел. Поднёс к губам, прошептал стандартный заговор, прищурился — ну, что-то да светится.       — Дай руку, — решительно велел он, сам дёрнул за худенькое запястье и небрежно напялил на него украшение. Налезло, даже с запасом — ну и славно. — Понятия не имею, насколько он хорош как оберег, но потерять не вздумай. Как доедем до твоей родни, заберу обратно, ясно?       — Хорошо, — Цин-эр ошеломлённо моргнула, заворожённо рассматривая браслет — смотри-ка, оживилась, глазки заблестели, такие же изумрудные, как камешек на подарке. Ци Жун ухмыльнулся, довольный собой: как, оказывается, просто успокоить девчонку — за красивой вещью он, по её убеждению, обязан будет вернуться хоть из мира духов.       — Почти совсем стемнело, — он оглянулся. — Ляжешь обратно, или уже не уснёшь?       — А гэгэ расскажет сказку? — деланно-невинно хлопнула глазищами Цин-Цин.       Ну, начинается.       — Отстань, — отмахнулся от враз повеселевшей хитрюги Ци Жун, — я не знаю никаких сказок.       — Гэгэ притворяется, все взрослые знают сказки!       Он ехидно показал надоеде язык:       — А с чего ты взяла, будто я взрослый?       Цин-эр смерила его очень выразительным взглядом. Мимика у девчонки была что надо, Ци Жун живо вспомнил, с кем разговаривает — м-да, ему всего-то девятнадцать, но хорошо, если для такой малявки это ещё взрослый, а не старый. А он решил было поначалу, что Цин-Цин, напротив, какая-то замороженная — ан нет, просто свежая ранка на лице первое время саднила, мешала строить гримаски.       Интересно, он когда-нибудь будет чувствовать себя по-настоящему взрослым?       — Ладно, для тебя вспомню самую страшную сказку, — кровожадно осклабился он.       Цин-эр, бессовестная, согласно хихикнула, не особо впечатлившись, и обрадованно ускользнула в облюбованные ей спальные покои. Ци Жун, со вкусом потянувшись, поднялся из-за стола следом — ему определённо будет, чем гордиться, если в нынешнем их положении он и впрямь ещё сумеет чем-то её напугать.