Глава 1

      Он задыхался. Не хватало воздуха — не потому, что его не было, а потому, что нечем было его вдыхать. Холодная, густая мгла обволакивала со всех сторон, не оставляя щелей для жизни. Это был не просто мрак, а полное, всепоглощающее ничто. Он барахтался в нём, как утопающий в смоле, пытаясь поймать хоть мысль, хоть воспоминание. Кто он? Где он? Вопросы повисали в пустоте, не находя отклика.       Чувств почти не оставалось — лишь одно: леденящая пустота, пронизывающая до самой сердцевины. Будто его душу вынули и заменили осколком антарктического льда. Он не ощущал своего тела — оно было чужим, окаменевшим саркофагом, в котором тлела искра его сознания. И тишина... Эта тишина сводила с ума. В ней не было ни биения сердца, ни шума крови в ушах — только звенящая, абсолютная немая глухота, натянутая, как струна, готовая лопнуть. Почему? Это «почему» било в виски пульсирующей болью, единственной точкой отсчета в этом забвении.       Отчаяние накатывало волнами — липкое, удушающее, парализующее. Он терял границы себя, растворяясь в этом небытии. Мир был ненастоящим, кошмарным полотном, лишенным красок, звуков и смысла. Ему казалось, что так будет всегда. Он уже почти смирился с вечной холодной тьмой.       Но вдруг — жар.       Сначала — лишь смутное, далёкое присутствие где-то на границе восприятия. Потом оно нарастало, наполняя пустоту. Тепло. Не просто тепло, а живое, дышащее, мягкое. Оно не обжигало, а обволакивало, как шерстяное одеяло в стужу. Мрак начал отступать, не растворяясь, а словно сгорая по краям, уступая место свету. Перед его мысленным взором затанцевали язычки пламени — не грубые костры, а хрупкие, почти невесомые сполохи. Они выписывали в воздухе замысловатые узоры: то кружевные паутинки из золота, то спирали ленивого дыма, то переливчатые сияния, похожие на крылья феникса. Он, заворожённый, следил за этим танцем, и с каждым новым витком огня ледяной ком в его груди таял. Паника отступала, сменяясь ошеломлённым спокойствием.       И тогда он — вдохнул. Впервые.       Жар вошёл в лёгкие не воздухом, а самой сутью света. Ощущение было неземным, пьянящим — словно он проглотил крошечное, ласковое солнце. Тепло разлилось изнутри, растекаясь по невидимым жилам, оттаивая замёрзшие конечности, наполняя каждую клеточку живительной силой. Холод был выжжен дотла. Мрак рассеян. Внутри и снаружи теперь был только свет — яркий, тёплый, защищающий.       И он позволил себе погрузиться обратно в небытие. Но теперь это не была чёрная бездна. Это было убаюкивающее парение в золотистом мареве, в самом сердце пламени. Страха не осталось. Лишь тихая уверенность, что пока горит этот свет — он в безопасности. И с этой мыслью его сознание потонуло в исцеляющем огне, уносясь в забытье, полное тепла и покоя.

***

      Пробуждение на этот раз было не резким, а медленным, тонущим в ощущениях. Сознание всплывало из тёплых глубин, и первым, что оно зафиксировало, был ритм. Ритмичное, укачивающее движение, чувство полной безопасности и... тесноты. Его крепко, но бережно сжимали чьи-то руки, ритмично покачивая в такт неторопливым шагам. Нежность этого движения была почти гипнотической. «Стоп… Держат?» — мысль прорезала сонную муть, холодной иглой тревоги.       Он заставил веки разлепиться. Перед глазами расплывалось марево ткани и… чужое плечо. Инстинктивно он попытался отодвинуться, но его тело не слушалось. Вместо решительного толчка в воздухе запорхали крохотные, беспомощные кулачки. Он замер, осознание накрыло ледяной волной. Это были не его руки. Это были ручонки младенца. «Я — ребенок. Мать его… КАК?»       Паника, острая и солёная, хлынула в горло. Он попытался схватиться за якорь — за своё имя. Но внутри была лишь зияющая пустота, будто имя стёрли начисто, оставив только выжженное место. Зато воспоминания… Они были. Нечёткие, разрозненные, как обрывки снов после тяжёлого пробуждения. Он помнил другую жизнь, другого себя — взрослого, жившего в мире машин, бетона и экранов. Помнил смутно, но цепко, как отголоски далёкой битвы.       Женщина, державшая его, перевернула его, и мир встал с головы на ноги. Перед его лицом возникло другое лицо, и у него — насколько это было возможно в этом крошечном теле — перехватило дыхание.       Перед ним было лицо матери. Он знал это с абсолютной, необъяснимой уверенностью. И оно было прекрасно. Белоснежные, спутанные волосы, похожие на лунный свет, падали на благородные, уставшие черты. А глаза… Огромные, миндалевидные глаза цвета аметиста смотрели на него с такой бездонной нежностью, что в его маленькой груди что-то дрогнуло. Её лицо и тело были испачканы чем-то тёмным — сажей? Пеплом? Он и сам чувствовал лёгкую липкую сажу на своей коже.       Но затем его внимание перехватило нечто иное. Над её головой, возникло крошечное существо. Младенец замер, дыхание сперло. Зрение не обманывало. Существо обернулось, и два бусинки-глазка, полные любопытства, уставились на него. «Дракон… Мать моя, это же настоящий, живой дракон!» — мысль застучала в висках. Он не мог оторвать взгляда от миниатюрного, покрытого темной чешуей создания.       С другого плеча выполз второй, чешуя которого отливала бледным кремом и золотом. Он склонил головку набок, и его блестящие, умные глазки-бусинки уставились прямо на младенца. В голове зашевелились, пытаясь сбежать, обрывки знаний. Он видел это! Не в жизни, а… на экране. В долгих вечерах после работы, в сериях, растянутых на годы. Имя ударило, как молния в кромешной тьме. «Дейнерис Таргариен, — беззвучно прошептало его сознание. — И её драконы. Фиолетовые глаза. Серебряные волосы. Погребальный костёр, но как?…». — пытался сообразить он.       Это было невозможно. Неправдоподобно. Но факты складывались в неопровержимую, безумную мозаику. Он помнил сериал. Помнил каждую крупную битву, каждую интригу, судьбу этой женщины. Но как ОН оказался внутри этой истории? Как он умер? На этот вопрос память отвечала лишь зияющей, чёрной дырой. — Рейго, — её голос, тихий и полный трепетного изумления, разрезал тишину. Палец с нежной кожей коснулся его щеки. — Рождённый из пепла.       В голосе звенела такая радость и благоговение, что что-то в его маленьком, смятенном сердце дрогнуло и потянулось к этому звуку. «Она только что назвала меня Рейго?» — удивился ребенок. Он прекрасно помнил, что сын Дейнерис мёртв, умер при рождении из-за ведьмы — «Но ребенка Дейнерис не было на погребальном костре Дрого, его похоронили, но тут это видимо не так и его сожгли вместе с отцом, что за чертовщина. Рождённый из пепла… Значит, он сгорел? И… возродился?» — пытался понять он.       Он отвёл взгляд от матери и увидел их — горстку людей в грязных лохмотьях, стоящих на коленях в пыли. Дотракийцы. Они стояли на коленях, и в их глазах горел не просто страх, а священный ужас и преклонение. «Значит, это сразу после появления драконов из яиц. Значит, впереди — голодная пустыня, — с горькой иронией подумал он. — Придётся делить материнское молоко с тремя огнедышащими ящерицами. Главное, чтоб на всех хватило.»       Его размышления прервал лёгкий, хрипловатый от усталости смешок сверху. Он поднял взгляд. Смеялась она. Улыбка преобразила её уставшее лицо, сделав его невинным и почти беззаботным. — Ты так забавно на них смотришь, — прошептала она, и её фиолетовые глаза сияли. — Это твой народ, мой маленький дракон.       К ним приблизился немолодой мужчина с усталым, честным лицом. — Кхалиси, — произнёс он, опускаясь на колено. За ним склонили головы и остальные. «Джорах Мормонт, — тут же идентифицировал его сознание младенца. — Старый медведь».       Обрывки памяти начали наконец обретать структуру, как книги, расставляемые по полкам.       Через мгновение сир Джорах поднялся. — Как это возможно, кхалиси? — спросил рыцарь, и его взгляд, полный изумления и трепета, был прикован к младенцу. — Он же был… мёртв. Я сам заворачивал его. И выглядел он… иначе. — Не знаю, — голос Дейнерис окреп, в нём зазвучала сталь. — Но я благодарна всем богам, старым и новым, что вернули мне моё дитя. — Она ещё крепче прижала его к себе, и в её объятиях было что-то отчаянное, собственническое. — И не одно, — добавила она, бросив взгляд на дракончиков, устроившихся у её ног. — Прошу прощения, — Джорах потупился, и только теперь ребёнок осознал, что Дейнерис совершенно обнажена, её кожа сияет в предрассветном свете, очищенная огнём. — Принесите что-нибудь, чтобы прикрыть кхалиси! Живо! — крикнул он одной из женщин, и та мгновенно подала сложенную накидку. — Дорея, подержи его, — сказала Дени, уже повелительно, отдавая его в протянутые руки. Пока Мать Драконов облачалась в грубую ткань, его держала служанка. Та сразу же начала сюсюкать, тыча в него грязноватыми пальцами и строя гримасы. «Убери руки, предательница, — пронеслось в его голове с внезапной, жгучей яростью. Он помнил её будущее предательство. — Не прикасайся ко мне!»       Но всё, что он мог сделать — это бессильно дергаться. Отчаяние и досада, усиленные беспомощностью детского тела, нахлынули лавиной. И он расплакался — громко, искренне, захлёбываясь от собственного бессилия.       На лице Дейнерис вспыхнула мгновенная тревога. Она, ещё не закончив одеваться, стремительно выхватила его из рук Дореи. Дракончики, встревоженные плачем, с шипением взобрались по складкам её накидки ей на плечи, сверкая глазами в сторону служанки. — Больше не подходи к нему, — её голос прозвучал холодно и отчуждённо, в нём впервые зазвучал металл будущей Повелительницы. Как только он снова оказался в её объятиях, окружённый знакомым запахом пепла и кожи, плач стих, сменившись прерывистыми всхлипами. Дракончики, будто почуяв её настроение, взобрались по складкам её одежды и устроились у неё на плечах, шипя в сторону служанки. — Простите, кхалиси, — пробормотала Дорея, отступая.       Теперь Дейнерис снова была увлечена лишь малышом. — Хочешь кушать, да, малыш? — её голос снова стал мягким, материнским.       Он и правда чувствовал пустоту и лёгкое сосание под ложечкой. Она приоткрыла накидку и приложила его к груди. Тепло и сладкий вкус молока обрушились на него. «Ну кто бы мог подумать, — с почти стойким спокойствием подумал он, подчиняясь инстинктам. — Что мне доведётся в виде младенца сосать грудь самой Дейнерис Бурерождённой. Сюрреализм полнейший».       Оставалось лишь принять это и, отбросив взрослые комплексы, наслаждаться единственным доступным в этом теле способом выживания.       Джорах, старательно смотрящий в сторону, снова заговорил: — А где же его… — он запнулся. — Уродство? — резко, точно удар, закончила за него Дейнерис. — Я не это имел в виду, — в голосе рыцаря прозвучала искренняя вина. — Не стоит. Мне и самой интересно, — она оторвала сосущего ребёнка от груди и прикрылась, внимательно разглядывая его. — Что же с тобой, моё солнце?       А ведь и правда. Её сын должен был быть чудовищем. Но, насколько он мог судить по своим крохотным ручкам и ногам, он был… обычным младенцем. Ни крыльев, ни чешуи, ни когтей. По крайней мере, внешне. Но раз он не сгорел в том самом огне… Значит, огонь ему не страшен, как и ей. Но и внешне… Внешне он казался просто ребёнком. Насытившись, он сам отстранился. Дейнерис прикрыла грудь и теперь могла лучше разглядеть дитя. — Он похож на Дрого, кхалиси, — заметил Джорах, и в его словах была попытка утешения. — Да, — прошептала она с благоговением, проводя пальцем по его бровям, по очертаниям щёк. — Черты его… Но глаза и волосы — Таргариены. В нём течёт кровь дракона,— гордость зазвенела в её голосе, словно серебряный колокольчик. — А драконы? — напомнил Джорах. — Их тоже нужно кормить. — Думаю, моего молока им пока хватит, — уверенно ответила она, и один из дракончиков, словно в подтверждение, устроился у неё на колене, свернувшись калачиком.       Люди постепенно расходились, возвращаясь к своим скудным пожиткам, но их взгляды, полные суеверного страха и обожания, ещё долго тянулись к своей кхалиси, младенцу и трём драконам. Их было так мало. Жалкая горстка выживших. Он помнил, что впереди — бесконечная красная пустыня, палящее солнце, голод, жажда и море предательства. Выживет ли хрупкое детское тело в этом аду? Он не знал.       Но, глядя в аметистовые глаза матери, чувствуя твёрдость её рук и непоколебимый огонь в её душе, он внезапно успокоился. Какие бы силы ни забросили его в этот мир, в эту точку разлома судьбы — он получил шанс. Шанс не быть зрителем, а стать участником. Шанс изменить ход этой кровавой песни.       Шанс на иной исход. И этот шанс, тёплый и живой, спал теперь у нее на руках, посапывая у груди.