Глава 2

      Кхаласар, похожий на израненного зверя, полз по выжженной пустыне. Ритм его жизни — скрип колёс, ропот лошадей, мерный шаг — стал для малыша новой колыбельной. Он привыкал. К имени, что звенело как монета. К запаху пыли, грязи и сухой пустыни. К жизни, в которой он был уже не зрителем, а участником, пусть и беспомощным.       Он наблюдал. Впитывал всё, как губка. Одно дело — видеть на экране готовые сцены, и совсем другое — быть за кулисами великого и страшного спектакля. Видеть, как загар на коже дотракийцев ложится неровными пятнами, как скрипят сухожилия на руках женщины, таскающей воду, как мимика его матери — лёгкое напряжение у рта, тень в фиолетовых глазах — говорит о её мыслях больше любых слов. Он жадно наблюдал за каждым движением вокруг, анализируя, сопоставляя, учась. Его разум работал с ясностью взрослого, но был заперт в беспомощном тельце. Мозг его работал лениво, будто погружённый в густой мёд. «Вероятно, прелести младенческого тельца», — с горьковатой иронией думал он.       После чуда у погребального костра путь казался бесконечным. Для Рейго мир был глотком ледяной воды после долгой жажды — таким он был ярок, жесток и реален. Бескрайние пустоши, окрашенные закатом в цвет ржавчины и крови. Суровые лица дотракийцев, в которых читалась не покорность, а выжидающее любопытство. И она. Его мать. Дейнерис. Она была даже сильнее, чем он представлял. Хрупкость её плеч обманчива; в них таилась стальная пружина воли. Он поклялся себе — про себя, без слов — сделать всё, что в его силах, чтобы помочь ей. Быть чем-то большим, чем обузой.       Однажды он стал свидетелем, как строили клетки для драконов. В сериале это было за кадром, а здесь же это превратилось в гипнотический ритуал. Один дотракиец, мускулистый и сильный, волоком нес толстые сучковатые ветви. Другой, с обожжёнными солнцем руками, ловко собирал каркас, подгоняя палки с тихим скрипом. Женщина, чьи пальцы проворные и сильные, сплетала верёвки из сухой травы, туго связывая узлы. Рейго, лежа в тени на грубой ткани, заворожённо следил. Он ловил каждый звук, каждый жест, чувствуя щемящий восторг от того, что видит все наяву, а не за кадром.       С драконами он нашёл общий язык почти мгновенно. С ними было проще, чем с людьми. Они излучали тепло — не только физическое, но и какое-то… ментальное. Дрогон, Рейгаль и Визерион — они были для него… братьями? В каком-то странном, мифиологическом смысле. И что самое поразительное — они его слышали. Не всегда, но периодически. Не слова — намерения. Эмоции. Простой мысленный импульс: «Мне скучно», — и Визерион подползал, тыкаясь холодным носом в его ладонь. «Принеси», — и Рейгаль, воровато озираясь, тащил брошенную куда-то поодаль погремушку. Это пугало, но страх был приглушённым, как звук из другой комнаты. За недели скитаний он научился принимать абсурдность своего бытия. Он жив. Всё остальное — вопросы, на которые обязательно найдутся ответы.       Прошёл месяц. Он научился переворачиваться и ползать. Рейго смутно догадывался, что это слишком рано, но окружающие, поглощённые борьбой за выживание, лишь одобрительно хмыкали, видя его активность. Мать же просто светилась гордостью, не сводя с него глаз. Её любовь была щитом, за которым он мог позволить себе быть «не таким».       А потом, через два месяца, случилось нечто, от чего кровь побежала в жилах быстрее. Он играл с Визерионом, пытаясь отнять у того блестящий камешек. Раздражённый дракончик, защищая «добычу», цапнул его за запястье. Острая, жгучая боль всколыхнула Рейго, и он вскрикнул. Зубы дракончика оставили на коже неглубокие, но чёткие отметины. И пока он смотрел на проступившие капли крови, он увидел. На миг, будто вспышка, кожа вокруг ранок покрылась мелкими, перламутровыми чешуйками, переливавшимися, как внутренность раковины. Они исчезли так же мгновенно, как и появились.       Вскрика уже было достаточно. Примчалась Дейнерис, её лицо исказилось паникой. — Что случилось? — тревога в голосе Дейнерис заставила его вздрогнуть. Она уже была рядом, хватая его за руку. — Гхм! — он показал на Визериона, который уже съёжился, виновато пошипывая.       В её глазах мелькнуло понимание. Ранка была уже просто ранкой — маленькой, неглубокой. Чешуи не было. Но он-то знал, он видел. — Позовите лекаря! — скомандовала она, и через мгновение какая-то пожилая дотракийка обработала укус едкой, пахнущей травой мазью.       С этого дня его охватило жгучее любопытство. Но как проверить? Любая царапина, синяк — и все бросаются к нему с криками и притираниями. Придётся ждать. И наблюдать.       Ходить он начал на четвёртом месяце, и это стало маленькой сенсацией.       Вечер. Костёр трещал, отбрасывая гигантские тени на лица людей. Рейго сидел на коленях у матери, уже уверенно держа спину. В руках он вертел грубо вырезанную из дерева фигурку коня — подарок одного из всадников. Игрушка была примитивной, но развивала хватку. Внезапно Рейгаль, дремавший на плече у Дейнерис, метнул голову, выхватил коня осторожными, но быстрыми челюстями и попытался улизнуть.       И тогда Рейго, движимый чисто детским порывом «верни моё!», сделал это. Он упёрся ручонками в колено матери, оттолкнулся и встал на ноги. Неуверенно, шатаясь, будто на палубе корабля, он сделал два шага, потянувшись к убегающему дракончику. Третий шаг оказался роковым — он споткнулся о собственные ноги и шлёпнулся на колени прямо на мелкую, острую гальку. Боль пронзила его, и он охнул, больше от неожиданности, чем от сильной боли.       Тишина повисла густая, почти осязаемая. Все замерли, ложки застыли на полпути ко ртам. Десятки пар глаз, широко открытых, уставились на него.       Дейнерис первой пришла в себя. Она молча встала, подошла к Рейгалю, забрала игрушку и, вернувшись, подняла сына, бережно отряхнув его. Её движения были медленными, ласковыми. — Кхалиси… — голос Джораха Мормонта был глух от изумления. — Дети… они не ходят так рано. — Да? — она отвела от сына взгляд, в её глазах смешались любопытство и лёгкая тревога. — А когда они начинают? — К году. Чаще — позже. Это… очень странно, — он понизил голос, но Рейго уловил каждое слово. — Будто с ним что-то не так. А иной раз взглянет так, словно видит тебя насквозь. Мороз по коже. — С моим ребёнком всё в порядке, — её голос приобрёл лёгкие, но чёткие стальные нотки. Ладонь нежно легла на белую головку малыша. — Он необычный. В этом нет ничего плохого. — Несомненно, кхалиси, — отступил Джорах, кивнув.       Сидя на её тёплых коленях и глядя, как языки пламени пожирают сухие ветки, Рейго и сам не понимал, что с ним происходит. Развитие опережало все мыслимые нормы. Втайне, в минуты, когда его оставляли одного, он уже тренировал губы и язык, шепча слоги. «Ма-ма» давалось легко. «Дра-кон» — сложнее, но получалось. Это было пугающе и волнующе одновременно.       Он смотрел в огонь и чувствовал, как внутри него разгорается ответное пламя — любопытства, решимости, тайны. Ему предстояло выяснить о себе очень, очень многое. Завеса над тайной его существования только приоткрылась, и ему предстояло долгое, осторожное путешествие к ответам, спрятанным в самой его крови.

***

      Голод. Он подкрадывался не внезапно, а тихо, как вор, крадущий по крупице силы у каждого в кхаласаре. Рейго видел его по глазам людей — впалым и потухшим. Чувствовал в руках матери, которые, обнимая его, казались тоньше, а кости — острее. Дейнерис держалась с ледяным упорством, но её щёки теряли округлость, а под глазами ложились фиолетовые тени усталости. Чудом, её молока пока хватало ему и трем дракончикам, но этот источник жизни висел на волоске, и Рейго, с холодной ясностью это понимал.       Братья его, Дрогон, Рейгаль и Визерион, всё чаще сидели в плетёных клетках, издавая недовольное, шипящее урчание. Рейго не роптал за них — он понимал страх матери, её желание контролировать непредсказуемую силу. Сам он стал её тенью, её живым амулетом. Он покоился у неё на руках во время скудных трапез, дремал, прижавшись к её груди в седле, привыкнув к мерному, укачивающему шагу лошади. Это движение стало для него биением нового мира.       Их остановки в пустыне — редкие оазисы покоя — были его любимым временем. Клетки открывали, и его крылатые братья вырывались на волю, нетерпеливо хлопая кожистыми крыльями. Их игры были диким, прекрасным балетом. Они гонялись за ящерицами, хватали на лету блестящие камешки. Рейго уже уверенно бегал, его тело за пять месяцев совершило невероятный скачок. Из беспомощного свёртка он превратился в крепкого малыша с ловкостью двух-трёхлетнего ребёнка. Его конечности вытянулись, черты лица стали чётче, а в фиолетовых глазах поселилось выражение, от которого у многих дотракийцев ёкало сердце.       Именно во время одной из таких игр, когда Визерион с весёлым шипением гонялся за тенью Рейго, до него донеслись обрывки напряжённого разговора у потухающего костра. — Кхалиси, — голос Джораха Мормонта был сдержан, но в нём змеилось беспокойство. — Ваш сын… он растёт не по дням, а по часам. Это ненормально.       Рейго замер, притворяясь увлечённым погоней, но уши его напряглись. Мать, сидевшая на походном стуле, лишь чуть откинула голову. Улыбка тронула её губы, но не добралась до глаз, в которых вспыхнула мгновенная защитная искра. — Не тратьте слова, Джорах. В моём сыне течёт кровь дракона. Разве дракон растёт по чьему-либо указу? — её пальцы бессознательно сжали край плаща. — Я чувствую, что с ним всё в порядке. — Но если он продолжит в том же духе… — рыцарь сделал паузу, подбирая слова, тяжелые, как камни. — Он догонит вас ростом ещё до того, как мы достигнем земель Вестероса. И тогда… тогда вопрос о наследнике встанет иначе. У него могут появиться права на Трон, которые некоторые сочтут… более весомыми, чем ваши.       Воздух вокруг костра сгустился. Рейго почувствовал, как его собственное сердце на мгновение замерло. Холодная логика слов Мормонта была безжалостна, как удар кинжалом. Он не хотел этого трона! Точно не так. Но страх — не за себя, а за хрупкое равновесие в глазах матери — пронзил его. — Не говорите так, — начала Дейнерис, и в её голосе уже звучала сталь, готовая обернуться против самого преданного друга. Но Рейго действовал быстрее.       Он сделал то, на что был способен: он привлёк внимание к себе. Взгляд, полный наигранной детской обиды, губы, сложенные в дулю. Он топнул ножкой по пыли и, набрав в легкие воздуха, крикнул, четко и ясно: — Мама! — его голос, чистый и звонкий, разрезал тяжёлое молчание. Он подбежал и ухватился за её поношенное платье. — Ма-а-ма!       Всё внимание Дейнерис мгновенно переключилось. Гнев и напряжение растаяли, словно иней под утренним солнцем. На её лице расцвела такая искренняя, сияющая улыбка, что Рейго на миг забыл о голоде и интригах. — Повтори, солнышко, — прошептала она, протягивая руки. — Скажи ещё раз. — Ма-ма? — сказал он, специально сделав голосок неуверенным. — Да, моё сокровище. Я твоя мама, — её голос дрогнул от счастья. Обняв его, она прижала к себе, будто пытаясь защитить от всех опасностей мира, включая те, что рождались в головах её советников. — Теперь я смогу начать учить тебя высокому валирийскому. Языку наших предков. «Ну, вот и всё,» — с горьковатой иронией подумал Рейго, чувствуя, как тепло её любви обволакивает его. Прятаться не получится. Он знал этот язык лишь отрывками, из сериала. Теперь ему предстояло учить его по-настоящему, как родной. Это было одновременно пугающе и… правильно. А то, что он с рождения владел Общим языком, оставалось его маленькой, скрытой победой. — Кхалиси, дети в его возрасте… они не начинают говорить, — с упорством, достойным лучшего применения, пробурчал Мормонт, но его тон уже был побеждённым.       Дейнерис медленно подняла на него взгляд. Фиолетовые глаза, ещё секунду назад мягкие, стали похожи на отшлифованный аметист — твёрдые и холодные. — Мы можем поговорить о чём-нибудь другом, кроме особенностей моего сына? — спросила она, и её тихий голос прозвучал громче любого крика. — Например, о том, как нам не умереть в этой пустыне?       Джорах дрогнул под этим взглядом. Он отвёл глаза, кивнув. — Конечно, кхалиси. Я думал о юго-восточном направлении. Там может быть…       Рейго уже не слушал. Он вернулся к драконам. Игра возобновилась, но теперь он ощущал её иначе. Между ним и тремя чешуйчатыми созданиями протянулись невидимые нити. Он чувствовал легкое щекотание любопытства от Рейгаля, ленивое довольство Дрогона, острое, хищное внимание Визериона. И снова он почувствовал это — тонкую, невидимую нить, связывающую их. Он не просто видел их; он ощущал их сытость или голод, их скуку или интерес, как слабые вибрации в собственной крови. И они отвечали ему, поворачивая головы на едва уловимый жест, замирая, когда он сосредотачивался.       И тогда, глядя, как Дрогон аккуратно берёт из его ладони кусочек сушёного мяса, не задев кожу острыми, как бритва, зубами, его осенила мысль, простая и одновременно чудовищная. «А что, если я и вправду один из них? Не совсем дракон… но и не совсем человек. Что, если я — нечто иное?»       Мысль повисла в воздухе, пугающая и манящая. Ответа не было. Было лишь тихое, растущее понимание, что загадка его бытия — не снаружи, а спрятана глубоко внутри. И ему предстоит её разгадать.

***

      Их путешествие стало живым воплощением трёх казней: голода, грязи и смерти. Они висели в воздухе густым, сладковато-горьким запахом тления, въедались в кожу и одежду, становились постоянным привкусом на языке. Красная Пустошь, казалось, питалась их надеждами, высасывая последние силы.       Последней ушла в небытие Серебряная, белоснежная кобыла — подарок Дрого, последняя ниточка, связывавшая Дейнерис с её кхалом, с кратким миром любви и силы. Когда её зарезали на мясо, Дейнерис не проронила ни звука, лишь отвернулась, но Рейго видел, как содрогнулись её плечи в утреннем тумане.       Теперь им оставалось только брести. Полгода скитаний. Полгода пыли, зноя и отчаяния, съедающего душу. Телу Рейго, в котором уже проживало полгода, но которое по развитию опережало трёхлетку, эта медленная агония была особенно мучительна. Он чувствовал пустоту в желудке матери, когда она кормила его. Видел, как тени под глазами людей становились глубже, а взгляды — тусклее и злее.       И вот, на грани, Дейнерис приняла отчаянное решение. Она собрала троих самых выносливых и преданных всадников. Среди них был Ракхаро, её кровный всадник, с лицом, вырезанным из бронзы и непоколебимой веры. — Найдите хоть что-нибудь, — её голос, обычно звонкий, звучал хрипло от пыли и усталости. — Город, караван, большую воду… Иначе мы станем костями в этой пустыне.       Рейго, сидевший на потрёпанном коврике и наблюдавший за драконами, почуял ледяную волну узнавания. Этот момент. Он помнил его, помнил итог. Бесполезная гибель.       Сердце его сжалось в ледяной ком. Не думая, он вскочил на ноги и бросился вперед, спотыкаясь о камни. Он вцепился в ногу Ракхаро, в грубую кожу его сапог, прижался всем телом. — Неть! — вырвалось у него, слово-протест, слово-мольба, искажённое детским неумением. Его маленькие пальцы впились в кожу. Ракхаро остановился, и на его суровом лице мелькнуло недоумение, а затем — нежная усмешка. Он наклонился, и его большая, покрытая шрамами рука легла на голову Рейго, на его отросшие за эти месяцы белые, как у матери, волосы. — Кровь моей крови, — голос всадника был тихим и тёплым, как шёпот в ночи. — Моя кхалиси нуждается в помощи. Я не могу оставить её в беде. — Не идти! — выдавил из себя Рейго, заглядывая всаднику в глаза, пытаясь вложить в свой детский лепет всю тяжесть предчувствия. — Неть!       Дейнерис подошла, и её тонкие, сильные руки мягко, но настойчиво разжали хватку сына. — Малыш, — её голос дрогнул. — Ракхаро должен найти людей. Найти помощь. Иначе… иначе мы все умрём. Ты понимаешь?       Он понимал. О, как он понимал! Но это не меняло ужаса истины. Он снова потянулся к всаднику, но в этот момент чьи-то крепкие, большие руки подхватили его под мышки и оторвали от земли. Рейго, застигнутый врасплох, беспомощно повис в воздухе, оказавшись в надежных руках Мормонта. — Благодарю, — коротко кивнул Ракхаро Джораху, и в следующее мгновение он уже сидел в седле. Его лошадь рванула с места, подняв клубы рыжей пыли. Два других всадника последовали его примеру. — Он уйлёт! — закричал Рейго, захлёбываясь слезами и яростью от собственного бессилия. — Уйлёт! — Он вырывался из рук рыцаря, его маленькое тело сотрясали судорожные рыдания. Он не просто плакал. Он оплакивал заранее, как потерю, которую уже видел. — Всё хорошо, сынок, всё хорошо, — успокаивала его Дейнерис, но её собственные глаза были полны тревоги, устремлённые вдаль, вслед уходящим точкам. — Он сильный. Он вернётся.       Но Рейго не мог успокоиться. Его истерика была тихой и отчаянной. Пока он задыхался от слёз, Джорах Мормонт, не говоря ни слова, крепче прижал его к своей груди. Он начал покачивать его — не так, как это делала мать, а грубовато, по-солдатски, но с той же неоспоримой, твёрдой нежностью. И в этой грубой безопасности, в мерном покачивании, буря внутри Рейго понемногу начала стихать, оставляя после себя лишь ледяную пустоту и горькое послевкусие провала. «Я не смог, — вихрилась мысль в его голове, заглушаемая шмыганьем носа. — Я не изменил его судьбу. Значит ли это, что я бессилен? Значит ли это, что я не смогу обмануть судьбу?» — Юный принц, не стоит так тревожиться, — проговорил Джорах низким, успокаивающим голосом, глядя на его заплаканное лицо. — Ракхаро — сильный воин и отличный следопыт. Он вернётся.       Рейго поднял на него взгляд. Его фиолетовые глаза, обычно светящиеся детским любопытством или материнской отрадой, теперь были полны знания, слишком взрослого и слишком тяжёлого для этого маленького лица. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел — долгим, бездонным, скорбным взглядом, в котором не было ни капли детской веры. Взглядом, который заставил сурового рыцаря на миг замереть и невольно сжать мальчика чуть крепче, будто защищая от невидимой, но уже прочитанной в его глазах беды.

***

      Они остались ждать, прикованные к месту последней надежды. Создав временный лагерь у подножия скалистого хребта, выжженного солнцем докрасна, они затаились, как раненные звери. В моменты, когда страх подступал слишком близко, он прижимался к ноге Джораха Мормонта. Он знал всю подноготную рыцаря-изгнанника, каждый тёмный уголок его прошлого, но здесь, в этой пустоши, Джорах был скалой: грубой, нерушимой и преданной. Лучшего щита было не сыскать.       Дни тянулись, тягучие и прозрачные от зноя. Они по очереди всматривались в марево пустыни, где таяли силуэты ушедших всадников. Надежда была тонкой, как паутина, и такой же хрупкой. — Мама, а када они венутся? — спросил Рейго как-то утром. Его речь, после той страшной истерики, обрела новую чёткость, будто горечь слёз отшлифовала слоги. Он уже не плакал. Внутри поселилось тихое, леденящее принятие.       Дейнерис, сидевшая на камне и чистившейся потрёпанную накидку, подняла на него глаза. В её взгляде была лишь горькая усталость. — Не знаю, солнышко. Но мы будем ждать. А пока — ступай к Мелиан, продолжай учить дотракийский. Вечером займёмся высоким валирийским, — она потянулась и провела рукой по его белым, уже отросшим до плеч волосам. «Я что, по-вашему, полиглот?» — внутренне фыркнул Рейго, отряхивая пыль с колен.       Но возражение застряло в горле. Этот мир, со всей его жестокостью и странной красотой, завораживал его. Мир требовал знаний, и он, к своему удивлению, обнаруживал в себе ненасытную жажду к ним. Гортанные звуки дотракийского, мелодичные и сложные конструкции валирийского — всё это ложилось в его сознание с пугающей лёгкостью. Словно его разум, прежде спавший, теперь проснулся и впитывал всё с жадностью сухой губки. Было ли это особенностью его нового разума или подарком сил, что забросили его сюда, — он не знал. Но сопротивляться не было смысла.       Он почти перестал пытаться вспомнить прошлое. Своё имя, лицо, жизнь — всё это растворилось в тумане, оставив лишь обрывочные знания: как работает пар, что земля круглая, названия стран, которых здесь никогда не было. Знания обывателя, бесполезные в мире без электричества, но бесценные в перспективе мышления. Он мысленно копил их, как драгоценные камушки, надеясь, что однажды они сложатся в оружие или инструмент.       Они ждали у подножия скал. Последние запасы мяса — плоть верной Серебряной — поддерживали в них жизнь, но вкус был горьким от потери. Гораздо страшнее была вода. Её распределяли по глоткам, и с каждым днем бурдюки становились легче, а взгляды — тяжелее. Надежда, единственный их ресурс, тоже иссякала.       И вот, на седьмой день, пришёл ответ пустыни. Из дрожащего марева вышла лошадь. Одна. Без седока. Она шла медленно, понуро.       Рейго застыл. Звон в ушах заглушил всё — крики, суету, ржание коня. Он знал. Это был конь Ракхаро. В лагере поднялся вой — пронзительный, разрывающий душу плач его женщины, когда кхалиси достала из мешка, прикрепленного к коню его голову. Рейго смотрел, как мать обнимает рыдающую дотракийку, и не чувствовал ничего, кроме ледяной, чёрной ярости. Она поднималась из глубины, змеиной тяжестью, сдавливая горло. Он знал. И не смог предотвратить. Но он также знал другое: за всё будет заплачено. Каждый, кто поднял на его людей руку, получит сполна. Это была не детская обида, а холодная клятва, выгравированная в его сердце.       Когда первые порывы горя утихли, сменившись гнетущей, тяжёлой тишиной, к нему подошли двое. Он как раз вместе с Дрогоном устраивал засаду на юркую пустынную ящерицу, пытаясь поймать хоть какое-то подобие пищи. Замирание, напряжение в мышцах, готовность к прыжку — и тут голос матери спугнул добычу. — Рейго, сынок, — Дейнерис мягко опустилась перед ним на корточки, прерывая охоту. В её глазах, подёрнутых дымкой горя, плавали вопросы, похожие на осколки стекла. — Как ты… откуда ты узнал?.. — Что Ракхаро уйлёт? — закончил он фразу за неё, глядя прямо на неё. Его голос прозвучал непривычно ровно для ребёнка.       Джорах, стоявший сзади, тяжело выдохнул. Его проницательный взгляд изучал мальчика, будто впервые видя трещину в привычной реальности. Рейго же был готов. Этот момент был неизбежен. Эффект бабочки уже запущен, и теперь ему нужен был ключ — отмычка для будущих «предсказаний». — Мне приснился сон, — начал он, опустив глаза к своим пыльным сандалиям, будто стесняясь. — Он был… весь, весь такой настоящий. Как будто я там был. И видел. — Ему ещё и вещие сны снятся. Замечательно, — пробормотал Джорах, проводя рукой по лицу. — Замечательно. Кажется, я уже ничему не удивлюсь. — Джорах! — воскликнула Дейнерис, но в её голосе было больше растерянности, чем гнева. Она повернулась к сыну, взяла его за подбородок, заставляя поднять взгляд. — Это был всего лишь страшный сон, родной. Ты так переволновался тогда… — Это был не просто сон, — тихо, но очень чётко сказал Рейго. В его фиолетовых глазах не было ни каприза, ни детского упрямства. Только странная, глубокая убеждённость.       Дейнерис замерла. Потом медленно выдохнула, и её пальцы сами собой потянулись поправить его белые волосы. — Хорошо, — прошептала она, и в её голосе прозвучала не просьба, а приказ, смешанный с материнской заботой. — Если тебе приснится ещё что-то… такое же яркое и пугающее, ты сразу же скажешь мне. Обещаешь?       Малыш лишь серьёзно кивнул, глядя поверх её плеча в пыльную даль, где таились враги и новые опасности. Ему ещё так много предстояло «увидеть во сне». И ещё больше — сделать наяву. Путь только начинался.