Глава 9

      Ненависть, вспыхивавшая в груди подобно внезапному, ядовитому пламени, и та агрессивность, с которой он готов был броситься на любого обидчика матери, настораживали самого Рейго. Он не помнил себя таким в… в прошлом. В том смутном, стертом «до». Может, дело было в драконьей крови, бушевавшей в его жилах и делавшей каждую эмоцию острее, а каждую угрозу — личным оскорблением. Но что пугало его по-настоящему, так это его воспоминания, точнее их отсутствие. Прошло уже столько времени в этом теле, но воспоминания о том, кем он был, так и оставались за плотной, белой пеленой, словно того человека никогда и не существовало. А если его «я» стерто… то, кто же он сейчас? Этот вопрос возвращался к нему в тишине ночей, но ответа не было. Только пустота. Хотя… какой смысл копаться в пепле прошлого, когда настоящее было таким ярким и требовательным? Он — сын Дейенерис Таргариен и кхала Дрого. Он знает то, чего не знает никто. Этого было достаточно. Остальное он разберет по ходу дела. Самокопание было роскошью, которую он не мог себе позволить.       Через несколько дней после того, как Младшие Сыны присоединились к ним, в шатре королевы закипела работа над планом взятия Юнкая. Теперь наемники были частью их отряда. Дейенерис, казалось, доверяла Даарио — или, по крайней мере, верила в его прагматичную жадность. Это ее не тревожило. Зато тревожило ее сына. Глухая, иррациональная неприязнь к браавосскому наемнику клокотала где-то в глубине, и Рейго не понимал ее причины. Быть может, это была ревность? Или чутье? Он лишь надеялся, что восхищения, которое Нахарис, казалось, испытывал к его матери, хватит, чтобы удержать его в узде. И чтобы Рейго самому удержать в узде желание проверить прочность этой преданности огнем.       План, представленный Даарио, был до безобразия прост: под покровом ночи проникнуть через Старые Ворота, бесшумно убрать охрану и распахнуть главные ворота перед армией. Никаких сложных маневров.       На протяжении всего времени сир Джорах Мормонт, был крайне хмур и подозрителен, будто в чем-то сомневался. Его недоверие витало в воздухе, было словно плотнее предгрозовой духоты. Рейго ловил себя на том, что разделяет эти сомнения, и это его не совсем устраивало, так как он не понимал причин. — Вы чересчур подозрительны, Мормонт, — с легкой насмешкой заметил Даарио, ловя его взгляд. — Обычно так ведет себя тот, кто и сам не слишком честен. «А ведь он прав,» — мелькнула мысль у Рейго, заставляя его внутренне съежиться. Даарио не был глупцом. Он видел людей насквозь, и его колкость попала в самую суть. Джорах, слегка смутившись, перевел внимание на Мириама, ожидая мнения командира Безупречных. Тот, после недолгого раздумья, лишь пожал плечами: план был прямолинеен и не давал повода для сомнений. Дейенерис отдала приказ: выступать с наступлением темноты.       Когда совет разошелся, Рейго задержался, пытаясь поймать последний шанс. — Мама, а может, я… — начал он, но не успел договорить. — Нет! — ее ответ прозвучал как щелчок захлопнувшейся ловушки. Она обернулась, и он не увидел в её взгляде ни капли злости — только инстинктивный страх за него. — Я не могу рисковать тобой. Ты останешься здесь! — Понял, — выдохнул он, опустив голову, чтобы скрыть разочарование.       Ну, он хотя бы попытался. Но разве это означало, что он должен подчиниться? Последствия могли быть любыми, но он был готов рискнуть. Увидеть настоящий бой, почувствовать его — не на тренировке, а в жизни — было необходимо и чем раньше, тем лучше.       Той же ночью, когда лагерь погрузился в тревожный, будто предгрозовой сон, Рейго не сомкнул глаз. Он уже давно спал отдельно, в небольшой палатке рядом с материнской. Как только последние огни погасли, а лунный свет стал единственным стражем, он бесшумно, как тень, выскользнул наружу. Накинув темный плащ с капюшоном, он растворился в лабиринте шатров. Охрана, на удивление, не обратила внимания на маленькую, скользящую фигурку. Он выследил Джораха, Риама и Даарио и, держась на почтительном расстоянии, последовал за ними к месту сбора у Старых Ворот.       Они замерли в ожидании, слившись с чернотой ночи. Рейго прижался к грубой каменной стене, сердце колотилось где-то в горле. И тогда раздался свист — резкий, короткий, как крик ночной птицы. Сигнал. «Точно, это же знак,» — вспомнил он.       Троица двинулась вперед, бесшумно ступая по песку. Рейго последовал за ними, стараясь дышать тише. Когда они оказались внутри, в узком, темном проходе, его заметили. Меч Джораха блеснул в лунном свете, упершись ему в грудь. — Кто там? — прошипел рыцарь.       Рейго откинул капюшон. В полумраке его серебряные волосы и бледное лицо были как призрачное видение. — Мой принц! — ахнул Джорах, отшатываясь, будто увидел того, чего не должен был. — Что вы здесь делаете?! Вы должны быть в лагере! — Я посчитал, что вам понадобится помощь, — ответил Рейго, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это безумие! Я сейчас же верну вас обратно! — Джорах протянул руку, чтобы схватить его.       И в этот миг из темных арок и ниш, словно демоны из преисподней, высыпали солдаты юнкайской стражи. Мгновение — и они были окружены. Джорах, не раздумывая, грубо оттолкнул Рейго в центр, за спины Риама и Даарио. Вокруг принца сомкнулось кольцо из трех воинов, ставших живым щитом.       Воздух наполнился лязгом стали, хриплыми криками, глухими ударами тел о землю. Рейго, пригнувшись, не успевал следить за мелькающими в темноте фигурами. Он видел лишь вспышки клинков, слышал стоны. И тут его взгляд выхватил движение сбоку: один из стражников, улучив момент, занес меч над спиной Даарио, увлеченного боем с другим противником.       Мыслей не осталось, нужно было действовать. Рейго резко развернулся, широко открыл рот, и из его горла, с тихим свистящим ревом, вырвался сконцентрированный сгусток бело-золотого пламени. Оно ударило в нападавшего, охватив его с головы до ног. Человек даже не вскрикнул — лишь издал булькающий звук и рухнул, превращаясь в пылающий факел, освещающий ужасом лица остальных стражников.       Даарио, обернувшись на тепло и свет, на секунду замер, его карие глаза расширились от удивления, но он быстро взял себя в руки. — Спасибо, принц, — бросил он, расслабляться было некогда. Шум привлек подкрепление.       И тогда Рейго вступил в бой по-настоящему. Не как беспомощное дитя, нуждающееся в опеке, а как неукротимая стихия. Короткие, точные выбросы пламя выжигали врагов, заставляя их отступать в панике. Когда кто-то подбирался слишком близко, он метался, используя свою ловкость, и острые, выдвинувшиеся в пылу схватки когти оставляли на незащищенных участках кожи глубокие, рваные раны. Он вошел в азарт. В странное, пугающее состояние, где страх растворился, а остались лишь ярость, скорость и жгучее желание победить. Когда последний стражник упал, и воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и треском догорающих тел, Рейго остановился, ошеломленный.       Это была… эйфория. Дикая, темная, опьяняющая. Чувство абсолютной власти над чьей-то жизнью и смертью. «Что на меня нашло?,» — забилась в нем паническая мысль. — «Я ведь не…»       Но размышлениям не дали хода. Крепкая рука схватила его за локоть. — Решение принято, — сухо сказал Даарио, таща его за собой. — Возвращать вас сейчас не имеет смысла. Идем.       Они двинулись дальше, вглубь спящего города. Вскоре главные ворота с глухим скрежетом распахнулись, и в пролом хлынула река Безупречных и горстки дотракийцев. Начался штурм. Но Рейго не дали в нем участвовать. Риам резко кивнул одному из своих солдат. — Отведи его к королеве. И глаз с него не спускай! — приказал он, и в его голосе звучала сталь. — Но, Мириам! — попытался возразить Рейго, но солдат, уже крепко взял его под локоть и поволок прочь, в сторону лагеря. Сопротивляться было бесполезно.       Весь путь, под неусыпным взглядом воина, Рейго лихорадочно думал, что сказать матери. Оправданий у него не было.       Когда его ввели в шатер и отпустили руку, он увидел ее. Дейенерис стояла посредине, бледная как полотно, ее руки были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. В ее глазах, обычно таких ясных, бушевала буря из паники, гнева и безмерного облегчения. — Рейго! — ее голос сорвался на крик. Она бросилась к нему, не обращая внимания на кровь и копоть, покрывавшие его одежду, и вцепилась в него, будто боялась, что он исчезнет. — Зачем? Зачем ты это сделал? Я же тебе запретила!       Но он уже знал, что ответить. — Разве я мог поступить иначе? — сказал он твердо, глядя ей прямо в глаза. — Я не мог сидеть сложа руки, зная, что наши люди рискуют жизнями. Я должен был защитить их. Помочь, потому-что у меня есть эта возможность. — Ты всего лишь ребенок, Рейго! — каждое ее слово было пропитано горечью, которую невозможно скрыть. — Я — принц! — он возразил, и в его интонациях проступила кровь — та самая, что дала ему несгибаемый стержень. — И если у меня есть сила, чтобы изменить ход боя, спасти жизни, то мое место там. Не здесь, в безопасности. Там, где решается судьба твоего народа... нашего народа. — добавил он тише.       В ее глазах, на секунду, мелькнула глубокая печаль. Печаль матери, понимающей, что ее дитя ускользает в мир, где детству нет места. — Ты… ты так вырос, — прошептала она, проводя рукой по его испачканной щеке. — Просто… не делай так больше. Пожалуйста. Мне было… так страшно.       Он обнял ее, прижимаясь к ее мягкому платью. — Я не могу обещать, что не буду участвовать в битвах, мама. Это теперь часть того, кто я есть. Но я обещаю тебе одно: ты всегда будешь об этом знать. Никаких тайн. Мы будем решать это вместе. Как королева и ее наследник.       Она закрыла глаза, прижала его к себе, и тихий вздох облегчения вырвался из ее груди. Затем она мягко поцеловала его в лоб. — Хорошо, — просто сказала она.       Разговор был окончен. Теперь оставалось только ждать, слушая доносящиеся из города отголоски боя, и надеяться, что победа достанется им не слишком дорогой ценой. А в душе Рейго тихо боролись два чувства: жгучее желание снова оказаться в гуще схватки и холодный, трезвый ужас от той темной радости, что он в ней обрел.       Через несколько долгих, наполненных тревогой часов, когда первые лучи солнца уже золотили зубчатые стены, в королевский шатер явились вести. Это был Даарио Нахарис. Но на сей раз в его позе не было и тени прежней дерзкой небрежности. Он вошел, опустился на одно колено и склонил голову так низко, что его темные волосы практически коснулись каменного пола. В протянутых руках он держал протянутый меч и молчание, которое было красноречивее любых слов. Город затих. Сопротивление подавлено. И это значило одно, что Юнкай пал. — Город ваш, ваше величество, — проговорил он, и в голосе, обычно сочащемся язвительными остротами, вдруг проступило неподдельное почтение. — Мудрые господа сложили оружие. Их солдаты разоружены. Юнкай ждет слово своей новой повелительницы.       Дейенерис коротко улыбнулась. В ее фиалковых глазах, усталых от бессонной ночи, вспыхнул огонь почти болезненного удовлетворения и странной, новой нежности. Она протянула руку, позволяя Даарио коснуться ее пальцев губами. Рейго, стоявший чуть позади, видел этот взгляд. Видел, как что-то в матери отозвалось на жест этого продажного, но невероятно эффективного браавосца. «Все-таки зацепил ее, паршивец», — с горьковатой усмешкой подумал Рейго, наблюдая за сценой. В его душе бушевало противоречие: неприязнь к Даарио боролась с признанием его заслуг. — «Ради золота? Ради власти? Или… во имя этого странного, нового чувства, что светится в его глазах, когда он смотрит на нее?»       Мысль о том, что целый город можно завоевать не только огнем и кровью, но и этой неуловимой, опасной силой — любовью или чем-то, очень на нее похожим, — была для Рейго откровением. Если она может так двигать людьми и менять судьбы городов… может, она не так уж и плоха? Ответа у него не было, по крайней мере сейчас. Только вопрос, тихо зревший где-то в глубине, который он отложил на потом.

***

      Через несколько дней, ранним утром, когда воздух был еще свеж и прозрачен, у распахнутых настежь главных ворот Юнкая выстроилась армия. В центре, верхом на своем белом скакуне, восседала Дейенерис. Над ней, описывая в небе широкие, неторопливые круги, парили три дракона, их тени скользили по толпе, как вестники новой эры. У стремени матери, также в седле, но на более спокойном вороном коне, сидел Рейго. Его осанка была прямой, лицо — серьезным, но внутри все трепетало.       Они ждали. Ждали тех, ради кого все это было затеяно.       И они пришли. Сначала робко, отдельными кучками, выглядывая из-за углов. Потом — потоком. Тысячи людей. Мужчины, женщины, дети, старики. Их лица были изможденными, одежды — лохмотьями, но в глазах горело нечто, чего Рейго никогда раньше не видел в таком масштабе: чистая, необузданная благодарность. Безумие надежды, ставшей реальностью.       Трепет, который испытал Рейго, был физическим. Он ощущал его как вибрацию в земле под копытами коня, как густой гул тысяч голосов, сливающихся в одно могучее: «Миса!» — «Мать!». Они не просто кричали. Они выли от счастья, тянули к ней руки, плакали и смеялись одновременно. Этот шквал эмоций, эта благодарность, первобытная любовь толпы обрушилась на него, и он чувствовал себя одновременно частью этого и отдельно — маленьким принцем, наблюдающим за тем, как его мать становится легендой. Он смотрел на нее — на ее прямой стан, на лицо, озаренное одновременно смирением и непоколебимой силой, — и его собственное сердце наполнялось таким восхищением, что, казалось, вот-вот разорвется. Он гордился ею. Он уже не воспринимал себя отдельно, он уже окончательно часть этого.       Когда буйство немного улеглось, они, наконец, двинулись в город. Переступив порог ворот, они словно шагнули в другую реальность. Широкие, украшенные фресками проспекты, по которым разъезжали колесницы господ, остались позади. Их путь лежал в самое сердце города. Улочки сузились до размеров щели между высокими, облупленными глиняными стенами. Воздух здесь был густым и спертым, пропахшим потом, бедностью, тленом и вековой пылью. Под ногами хлюпала грязная жижа, а с балконов, затянутых гнилой тканью, на них смотрели все еще пустые, но уже не столь отчаянные глаза. «Пристанище рабов», — беззвучно констатировал Рейго, вглядываясь в эти мрачные переулки. Но в его мыслях не было презрения. Была холодная, четкая решимость. «Но не теперь. Теперь это — наш дом. Наше убежище и мы обязаны его изменить».       Они медленно продвигались вглубь, и с каждым шагом Рейго чувствовал, как тяжесть ответственности ложится не только на плечи матери, но и на его собственные. Город пал, чтобы возродиться. Он стал первой звездой на небосклоне их грядущей свободы, первой точкой опоры в мире, который они создадут сами. И пусть они задержутся здесь лишь на время, путь в Вестерос все еще долог, — они покинут это место уже иными. И сам город изменится вместе с ними.

***

      Когда первые недели после завоевания Юнкая миновали и в городе установилось хрупкое, но ощутимое спокойствие, Рейго начал ощущать зуд свободы. Стены дворца, в котором они остановились, хоть и роскошные, стали казаться ему клеткой. Он начал потихоньку, словно крадучись от собственной совести, выходить в город. Сначала ненадолго, под каким-нибудь выдуманным предлогом, потом — просто так. Дейенерис, конечно, хмурила брови, и ее взгляд, полный тревоги, преследовал его каждый раз, когда он исчезал за тяжелыми воротами. Она не одобряла, но и держать его под замком, как редкую диковинку, не могла. Он был не просто ее сыном — он был принцем, и его дух, как и дух его крылатых братьев, требовал простора. Рано или поздно этот простор нашел бы его сам.       Но Юнкай, даже с поверженными господами, был похож на раненого зверя: с виду покорный, а в темных углах еще хранящий яд. Ненависть не испарилась. Она затаилась в сердцах разоренных рабовладельцев, их сыновей, наемников, оставшихся без работы. Их злость искала цель, и самой лакомой мишенью был не символ — сама Матерь Драконов, а ее слабое, по их мнению, звено. Ее странный, слишком быстро растущий сын, который частенько прогуливался по улицам Юнкая без охраны, что не могли не заметить. В один из таких дней, когда солнце стояло высоко и заливало золотом резные фасады домов, Рейго забрел на один из широких проспектов. Его привлекла огромная фреска, изображавшая сцены из жизни древних юнкайских правителей. Он стоял, запрокинув голову, разглядывая бирюзовые и охристые краски, полностью погруженный в созерцание.       Он не заметил тени, отделившейся от стены и бесшумно приблизившейся к нему сзади. Резкий, болезненный рывок за капюшон плаща — и мир перевернулся. Его отшвырнуло с освещенной солнцем площади в зазор ближайшего переулка, где царили холод, тень и запах гниющей рыбы и нечистот. Перед ним стоял мужчина. Его лицо было заурядным, но глаза горели такой немой, исступленной ненавистью, что Рейго на миг оцепенел. В руке у незнакомца, тускло поблескивая, лежал длинный и острый кинжал.       Адреналин ударил в мозг ледяным ключом. Рейго инстинктивно рванулся назад, пытаясь вырваться, закричать. Его рука потянулась к собственному кинжалу у пояса. Но он был всего лишь ребенком. Пусть сильным для своих лет, пусть обученным — но ребенком. Противник был взрослым мужчиной, отчаяние которого придавало ему звериную силу. В следующее мгновение Рейго почувствовал не острую боль, а глухой, сокрушительный удар в нижнюю часть живота. Его отбросило к мокрой стене, и он, ошеломленный, скользнул вниз, взгляд автоматически упал на место удара.       Из складок его накидки торчала рукоять того самого кинжала. Сердце в груди замерло. Но… боли не было. Лишь странное, давящее тепло и ощущение удара, как от тупого предмета.       Преступник, увидев, что клинок вошел в тело, метнул на него последний, торжествующий и полный ненависти взгляд и бросился бежать вглубь лабиринта переулков, его шаги быстро затихли.       Рейго сидел, прислонившись к стене, не в силах пошевелиться от шока. Он машинально ухватился за живот, при этом неосознанно откидывая клинок. Под пальцами была разорванная ткань и… что-то твердое, гладкое и теплое. Он осторожно отодвинул ткань и заглянул внутрь. Крови не было. На месте удара, прямо поверх кожи, сияла плотная, переливающаяся на скудном свете бело-перламутровая пластина, похожая на идеально подогнанный щиток. Края ее были чуть приподняты, словно чешуя гигантской рептилии. «Так вот почему…», — медленно дошло до него. — «Я думал это из-за адреналина, поэтому ничего не почувствовал… А это… оказалось нечто иное.». — Помогите! Здесь принц! — чей-то пронзительный, испуганный женский крик разорвал гнетущую тишину переулка. Оказалось, их заметила торговка с соседней улицы.       На звук уже бежали тяжелые, ритмичные шаги — несомненно, патруль Безупречных. В переулок ворвались двое воинов в характерных кожаных доспехах. Их взгляды мгновенно нашли Рейго, сидящего на земле, схватившейся за живот и в полном недоумении. Один из них, не теряя ни секунды, ринулся в том направлении, куда скрылся несостоявшиеся убийца. Второй, присев на корточки, аккуратно, но быстро принялся осматривать принца. — Где рана, ваша светлость? — спросил он, его голос под шлемом звучал сдержанно, но в нем слышалось напряжение.       Рейго лишь молча откинул разорванные лоскуты. Солдат замер. Его невозмутимое, точно высеченное из камня лицо дрогнуло, глаза расширились. Там, где он ожидал увидеть кровь и рану, на коже мальчика отливал чужой, будто потусторонний отблеск. Живая, настоящая чешуя.       Охваченный внезапным, леденящим страхом — не за свою жизнь, а за то, что его увидят таким кто-то еще, — Рейго изо всех сил попытался взять себя в руки. «Нужно спрятать!» — мысленно приказал он сам себе, сжимая кулаки и закрывая глаза. Но вместо умиротворения, страх и паника лишь подлили масла в огонь. Теплая, щекочущая волна поползла от живота по всему телу. По рукам, по ногам, поднялась к шее и лицу. Он открыл глаза и посмотрел на свои ладони. Его кожа словно «закипела», и за считанные секунды привычный телесный цвет сменился тем же перламутрово-белым, мелкочешуйчатым покровом. Теперь он был покрыт этим полностью. — Принц?.. — голос Безупречного прозвучал неуверенно, почти шепотом. В нем слышалось не только испуг, но и суеверный трепет. — Отведи меня к матери! — выдохнул Рейго, и в его голосе зазвенела чистая, неконтролируемая паника. Он с ужасом разглядывал свои чешуйчатые руки, которые казались теперь чужими. — Немедленно!       Солдат, не раздумывая, сбросил с себя собственный плащ, грубо, но аккуратно закутал в него Рейго с головой, скрывая сверкающую аномалию, и, подхватив мальчика на руки, быстрым шагом понес его по направлению к дворцу. Рейго прижимался к гладкой коже доспеха, слышал учащенный стук сердца воина и чувствовал, как его собственная новая «кожа» странно шуршит и поскрипывает при каждом шаге.       Через несколько минут, которые показались ему вечностью, они ворвались в личные покои Дейенерис. Безупречный, не церемонясь, прошел мимо замерших у дверей стражников. — Мама! Мамочка! — закричал Рейго, вырываясь из объятий и сбрасывая с себя плащ, обнажая свое преображенное тело.       Дейенерис, сидевшая за столом с сиром Баристаном над разложенными картами и отчетами, подскочила как ужаленная. Чернильница опрокинулась, расплываясь синим пятном по пергаменту. Ее взгляд упал на сына, и кровь отхлынула от ее лица. — Что это? — прошептала она, делая шаг вперед, ее рука невольно потянулась к нему, но замерла в воздухе. — Сынок… что с твоей кожей? — Моя королева, — четко, по-военному доложил Безупречный, опускаясь на одно колено. — На наследного принца было совершено покушение. Преступник попытался ранить его ножом в живот. За ним уже выдвинулись, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы его поймать! — Что?! — голос Дейенерис взорвался, смешав в себе одновременно ужас, ярость и огромное облегчение. Она бросилась к Рейго, хватая его за плечи, вглядываясь в его лицо, покрытое странным узором. — Я же говорила тебя не ходить одному! Ты же дал мне слово быть осторожнее! — Я и был осторожен! — выкрикнул Рейго, и сам не ожидал, что из его глаз брызнут слёзы. Горячие капли покатились по чешуйчатым щекам, выдавая бурю — страх, стыд, растерянность. — Не знаю, как он подобрался… Я ничего не почувствовал!       Его испуг и горечь тут же нашли отклик в самых чутких существах в комнате. Три дракона, дремавшие в углу на груде шелковых подушек, встрепенулись как один. Они почувствовали панику брата сквозь сон. С тревожным шипением и шелестом перепончатых крыльев они слетели со своего места и облепили его, тыкаясь теплыми, сухими носами в его руки, шею, прижимаясь боками, создавая живой, беспокойный барьер между ним и остальным миром.       Дейенерис, отвлеченная их движением, снова всмотрелась в сына. Ее взгляд упал на его губы, слегка приоткрытые от рыданий. Что-то ее смутило. Не только странная чешуя. — Погоди… — тихо сказала она. — Открой рот. Шире.       Он послушно, с дрожью в подбородке, раскрыл рот. Она осторожно завела палец ему за щеку, желая лучше рассмотреть. И вдруг резко отдёрнула руку с тихим вскриком. На ее указательном пальце зияла маленькая, но глубокая и аккуратная ранка, из которой уже сочилась алая кровь. «Как?» — пронеслось в голове у Рейго. Он инстинктивно провел языком по верхним зубам и нащупал то, чего раньше не было. Два не просто острых клыка, а тонких, изогнутых и невероятно острых, как иглы, зуба, легко проткнувших кожу матери. — «Что же он такое?» — Ты… ты точно не ранен? — переспросила Дейенерис, уже отвлекаясь от своего пореза и снова вглядываясь в его живот, где висели клочья ткани. — Нет… — тихо ответил Рейго, показывая на чешую. — Видимо она… затвердела. В самый последний момент. Нож не прошел.       Драконы, чувствуя, что непосредственной угрозы нет, но напряжение не спадает, продолжали тереться о него, обвивая его телами, образуя вокруг удивительный, дышащий и теплый кокон из чешуи, крыльев и спокойного, убаюкивающего шипения. — Ваше величество, — осторожно вступил сир Баристан, все это время наблюдавший за сценой, крепко сжимая рукоять меча. Его благородное лицо было слегка бледно от столь неожиданных новостей. — Позвать ли лекаря? Осмотреть принца… — Какой лекарь поможет здесь? — с горечью ответила Дейенерис. Ее взгляд смягчился, и она, наконец, обняла Рейго, не боясь странной текстуры его кожи. Ее пальцы осторожно коснулись чешуи — она была теплой и твердой, как отполированный рог. — Иди, ложись на мою кровать. Успокойся сынок, ты теперь в безопасности.       Рейго, обессиленный потрясением, повиновался. Он побрел к большой кровати в центре комнаты и повалился на нее, закрыв глаза. Драконы тут же устроились вокруг него, сплетаясь телами так, что он оказался в центре живого, дышащего гнезда. Их тепло и ритмичное дыхание начали медленно прогонять ледяной страх. «Клыки…», — мысленно перечислял он признаки, покачиваясь в такт дыханию Визериона. «Чешуя… Когти… Узкие глаза, как у рептилии…» — Он сделал глубокий вдох. — «Для полного комплекта не хватает разве что крыльев. И, пожалуй, хвоста».       Вскоре Дейенерис, убедившись, что сын засыпает, тихо встала. Ее лицо, когда она обернулась к Баристану и Безупречному, было холодным и неумолимым, как зимний рассвет в Вестеросе. Она ушла, чтобы лично разобраться с преступником, ведь его уже были должны найти. Рейго не сомневался в ее решении и намерениях. В этом мире жалость к подобным покушениям была роскошью, которую они не могли себе позволить.       А он, лежа в драконьем коконе, постепенно успокаивался. С паникой отступила и странная трансформация. Чешуя медленно, будто тая, сменилась обычной, мягкой детской кожей. Острые клыки втянулись обратно в десны, не оставив и следа. Он снова стал просто мальчиком. Усталым, перепуганным, но целым и невредимым. «Теперь главное…», — подумал он, уже на грани сна, убаюканный жужжанием драконов, — «…не просто иметь это. А научиться этим управлять. Чтобы это служило мне, а не владело мной, как сегодня. Чтобы я мог выбирать, когда быть человеком, а когда… драконом».

***

      На освоение своей новой, драконьей природы ушло достаточно много времени, наполненного сосредоточенным терпением и скрытой тревогой. Но прогресс был, и главными его учителями стали не люди, а его крылатые братья. После того злополучного нападения они почти не отходили от него, превратив его покои в логово, где воздух постоянно был теплым и пахнул серой, сухой чешуей и чем-то диким, древним. Дейенерис, напуганная до глубины души этой ситуацией, превратилась в тень: она не выпускала его из виду, ее взгляд, полный бесконечной заботы и страха, следил за каждым его шагом. Рейго понимал ее — понимал это материнское опасение, — но в глубине души надеялся, что такая гиперопека лишь временная мера. Он не был хрупкой вазой. Он был… чем-то иным.       Дни текли в странном, но умиротворяющем ритме. Он ел за одним столом с драконами (они требовали своей доли жареного мяса), спал, укутанный в кольцо их теплых тел и уже приличного размера крыльев, тренировался с мечом или копьем под присмотром Баристана или Мириама прямо в покоях, а в перерывах играл с братьями — в их игру, которая была больше похожа на тренировку ловкости и реакции. И они, казалось, не просто оберегали его. Они будто наставляли. Без слов, через странную, интуитивную связь. Когда он сосредотачивался, пытаясь вызвать чешую, Дрогон мягко тыкался ему горячим носом в руку, как бы показывая: «Здесь. Сосредоточься здесь». Когда он паниковал, и трансформация выходила из-под контроля, Визерион и Рейгаль начинали ритмично мурлыкать, успокаивая его, помогая отдышаться.       Сначала получалось плохо. Он мог неожиданно обрасти чешуей на одной руке, в то время как другая оставалась человеческой. Или она высыпала на спине болезненными, зудящими пятнами, но не поддавалась контролю. Постепенно, с неделями упорных попыток, он начал управлять процессом. Мог по желанию покрыть ладони и предплечья твердым перламутровым панцирем, идеальным для блока или удара. Мог укрепить кожу на груди или спине. Но полностью, с головы до ног, превратиться в существо из чешуи у него пока не получалось. Что-то внутри, какая-то последняя человеческая зацепка, не отпускала. Но он верил — что его полная трансформация еще впереди.       В один из таких спокойных дней, когда солнце, пробиваясь сквозь тонкие занавески окна, и рисовало на полу световые блики, Рейго, удобно устроился в кресле, и погрузился в изучение толстого, пыльного фолианта, и когда он уже изучил несколько страниц, к нему зашла мать. Он читал исторический трактат о Юнкае, добытый из городской библиотеки. Город, оказывается, был гораздо старше и интереснее, чем можно было подумать, глядя на его грязные рабские кварталы. Хотя Рейго и не был коренным жителем этого мира, он жадно впитывал его историю, законы, обычаи. Чтобы управлять, нужно понимать. Чтобы выжить — тем более. — Что делаеешь, сынок? — мягко спросила Дейенерис, останавливаясь у его кресла. Ее яркие глаза, сегодня менее тревожные, с любопытством скользнули по страницам книги. — Читаю историю этого места, — ответил он, отрываясь от текста. — «Юнкай: наследник империи Старого Гиса». Поистине невероятный город. Его падение… оно было предсказуемо из-за внутреннего конфликта, не только из-за нашей армии. — Я тоже начинаю так думать, — улыбнулась она, опускаясь на бархатный диванчик напротив. Ее улыбка была теплой, но в глазах появилась та самая серьезность, что бывала у нее перед принятием важных решений. — У меня к тебе есть просьба, сын. — Да? — Рейго отложил книгу, полностью переведя на нее внимание. В ее тоне было что-то непривычно официальное. — Я хочу, чтобы ты начал присутствовать на заседаниях моего совета, — сказала она четко, выдерживая паузу, чтобы слова улеглись как следует.       Рейго замер. Он явно не ожидал такого. — Но… зачем? — вырвалось у него, и он тут же почувствовал себя глупо. Он действительно был удивлен. Его считали ребенком, пусть и странным. И допускать его, даже наследника, к обсуждению разного рода стратегий, это было странно. Он, конечно, присутствовал на некоторых собраниях, но не как полноценный участник, а скорее, как слушатель, и то не всегда, но тут видимо дела обстоят иначе...? — Мама, ты же сама говорила, что… — Это уже неважно, — её голос прервал его: ни тени материнской мягкости — только холодная, звенящая сталь королевы. Затем, тем же ровным, весомым тоном, она продолжила: — Ты мой наследник. Прямой наследник дома Таргариенов. Тебе пора учиться. Не только владеть мечом, но и учиться управлять. Понимать, как движутся армии, как считаются запасы, как ведутся переговоры и развязываются войны. — Она сделала небольшую паузу, и в ее взгляде мелькнуло что-то вроде уважения и даже надежды. — А может, чему-то и ты нас научишь. У тебя… особый взгляд на вещи.       Сердце Рейго забилось чаще. Она видела в нём уже не просто дитя, а наследника — того, чей разум уже может служить трону, чей ум и знания могут быть полезны уже сейчас. — Ты… ты серьезно? — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. Затем его губы растянулись в широкой, сияющей улыбке, в которой смешались восторг и радость. — Конечно, мама! Я согласен! С радостью! — Ну и замечательно, — кивнула Дейенерис, и ее лицо тоже озарилось улыбкой, смягчившей суровость минуты назад. Она поднялась с дивана. — Первое твое заседание как полноценного члена совета уже послезавтра, на рассвете. Будь готов. — Непременно! — он уже мысленно представлял себя там.       Когда она уже была почти у двери, он не удержался и окликнул ее: — Мама, а скажи… когда я наконец смогу выйти? В город? Ну, хоть ненадолго?       Дейенерис медленно обернулась. Она не сказала ни слова. Просто посмотрела на него. Этот взгляд говорил сам за себя: он был полон такой бездонной, всепоглощающей материнской тревоги, такой памяти о недавнем ужасе, что все аргументы застыли у Рейго на языке. В нем не было гнева, только тихий, непреклонный запрет и обещание бури, если он ослушается.       Рейго понял. Он вздохнул и поднял руки в знак капитуляции. — Понял, понял, не дурак, — пробормотал он, отводя взгляд. — Никаких вылазок…       Дверь за матерью тихо закрылась. Рейго снова устроился в кресле, но книга уже не привлекала его. Он смотрел в окно, на узкую полоску видимого неба между высокими зданиями Юнкая. «Ну ничего, — подумал он с упрямой решимостью, образуя при помощи своих сил на руках призрачные перчатки из чешуи, а потом снова делая их обычными. — Я еще найду способ отсюда выбраться. Но сначала… сначала нужно заслужить доверие на совете. А там посмотрим».