ГЛАВА 3 ⚜︎ КОРОНА НАД РАЗВАЛИНАМИ

༺ 𖤍 ༻

† Эймонд Таргариен † Дым от факелов застрял под брезентом, густой и едкий. Свет метался, то заливая стол резким жёлтым пламенем, то роняя в углы тени, похожие на крылья. На грубых досках перед ним лежала карта Речных земель — старый пергамент, испещрённый воском, винными пятнами и давно засохшей кровью. Харренхолл. Божье Око. Драконий Камень. Королевская Гавань. Четыре точки, между которыми натянулась нить Танца; стоило дёрнуть — и королевство лопнет надвое, как перетянутый шёлк. Эймонд сидел прямо, словно сам был частью этой струны — натянутой до предела, готовой лопнуть или зазвенеть. Руки покоились на столе, пальцы сплетены. Серебряные волосы, стянутые на затылке кожаным ремешком, выбились несколькими прядями — редкая небрежность для принца-регента, который обычно выглядел так, будто готов принимать послов и казнить врагов в одно и то же мгновение. Единственный глаз был прикован к карте. Там, где должен был быть второй глаз, лицо перерезала чёрная кожаная повязка. Под ней, в пустой глазнице, лежал сапфир — ярко-синий камень, вставленный туда, где когда-то был живой взгляд. Дань Симеону Звездоглазому, говорили одни. Напоминание о мёртвом мальчике на драконе над Штормовым Пределом, шептали другие. Но правда была проще и страшнее: Эймонд Таргариен превратил своё увечье в оружие — в символ того, что потеря лишь делает его опаснее. Левая нога пульсировала тупой, настойчивой болью. Рана на бедре — старая, полученная в той резне у стен Харренхолла, когда чёрные нанесли удар по передовому дозору зелёных, — вновь открылась под тяжестью завала. Латы прижало так, что металл впечатался в плоть, словно пытаясь стать её частью. Камень безжалостно сдавил бедро, и свежая кровь, горячая и липкая, потекла по ноге, напоминая о том, что даже принцы истекают кровью, как простые смертные. В лагере мейстер, ворча и шепча молитвы Семерым, промыл рану вином, стянул края грубой нитью и приказал оставаться в постели хотя бы сутки. Теперь кровь снова сочилась сквозь пропитанную потом повязку, пропитывала кожу поножей. Он чувствовал это тепло — чужое, предательское, — но не смотрел вниз. Боль была роскошью, которую, он не мог себе позволить. В шатре стояла удушающая духота. Дым от чадящих факелов разъедал глаза, смешиваясь с тяжёлым запахом сырых плащей и пропотевших доспехов. Густой воздух казался вязким, словно в нём застыли мельчайшие частицы копоти и металла, пропитавшие всё вокруг. За пологом слышался шум лагеря: ржание лошадей, бряцание оружия, приглушённые команды. Раздор терзал королевство, словно голодный зверь — свою добычу. И рана на его бедре была лишь малой каплей в море бед, что захлестнули Семь Королевств. Мятежи в провинциях, заговоры в столице, ропот простолюдинов — всё это сливалось в единую песнь хаоса, разносимую ветром по древним землям Вестероса. Как ржавчина разъедает сталь, так и смута подтачивала устои трона, угрожая обрушить весь порядок, что с таким трудом был выстроен поколениями правителей. Мейстер топтался у стола с пергаментами, снова бормоча о необходимости покоя, но Эймонд лишь отмахнулся. Его взгляд был прикован к пергаменту, испещрённому отметками битв и осад. Каждый город, каждая крепость имели значение. Каждая капля крови, пролитая здесь, могла решить судьбу Семи Королевств. Его рука, затянутая в перчатку, сжалась в кулак. Боль в бедре отдавалась в голове, но он игнорировал её, как игнорировал все прочие неудобства. Королевству нужен был сильный правитель, и он не мог позволить себе слабость. Полог шатра распахнулся, и ночь ворвалась внутрь — не пустая, а густая от тумана, что клубился над Божьим Оком, и запаха гари, въевшегося в землю Харренхолла так глубоко, будто сам замок источал его из расплавленных костей своих башен. Первым вошёл сир Гвейн Хайтауэр. Высокий, с выправкой человека, взращённого в Староместе — там, где учат, что слово убивает не хуже меча, а манеры стоят дороже доспехов. Его латы когда-то блестели серебром с зелёным — цветами древнего дома, чья башня стоит выше всех в Вестеросе. Теперь их покрывала копоть, словно он прошёл сквозь драконью пасть и выжил, но остался навсегда меченым огнём. На левом плече виднелась вмятина — глубокая, неровная, след удара булавой или молота, что проломил бы череп любому, кто не носил доспехи Старомести. Волосы прилипли ко лбу влажными прядями, на скуле запеклась полоса крови — не своей, судя по тому безразличию, с каким он её игнорировал. Следом, словно белая тень в клубах дыма и пепла, вошёл сир Кристон Коль. Лорд-командующий Королевской гвардии. Создатель Королей — так его называли одни с почтением, другие шептали это имя со злостью, вспоминая, как именно он возложил корону Завоевателя на голову старшего сына Визериса вместо его дочери Рейниры. Его плащ — тот самый белый плащ, что должен был быть безупречным, как клятва, — теперь серел от пепла Харренхолла, края обуглились, будто само драконье пламя Вхагар лизнуло ткань языком огня и милостиво решило оставить носителя в живых. На этот раз. Лицо Кристона было высечено из камня — того самого красного камня, из которого строили Красный Замок: жёсткие линии рта, глубокие морщины у губ, шрам над левой бровью, глаза цвета закалённой стали, в которых не осталось места ни состраданию, ни сомнению. Только долг. И битва, ставшая второй кожей. Они остановились у самого края света, что бросали чадящие факелы — на границе между мраком снаружи, где догорал лагерь и стонали раненые, и полутьмой внутри шатра, где принц-регент склонялся над картой королевства, словно коршун над падалью. Гвейн держал свиток в окровавленной перчатке — кожа потемнела от крови и грязи так, что уже не отличить, где одно, где другое. Кристон инстинктивно держал руку на эфесе меча — по привычке, выработанной годами службы, даже здесь, даже перед принцем, которому он присягал на верность.​ — Ваше высочество, — голос Гвейна прорезал тишину ровно, почти церемонно, но под выдержкой дворянина чувствовалась усталость долгой дороги и битвы, что длилась весь день. Он подошёл ближе, в круг факельного света — не греющего, не утешающего, лишь выхватывающего из тьмы то, что тьма охотнее скрыла бы. Перевязь потемнела от копоти и запёкшейся крови, перчатки пропахли конским потом, железом и гарью; в руках он сжимал свиток, туго перехваченный лентой с восковой печатью Старомести, и узкую дощечку, на которой ещё поблёскивал свежий воск — чернила смуты. Эймонд не поднял взгляда от карты. Пальцы его покоились на пергаменте — неподвижные, но готовые сжаться в кулак в любое мгновение. — Потери при Харренхолле? — спросил он с той же интонацией, с какой обсуждают позицию на карте. — Значительны, ваше высочество, — ответил Гвейн, и в голосе не было ни тени торжества победителя. — Две трети штурмовых отрядов выбиты. Харренхолл не берут малой кровью — особенно когда драконий огонь ломает стены, плавит железо, а после солдатам приходится выкуривать врага из камня, дыма и лабиринтов подземелий, где каждый поворот — западня. Он сделал паузу — короткую, выбирая слова не для того, чтобы смягчить правду, а чтобы она не прозвучала как упрёк принцу, чья драконица превратила половину замка в оплавленный ад. — Северное крыло обрушено и выгорело дотла. Вхагар… — он кашлянул, словно само имя древней драконицы обжигало горло изнутри, — прошлась огнём по северной башне. Солдаты уже прозвали её Башней Страха — там теперь только чёрный камень, расплавленные скобы и запах, от которого тошнит даже бывалых. Внутренний двор был выжжен настолько, что камень потрескался и почернел, а в щелях между плитами лежала спёкшаяся смола, перемешанная с костным пеплом. Чёрные покинули крепость до того, как мы вошли в Королевскую Башню. Лорд Деймон Таргариен отступил с остатками гарнизона. Пальцы Эймонда едва заметно сдвинулись по краю пергамента — движение сухое, почти механическое, как у клинка, что скользит по коже, выбирая место для удара. — Куда? — голос был ровным и холодным, как лёд на Божьем Оке в разгар зимы. Сир Кристон Коль, стоявший по правую руку от Эймонда — там, где всегда стоит меч короля, — ответил прежде, чем молчание успело стать опасным. — К югу, ваше высочество. К озеру, — сказал он, и белый плащ Королевской гвардии на его плечах серел от копоти, лицо было жёстким и изможденным, как у человека, видевшего слишком много смертей за один день. — Наши разъезды засекли его людей на южном берегу: он собирает речные клятвы, ловит их, как рыбу в сеть. Люди Стронгов в Харренхолле выбиты или сожжены дотла… но Талли из Риверрана, Блэквуды из Вороньего Гнезда, Моллистоны — колеблются. Боятся выбрать не ту сторону и сгореть, как сгорел когда-то Харрен Чёрный со всем своим родом. Деймон не теряет времени. Он прекрасно понимает: кто первым соберёт Речные земли под свои знамёна, тот выиграет эту войну. — Они встанут на сторону того, кого боятся больше, — произнёс Эймонд, наконец поднимая взгляд от карты. Единственный глаз — фиалковый, холодный, как зимнее небо — встретился с Кристоном. — А Вхагар учит страху лучше, чем любые слова или клятвы. Один взмах её крыльев — и замки обращаются в пепел. Один её крик — и лорды вспоминают, что значит быть Таргариеном. Что значит кровь дракона. Кристон едва склонил голову, но в каждой черте его лица читалось упрямое сопротивление: в натянутых скулах, в жёсткой линии рта, в прищуре глаз. — Деймон не дурак, Эймонд, — сказал он, и обращение без титула прозвучало почти интимно в тесноте шатра. В голосе была тяжесть прожитых лет и проигранных битв. — Он не станет биться с тобой в открытом небе. Он слишком хорошо знает, что Вхагар старше, больше и опаснее его Караксеса. Кровавый Змей быстр, как молния, — но твоя драконица живая смерть, что пережила само Завоевание и помнит вкус битв. Деймон останется скрываться в Речных землях, собирать своих грязных лордов и плести интриги в тени — как он всегда делал, когда боялся встретиться лицом к лицу. Шептать обещания, жечь обозы, убивать гонцов и лазутчиков. Бить туда, куда ты не успеешь долететь даже на Вхагар. — Пусть прячется, — тихо ответил Эймонд, и тон его не изменился, но в воздухе шатра стало холоднее. — Время работает на меня. Рейнира Таргариен сидит на Драконьем Камне, изображает королеву и держит войну на поводке: приказы расходятся с острова каждый день, словно стрелы с её знамён, но сама она не рискует выйти за стены. Её муж собирает речные клятвы, как вор подбирает то, что плохо лежит. А мы держим Королевскую Гавань. И Харренхолл. Ключ от Речных земель в наших руках — обожжённый, залитый кровью, но наш. Он провёл пальцем по карте — от чёрного пятна Харренхолла к красной точке Королевской Гавани. Линия короткая, прямая, как удар валирийского клинка в сердце. Гвейн перелистнул свиток и сорвал ленту с печати. Воск щёлкнул тихо — звук, похожий на треск ломающейся кости. — Из столицы прибыл ворон, ваше высочество, — сказал он после короткой паузы. — О короле Эйгоне. Вашем брате. Эймонд опустил взгляд на карту — на кривую линию Королевского тракта, что вела к столице, похожую на коготь, царапающий выжженный пергамент. — Говори, — велел он, и в этом слове не было ни тепла братской любви, ни страха потери. — Его величество всё ещё без сознания, — голос Гвейна звучал ровно, как удары колокола по мёртвому, но в нём была тяжесть надгробной плиты. — Ожоги крайне тяжёлые. Великий мейстер Орвилл и все его ученики делают что могут, но… — он сглотнул, — они не уверены, очнётся ли король полностью. Если очнётся — вряд ли когда-либо сможет снова сесть на Санфайр. Или держать меч. Или ходить без помощи слуг и костылей.​ Тишина вросла в шатёр, как ядовитый плющ в трещины выжженной земли. Лицо Эймонда не изменилось. Ни единого мускула. Ни намёка на скорбь, на радость, на что-либо человеческое. — Малый Совет? — спросил он так, словно речь шла о цене на овёс, а не о судьбе короля и королевства. — Подтвердил твои полномочия, — ответил Кристон, и слова его прозвучали почти как приговор. — Ты — принц-регент и протектор королевства. Пока Эйгон жив и носит корону Эйгона Завоевателя, ты правишь от его имени. Королевская печать в твоих руках. Каждый приказ исходит от тебя. Ты — покровитель королевства, регент Железного Трона, меч и щит короны. Эймонд медленно кивнул — одно короткое движение головы, как падает топор палача. — Королевству нужна рука, которая не дрожит, — произнёс он спокойно, как если бы рассуждал о погоде над Чёрноводной. — Рука, что держит меч, а не кубок дорнийского. Рука, которая видит поле боя, а не только пиры, турниры и шлюх. Эйгон был храбр — слишком храбр для собственного блага. Но храбрость без мудрости — это просто способ быстрее умереть в чужом драконьем пламени. Снаружи, за стенами шатра, глухо и протяжно рыкнула Вхагар — древний, вибрирующий звук, от которого задрожали кожаные стены, задребезжали кубки на столе и затрепетал пергамент под пальцами Эймонда. Один факел дрогнул, отбросив по карте тень — огромную, крылатую, накрывшую Семь Королевств. — Что с Рейнирой Таргариен? — спросил Эймонд, не меняя тона. — С Чёрной Королевой. — На Драконьем Камне, ваше высочество, — сказал он. — Не покидает остров с момента гибели принца Люцериса над Штормовым Пределом. — В последних словах была тень упрёка, тонкая, как лезвие. — Но приказы идут оттуда по всему королевству, расползаются, как паутина. Старки на Севере укрепляют клятвы — волки собираются в стаю. В Долине Аррен шепчут её имя: леди Джейна Аррен колеблется, но склоняется к чёрным. И золото… золото течёт из-за Узкого моря — Валантис и Браавос открыли для неё сундуки. Она покупает мечи, корабли и верность. Письма расходятся каждый день, в Речные земли тоже. Она собирает силы, не выходя из-за стен. Он замолчал, затем добавил, почти сквозь стиснутые зубы: — Она не выглядит побеждённой, ваше высочество. — Она цепляется за скалу посреди моря, — холодно произнёс Эймонд, — как утопающий за обломок сгоревшего корабля. Но скалу можно облететь на спине Вхагар. Или расколоть драконьим огнём надвое, как некогда Эйгон Завоеватель раскалывал замки Семи Королевств, когда они не желали преклонить колено.​ — Харренхолл наш, ваше высочество, — добавил он без паузы. — Гарнизон размещён в уцелевших башнях южного крыла. Завалы расчищают днём и ночью. Мёртвых жгут на кострах за стенами — дым видно за три лиги. Пленных много — слишком много для казни, слишком мало для выкупа. Пленных привели ещё затемно — до рассвета, когда небо над Божьим Оком было цвета старого железа и пепла, что ещё поднимался над руинами. Их вытаскивали из дымных коридоров и подвалов проклятого замка: выводили цепями, подгоняли ударами, словно скот на убой — грязных, окровавленных, с пустыми глазами тех, кто видел, как драконье пламя плавит камень и превращает людей в горящие факелы, что мечутся и кричат, пока не падают углём. Большинство согнали в грубо сколоченные загоны у самого края лагеря, под двойной караул. Стражники обходили их стороной — пленники пахли поражением, кровью и дымом, а поражение заразно, как серая хворь.​ Северянку отделили от остальных по личному приказу Эймонда. Её заперли в низком шатре из потемневшего брезента, что стоял поодаль, поставили двух стражей у входа с приказом сменяться каждые два часа. Никаких разговоров. Никаких взглядов. Кто подойдёт к пленнице без его личного слова — повесить на чёрных стенах Харренхолла рядом с изменниками, чтобы вороны клевали глаза, а тело раскачивалось на ветру.​ Сир Гвейн отступил к выходу — молча, с присущей ему рыцарской учтивостью, но в движениях его сквозила почтительная осторожность. Он знал: когда принц погружается в свои думы, любое присутствие становится навязчивым, а любое слово может нарушить хрупкое равновесие его мыслей. Как истинный придворный, воспитанный в стенах Староместа, он понимал безмолвный язык дворцовых этикетов и ушёл, оставив принца наедине с его решениями, словно тень, растворившаяся в полумраке шатра. Остались двое: Эймонд, склонённый над картой, словно хищная птица над растерзанной добычей, и сир Кристон Коль — белое пятно королевского плаща в клубах дыма и тени, меч и совесть короля. Тишина сгустилась, тяжёлая, как запёкшаяся кровь на холодном камне. Полог шатра опустился, отсекая шум лагеря — крики раненых, что звали мейстеров, ржание лошадей, треск костров, на которых жгли мёртвых. — Эймонд, — сказал Кристон тихо, но твёрдо, когда полог опал и тишина стала плотнее, как кровь на холодном камне. — Ты понимаешь, что шепчут в столице о Рукс-Ресте?​ Эймонд не ответил сразу. Пальцы его медленно разжались на краю карты, оставив на пергаменте слабый след — единственное свидетельство того, что под этой ледяной маской всё ещё бьётся живое сердце. — Шепчут многое, — произнёс он наконец, и голос был ровным, как поверхность замёрзшего озера. — Шепчут, что я убийца. Что я детоубийца. Что я чудовище, от которого отвернулись сами боги. Он поднял взгляд — единственный фиалковый глаз, холодный как лёд Драконьего Камня, встретился с глазами Кристона. В этой бездне цвета летней ночи читалась такая боль и горечь, что даже закалённому рыцарю стало не по себе. Словно древний дракон взглянул на смертного, храня в своей памяти все тайны веков. — И что из этого неправда, сир Кристон? — спросил он тихо, и в вопросе не было ни стыда, ни вызова. Только любопытство человека, который давно перестал заботиться о том, что о нём думают. Кристон выдержал взгляд — не дрогнул, не отвёл глаз. Годы службы в Королевской гвардии научили его многому, в том числе — смотреть в лицо чудовищам, носящим корону. — Ничего, — ответил он жёстко. — И всё одновременно. Люцерис Велариен был мальчишкой на драконе. Слишком молодым, слишком глупым, слишком уверенным в том, что имя защитит его лучше, чем доспехи. Но он был сыном Рейниры. Он был её послом. Его смерть над Штормовым Пределом — это не просто кровь. Это объявление кровопролития, которое уже не остановить словами. — Раскол начался не над Штормовым Пределом, — отрезал Эймонд, и в голосе его прозвучала сталь. — Он начался в тот день, когда Рейнира решила, что трон принадлежит ей по праву, а не моему брату. Он начался в ту ночь, когда её мальчишка вырезал мне глаз, а она лишь стояла рядом — и называла меня угрозой, пока я истекал кровью. Люцерис летел от лорда Борроса с отказом — ещё один дом, что не склонился перед Чёрной Королевой. Вхагар настигла его в буре. Арракс мал, Вхагар велика. Это не убийство. Это — природа драконов. Сильный пожирает слабого.​ — Сильный пожирает слабого, — эхом повторил Кристон, и в голосе его была горечь старого вина. — Так говорят в Вестеросе. Так говорили Таргариены, когда сжигали замки во время Завоевания. Но мальчик кричал, Эймонд. Свидетели видели — Люцерис кричал, когда челюсти Вхагар сомкнулись на Арраксе. Видели, как дракон и всадник падали в море. И теперь Рейнира носит чёрное не как цвет своего дома, а как траур по сыну. А мы — носим на себе его смерть, как клеймо.​ Он сделал паузу, затем добавил, не отводя взгляда: — Они говорят и о другом. Что ты опоздал на Рукс-Рест. Что если бы ты взлетел раньше, твой брат не лежал бы сейчас на чёрном ложе, обгоревший, как полено. Они спрашивают — где был всадник Вхагар, пока король горел?​ Эймонд встал. Движение резкое, словно удар клинка, выдернутого из ножен. Рана на бедре вспыхнула острой болью, нога на миг подвела; он чуть припал, но усилием воли выровнял шаг и обошёл стол. Только на миг сжал край столешницы так, что костяшки побелели.​ — Я был там, — сказал он тихо, останавливаясь перед Кристоном — близко, слишком близко для принца и рыцаря, почти вплотную. — И я спас его. Убил дракона чёрных. Прекратил ту бойню. Если этого мало для шёптунов — пусть шепчут дальше.​ — Пусть носит траур, — холодно продолжил он. — Пусть оплакивает. Слёзы не выигрывают войны, сир Кристон. Их выигрывают драконы, мечи и воля не сломаться первым. Рейнира плачет на Драконьем Камне — я беру Харренхолл. Она шепчет с лордами — я сжигаю тех, кто ей верит. Она цепляется за память об отце — я правлю от имени брата, который ещё жив, но уже не может держать корону на голове. — Ты сам короновал Эйгона, Создатель Королей, — прошептал Эймонд, и слова его были холодными, как клинок у горла. — Ты сам выбрал эту сторону. Ты сам надел корону на голову моего брата, зная, что Рейнира никогда не простит. Так что не говори мне о цене крови. Ты заплатил её первым, когда решил, что женщина не может править Семью Королевствами.​ Кристон не отступил. Только сжал челюсть так, что скулы выступили острыми углами под кожей. — Я сделал то, что должен был, — сказал он глухо. — Визерис умер. Его воля была ясна для одних, спорна для других. Малый Совет принял решение. Я исполнил приказ. Но это не значит, что я не вижу, во что превратилась эта война. Драконы пожирают драконов. А королевство горит между двумя Таргариенами, каждый из которых считает трон своим по праву крови. Он выдержал паузу, затем добавил тише: — Алисента не считает Рукс-Рест "спасением", Эймонд. Твоя мать верит, что ты дал времени сделать с Эйгоном то, что сделало пламя. Чтобы путь к короне стал короче, — Тишина легла между ними — лезвийная, острая, готовая порезать. — Моя мать верит в много лишнего, — холодно произнёс Эймонд, разворачиваясь. — Эйгон жив. Пока жив, я — его рука. Если умрёт… — угол его рта приподнялся, но улыбкой это назвать было трудно, — корона не останется без головы. — Тогда пусть горит, — отрезал он, возвращаясь к столу. — Пусть горит, пока не останется только пепел и тот, кто окажется достаточно силён, чтобы встать на этом пепле и построить новое. Эйгон Завоеватель не спрашивал разрешения у семи королей. Он взял то, что хотел — огнём и кровью. Я сделаю то же самое.​ Он опустился на стул — медленно, стараясь не выдать боль в ноге. Взял кубок вином, отпил — тёплой, горькой, с привкусом полыни, как будто её настаивали на травах. Они на мгновение замерли — белый плащ и чёрное, пропитанное дымом полотно шатра за спиной Эймонда. — Пленные, — произнёс Кристон бесстрастно, словно перечисляя захваченные знамёна. — Свыше пятидесяти душ из лагеря Деймона. Северяне, речники, несколько рыцарей Блэквуда. От них можно выведать всё, что требуется — или преподать наглядный урок всему Вестеросу. Какое будет решение, ваше высочество? — Лидеров казнить, — ответил Эймонд, возвращаясь к карте. — На стенах Харренхолла будут висеть их тела, пока птицы не доберутся до костей. Остальных — в цепи. На работы. Пусть разбирают завалы, которые едва не похоронили нас. Кто захочет присягнуть зелёным — подумаем. — А та пленница? — голос Кристона стал осторожным, словно он говорил о чём-то личном. — Та, что ты привёл с собой, будто захваченную в бою. Рука Эймонда, лежавшая на карте, дрогнула и сжалась в кулак. Он не поднял взгляда на Кристона, продолжая рассеянно проводить пальцем по линиям пергамента. В его молчании было что-то такое, что даже видавший виды рыцарь не решался задавать дальнейших вопросов, чувствуя — здесь кроется тайна, в которую лучше не вторгаться. — Она пока ничего не стоит, — произнёс он. — Ни клятвы, ни крови. — Зачем держать её отдельно? — не отставал Кристон. — Деймон держал её в Харренхолле, как будто она ему нужна. Я спрошу иначе: зачем она нужна тебе?​ — Она лекарка, — произнёс он сквозь зубы, голос его звука холоден как сталь. — При ней был кинжал из драконьего камня, но во время битвы он пропал. Её ремесло видно по одежде, но больше я не узнал ничего, хоть и пытался. Она не проронила ни слова. Словно сама ночь хранит её тайны. — Зачем держать её отдельно? — не отступал Кристон. — Простая целительница. В чём же её ценность? Эймонд медленно откинулся на спинку стула. Левая нога отозвалась тупым ударом где-то в глубине мышцы. Он позволил пальцам на миг коснуться бедра — быстро, почти незаметно.​ — Деймон не держал бы рядом бесполезную женщину, — сказал он. — Значит, она что-то знает. О нём. О том, что он делал в этих стенах. О тех, кому он шептал в уши. Я хочу это знать. — И ты уверен, что она не шпион? — прищурился Кристон. — Что она не воткнёт тебе нож в горло в ту минуту, когда ты отвернёшься? — Я ни в ком не уверен, — отозвался Эймонд. — В этом и разница между мной и моим братом. Он чуть склонил голову. Кристон смотрел на него, словно пытаясь оценить глубину трещины под льдом. — В лагере уже есть лекари, — заметил он. — Двое мейстеров, трое полевых. Они ломают кости и срастают их обратно уже не первый год. — И всё равно половина раненых умрёт, — безразлично сказал Эймонд. — Харренхолл взяли железом, камнем и огнём. Любой меч тупится. Любая рука — тоже. Пусть сперва покажет, кто она: крыса, что ищет лазейки, или зверь, который бросается на руку, что держит цепь. А уж потом решим, что с ней делать. Кристон ещё миг держал взгляд, затем коротко кивнул. — Как скажешь, принц-регент. Он уже повернулся к выходу, когда Эймонд заговорил снова — тише: — Корона Эйгона, — сказал он, не поднимаясь. — Всегда лучше смотрелась на мне, чем на нём. Кристон остановился. На миг в шатре стало слишком тихо; даже факелы, казалось, притихли. — Корона — тяжёлый груз, — наконец произнёс он. — Слишком тяжёлый для того, кто не готов сгореть под ним. — Я уже горел, — ответил Эймонд. Сапфир блеснул. — И не рассыпался в пепел. Кристон ничего не ответил. Полог шуршал, когда он выходил, и ночной воздух ворвался в шатёр глотком холодной влаги с Божьего Ока. Эймонд остался один — с картой, факелами и тенью дракона на стене. Он сидел, не двигаясь, пока нога не напомнила о себе ещё одним ноющим толчком. Тогда он позволил себе откинуться назад и поднял плащ, чтобы взглянуть на бедро. Повязка потемнела; в складке кожи запёклась кровь. Там, где ткань отходила, проступала красная, раздражённая кожа.​ Северная бастардка. Почему Деймон держал её в Харренхолле? Что она знает?​ Он допил вино и отставил кубок на стол так медленно, будто каждое движение было отмерено, как шаги к эшафоту. На руке тускло блеснуло кольцо из валирийской стали — чёрный металл с гравированным драконом, знак принца королевской крови, что носили все сыновья Визериса со дня совершеннолетия. На мгновение шатёр наполнился звуками ночи: треск горящей смолы в лампах, глухой, безнадёжный стон раненого за пологом — стон человека, молящего о смерти, — дальнее ржание коня, испуганное и нервное, шорох цепей в загоне для пленных, где люди хрипели во сне и проклинали богов. Харренхолл пал под драконьим пламенем, но Харренхолл никогда не сдавался по-настоящему — он лишь менял хозяев и пожирал их медленно, как древнее проклятие Харрена Чёрного, что шепталось в оплавленных стенах о драконах Завоевателя и пепле королей.​ — Стража, — позвал Эймонд, и голос его был ровен и холоден, как валирийская сталь в ножнах. Силуэт возник у входа без звука, словно тень, что всегда ждала зова принца крови дракона. — Ваше высочество, — отозвался караульный, склоняя голову. — Пленница. Северянка, — Эймонд произнес слово медленно, смакуя его, как кислое вино из Винтерфелла. — Где она? — В отдельном шатре на краю лагеря, как повелели, ваше высочество. Два караульных у полога. Смена караула каждые два часа, как приказано.​ Эймонд кивнул единожды — резко, как падает лезвие топора на плаху. Ни похвалы, ни одобрения; он не расточал их, как медяки нищим у ворот Красного Замка. — Веди, — велел он. — Я сам взгляну на пленницу. — Слушаюсь, принц-регент, — выдохнул и отступил. Эймонд поднялся, игнорируя глухую, пульсирующую боль в бедре — рана ещё не зажила, ныла, как старая обида. Накинул плащ, застегнул фибулу с трёхглавым драконом у горла, взял меч — не из страха перед северной бастардкой в цепях, но потому что клинок был продолжением его воли, как печать регента — продолжением власти Таргариенов над Семью Королевствами. И шагнул в ночь. Холод ударил в лицо влажной пощёчиной — туман с Божьего Ока полз, как живой, обволакивая лагерь саваном. Лагерь дышал тяжело, хрипло, как зверь, истекающий кровью после долгой, жестокой охоты. У костров сидели солдаты — почерневшие от сажи и копоти фигуры, лица, вымазанные грязью и кровью, руки в запёкшейся чёрной корке. Кто-то пил эль, кто-то точил меч, кто-то просто смотрел в огонь пустыми глазами — глазами людей, видевших, как драконье пламя плавит камень и превращает людей в факелы. Где-то в лазарете раздался крик — хриплый, животный, отчаянный — и оборвался резко, словно его заткнули тряпкой, чтобы не смущал тех, кто ждал своей очереди лечь на стол мейстера или в могилу. В загоне для пленных люди шевелились в темноте, кашляли кровью, шептались на языках Речных земель — и замирали, едва мимо проходили стражи с факелами и копьями.​ На самом краю лагеря, там, где земля уходила к озеру, тлели погребальные костры — огромные, жадные, пожирающие мёртвых без разбора: зелёных и чёрных, лордов и солдат, всех, кого война перемолола за день. Дым стелился низко, густой и едкий, полз к воде, растворяясь в тумане, что поднимался с Божьего Ока, словно сам замок дышал смертью.​ А над всем этим, за обвалившимися стенами Харренхолла, в ночной мгле — дыхание Вхагар. Не рык, не рёв — просто присутствие. Тяжёлое, древнее, неотвратимое. Как гора, что вдруг решила ожить и вспомнила вкус человеческой плоти со времён, когда Эйгон Завоеватель сжигал королевства.​ Эймонд шёл ровно, не хромая, хотя каждый шаг отзывался тупым ударом боли в бедре. Плащ волочился за ним чёрной тенью по грязи и пеплу. Люди расступались молча — не из почтения, не из любви, но из памяти: кто не отойдёт, будет сметён, как фигура с доски цитры, без сожаления, без колебаний.​ Шатёр пленницы стоял поодаль, на самом краю лагеря, там, где тень разрушенного Харренхолла ложилась гуще и холоднее, словно проклятые стены всё ещё тянулись к живым, чтобы затащить их в свои расплавленные объятия и обратить в призраков. Два караульных у входа выпрямились, увидев принца; копья дрогнули в руках и замерли.​ — Откиньте полог, — бросил Эймонд, не останавливаясь. Туман с озера подползал всё ближе, превращая людей в бесплотные тени, в призраков собственной жизни. Где-то далеко, за руинами, Вхагар вздохнула — тяжко, протяжно, как вздыхает древняя тварь, что помнит Валирию и Рок — и даже пьяные солдаты у костров стихли, оглядываясь в темноту с суеверным страхом. Узлы развязали торопливо, пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от близости регента. Брезент зашуршал, как крылья ворона. Изнутри пахнуло не просто сыростью — кислым, удушливым жаром лихорадки, потом и гнилью мокрой ткани, железным привкусом засохшей крови, размоченной влагой, запахом смерти, что уже положила руку на плечо, но ещё не сжала пальцы.​ Эймонд вошёл. Внутри царила почти полная тьма. Масляная лампа у входа чадила, едва горела, источая чёрный дым — её поставили не для света, а для видимости, чтобы можно было сказать: пленница не сидит в кромешной тьме. Но жалкие лучи не дотягивались до дальнего угла, где на охапке грязной соломы и свёрнутом одеяле лежала она. Не сидела. Лежала — скрюченная, сломанная. Тело было неправильным, искажённым лихорадкой: плечи сползли, голова запрокинута назад, обнажая тонкую шею, губы приоткрыты, дыхание хриплое. Тонкие пальцы дрожали мелкой дрожью, цепляясь за край одеяла, как цепляется утопающий за край льдины, зная, что это последнее, что держит его над бездной. Сначала Эймонд подумал: притворяется. Пленники часто притворяются — играют больных, слабых, сломленных, чтобы усыпить бдительность и ударить, когда стража отвернётся. Особенно северяне, что умеют терпеть холод, боль и унижение дольше изнеженных южан.​ Но затем он услышал дыхание — и понял, что это не игра. Не ровное, не спокойное — рваное, жаркое, словно воздух царапал её горло изнутри раскалённым железом. Она бормотала что-то — не слова, лишь обрывки звуков, бессмысленный бред. Губы шевелились без толку. Лоб блестел от пота, волосы прилипли к вискам тёмными, мокрыми прядями.​ Эймонд остановился в двух шагах от неё. Достаточно близко, чтобы видеть каждую деталь. Достаточно далеко, чтобы не дать ей шанса — даже если под рукой спрятан осколок драконьего стекла или нож. — Подними голову, — приказал он, голос холоден и беспощаден. Она не отреагировала. Только вздрогнула всем телом, как вздрагивают в ознобе, когда тонут в ледяной воде и выныривают на миг, чтобы глотнуть воздуха перед последним погружением. Эймонд опустился на одно колено — движение точное, выверенное, несмотря на боль, что пронзила бедро. Протянул руку, на мгновение задержав ладонь над её лбом, словно проверял не кожу, а сам воздух вокруг неё. Жар шёл волнами, как от раскалённого камня, брошенного в костёр Вхагар. Он коснулся её лба — двумя пальцами, кратко, почти с отвращением, как касаются чего-то нечистого. Кожа пылала, была влажной, словно девка лежала у погребального костра слишком долго и начала тлеть изнутри. На голени, чуть выше лодыжки, в тусклом свете лампы виднелось распухшее, воспалённое красное пятно размером с монету и две тёмные точки в центре — укус. Крысиный. Дурная кровь, дурное место, дурная судьба. Харренхолл кишел крысами, как гниющий труп кишит червями — они жили в стенах, в подвалах, в расщелинах оплавленного камня, в водостоках, где текла грязная вода, и их укусы несли смерть медленную и мучительную. Она застонала тихо, почти неслышно, попыталась отдёрнуть ногу от его прикосновения, словно пыталась уйти от боли. Губы шевельнулись, выдавив слово: — …воды… — хрипло, едва слышно, как предсмертный вздох умирающего. Эймонд выпрямился. В нём не было жалости, не было сострадания — лишь холодный, безжалостный расчёт и досада: если она сгорит в лихорадке этой ночью, он потеряет инструмент, что мог бы использовать. Деймон Таргариен не держал бесполезных людей при себе — старый принц был многим, но не дураком. Если эта северная бастардка была с ним в Харренхолле, лечила его людей, ходила по этим проклятым коридорам, значит, она знала что-то — тайные ходы, имена союзников, содержание писем, места схронов оружия. А мёртвые не рассказывают секретов. Мёртвые лишь гниют и кормят воронов.​ Он развернулся к выходу резко, плащ взметнулся. — Караульный, — позвал он. Силуэт возник у полога мгновенно, словно и не уходил. — Ваше высочество. — Мейстера. Сейчас же. Немедленно, — голос Эймонда был холоден, как валирийская сталь. Страж исчез, словно его смело порывом ветра. Эймонд бросил последний взгляд на пленницу. В полумраке лицо её казалось ещё моложе — изможжённое, серое, как пепел, с запавшими щеками и глубокими тенями под глазами. На губах — белая сухая корка. Она пахла не женщиной, не живой плотью — сырой землёй из-под завала, дымом Харренхолла, холодной водой и тем особым запахом, что остаётся после долгого голода, когда тело начинает пожирать само себя. Она была не угрозой. Она была почти трупом, что по какой-то прихоти богов всё ещё дышит. Ей не нужен был допрос. Ей нужно было выжить. Хотя бы до рассвета. Эймонд дёрнул верёвку, поднимая лампу выше. Свет плеснул по брезентовым стенам, тени заплясали и заметались, как стая испуганных воронов. — Слышишь меня ? — спросил он. Она приоткрыла глаза — мутные, невидящие, расфокусированные, словно смотрела не на него, но сквозь него, в какую-то свою тьму — в завал из камня, в холодную воду, в подземелья, где они оба едва не сгнили заживо. — …не… — прошептала она, губы едва шевелились. — …не… там… холодно… Слова распались на обрывки бреда. Она провалилась обратно в лихорадочную бездну. Эймонд сжал челюсти так, что скулы проступили острыми углами под кожей. — Отлично, — сказал он в пустоту шатра, в тишину и смерть. — Сначала оживи. А потом — говори. Расскажешь мне всё, что знаешь о Деймоне. Или пожалеешь, что выжила. Полог зашуршал — вошёл мейстер: сутулый, низкорослый, с массивной цепью на шее, потемневшей от копоти и крови, с кожаной сумкой, набитой тряпьём, пузырьками, инструментами из железа и серебра. Лицо его было изнурённым, злым — лицо человека, который третьи сутки подряд режет гниль из живого мяса, зашивает раны кетгутом и знает наверняка: половина всё равно умрёт к утру, и всё, что он делает — лишь отсрочка неизбежного. Он замер на пороге, увидев принца-регента, и поклонился торопливо, почти падая на колени. — Ваше высочество… вы звали? — Она на грани, — произнёс Эймонд без колебаний, небрежно кивнув в сторону пленницы. — Укус крысы, ледяная вода — слишком долго пролежала под руинами. Измождена голодом. Мне нужно, чтобы она выжила. — Его голос звучал твёрдо, словно каждый слог был выкован из стали, а в единственном глазу читалась решимость, которой не могли противостоять даже самые упрямые из его подданных. Мейстер приблизился, опустился на колени рядом с умирающей, потрогал её запястье — нащупывая пульс, — приподнял веки, всмотрелся в зрачки, втянул воздух ноздрями, словно врачевал не человека, но саму хворь. — Лихорадка, милорд, — пробормотал он, качая головой. — От крысиного укуса — дурная кровь, заражение. Если она действительно нахлебалась воды под завалом… лёгкие могли подхватить гниль. А голод… — он поморщился, — тело уже сожрало себя изнутри. Если оставить так… — он поднял глаза на регента, — к рассвету не доживёт, ваше высочество. Клянусь цепью. — Значит, ты найдёшь способ её спасти, — холодно ответил Эймонд. Мейстер оглянулся, хотел было возразить, произнести, что смерть уже оставила на ней свой след и не желает отпускать свою добычу — но холодный взгляд регента заставил его замолчать. В тишине шатра этот взгляд казался тяжелее любого приговора, и мейстер, почувствовав ледяное дыхание власти, проглотил готовые сорваться с губ слова. — Потребуется чистая вода, милорд. Разбавленное вино — чтобы сбить жар. Тёплое место — здесь сыро и холодно, как в склепе. Нужно снять с неё мокрое тряпьё, — заговорил он быстро, переходя в привычную рабочую речь лекаря. — Вымыть её. Переодеть в сухое. Эймонд даже бровью не повёл. — Найдёшь прислужниц из свиты, — велел он. — Служанок из обоза. Пусть ухаживают за ней под надзором стражи. Ни одного клинка при ней. Ни единой иглы без твоего личного надзора. Понял? Мейстер кивнул поспешно, его пальцы машинально разгладили складки мантии. — Питание необходимо строгое, — произнёс он деловым тоном, глядя прямо перед собой. — Процеженный мясной бульон, без жира и примесей. Каша овсяная на чистой воде — самое приемлемое для ослабленного организма. Порции — не более ладони, дабы не перегрузить желудок. — Исполни всё это, мейстер, — произнёс Эймонд голосом, каким произносят приговоры. — И если она умрёт… — он наклонился чуть ближе, голос стал тише, острее клинка, — ты лично объяснишь мне причину. Иначе ты сам узнаешь, каково это — лежать под их ножом. Кадык мейстера дёрнулся, словно он сглотнул что-то горькое. — Сделаю всё, что в моих силах, ваше высочество. Клянусь. — Сделаешь больше, чем в твоих силах, — холодно ответил Эймонд. — Это не просьба. Он уже повернулся к выходу, когда мейстер окликнул его — осторожно, боязливо, как окликают человека с обнажённым мечом у горла. — Принц-регент… ей потребен огонь. Настоящий, жаркий. Жаровня с углями. Она дрожит даже в лихорадке — тело не может согреться. Эймонд обернулся резко, его единственный глаз сверкнул ледяным огнём. Губы сжались в тонкую линию, он помолчал несколько мгновений, будто взвешивая каждое слово, прежде чем продолжить: — Поставь жаровню, — приказал Эймонд, его голос звучал твёрдо и властно. — Пусть лекарки займутся её лечением. Наблюдай за ними издалека, но не спускай глаз. Каждое их действие должно быть под твоим контролем. — Слушаюсь, ваше высочество, — произнёс он почтительно, но в его голосе проскользнула нотка беспокойства. — Я прослежу за исполнением ваших приказов. Эймонд вышел из шатра. Прошёл несколько шагов по грязи и пеплу — и остановился, медленно поднимая голову к ночи. За костровым светом лагеря, в темноте за разрушенными стенами, лежала Вхагар. Слишком огромная тень на земле, слишком тяжёлое, глубокое дыхание, от которого дрожал воздух и оседала пыль. Драконы не спят по-настоящему, когда вокруг пахнет кровью и горелой плотью. Один янтарный глаз размером с щит приоткрылся меж роговых наростов черепа — медленно, лениво, но внимательнее любого часового на стенах Красного Замка. Эймонд направился к ней. Один. Без стражи, без свиты. Солдаты у костров притихли сами собой, будто кто-то невидимый задул все звуки разом. Стражники застыли, выпрямившись. Никто не рискнул последовать за принцем: Вхагар не терпела чужих рядом с собой, когда приближался её всадник. Тех, кто не понимал этого, она убивала — не из злобы, из древнего инстинкта, старого, как сама Валирия. Он остановился у её головы — достаточно близко, чтобы жар её дыхания коснулся лица, обжёг кожу. Вхагар медленно выдохнула — горячо, влажно; серый дым вырвался из ноздрей, расползся по туману, растворился в ночи. На бронзово-зелёной чешуе всё ещё темнела копоть Харренхолла, местами проступали чёрные потёки — засохшая кровь тех, кого она сожгла сегодня. На перепонках крыльев виднелись свежие надрывы и рваные края — не смертельные, но болезненные: камень рушащихся башен, стрелы защитников, раскалённый воздух после драконьего пламени. Эймонд поднял руку — медленно, без спешки — и положил ладонь на массивный роговой вырост у её нижней челюсти. Прикосновение было коротким, твёрдым, как проверяют доспех перед боем. Это не было лаской. Это было утверждением: сила на месте, сила цела, сила принадлежит ему. — Lykiri, — произнёс он тихо на языке Старой Валирии, что был языком драконов и их повелителей. Успокойся. Янтарный глаз распахнулся шире, зрачок сузился до тонкой щели. Вхагар не дёрнулась, не зарычала — лишь глубже втянула воздух, будто проглотила ярость вместе с дымом и пеплом. — Dohaeris, Vhagar, — добавил Эймонд ровнее, властнее. Служи мне. Его взгляд скользнул по надрыву на левом крыле, отметил, запомнил. Утром он велит мейстерам осмотреть её, лекарям смазать раны, оруженосцам подтянуть ремни упряжи, заменить треснувшие пряжки, очистить чешую от копоти и крови. Он не позволит, чтобы его сила — его единственная настоящая сила — была ослаблена. Не сейчас. Не в тот момент, когда всё королевство смотрит на него, шепчется о нём и ждёт, когда он споткнётся. Эймонд медленно убрал руку, отступил на шаг. — Kesrio syt mirre kirimvose, — сказал он тише — слова благодарности на мёртвом языке мёртвой империи. За всё, что ты сделала сегодня. Затем, почти беззвучно, как обещание не ей одной, но самому себе и богам: — Sōvētēs. Завтра — полетим. Вхагар низко, глухо выдохнула — не рыком, не рёвом, но чем-то средним между согласием и предупреждением. Звук прошёл по земле, как подземный толчок, заставив задрожать камни под ногами Эймонда. Он развернулся и пошёл обратно к шатрам, не оглядываясь. Боль в бедре шла следом за каждым шагом, как верная тень, но мысль в голове была ясна и остра: пока Вхагар дышит огнём — Семь Королевств будут слушать его. Пока он сидит в её седле — корона не уйдёт из рук Таргариенов. Пока его воля крепче их страха — война будет выиграна. А в низком шатре на краю лагеря, поодаль от костров и мёртвых, лихорадка продолжала шептать — бессмысленно, беспомощно, но настойчиво, упрямо, как шепчут проклятия. И порой именно такие шёпоты оказываются опаснее рёва драконов, острее мечей и крепче любых клятв, данных перед людьми и богами.

༺ ⚔ ༻