ГЛАВА 8 ⚜︎ МЕЖДУ МИРАМИ

༺ 𖤍 ༻

❦ Джейн Сноу ❦ Джейн проваливалась в тьму, прежде чем поняла, что земли больше нет. Из груди вырывалось что-то тонкое и туго натянутое — нить, что связывала душу с плотью. Тело оставалось где-то наверху, тяжёлое и обмякшее, в чьих-то руках, пропитанное запахом крови. А то, что жило внутри, летело вниз, всё глубже, сквозь тьму, сквозь холод. Тьма была не пустой. Шепот лез в уши, под кожу, в кости, состоял из обрывков слов на древнем языке, который она не знала, но теперь понимала так же ясно, как общий — как когда‑то понимала сказки Старой Нэн, прежде чем решила, что выросла из них. Падение казалось бесконечным. Без ветра, без ощущения пространства, без света. Только холод. Не тот, к которому она привыкла в Винтерфелле, северный мороз, от которого розовеют щёки и ломит пальцы, — этот холод был иным, вязким, как ледяная смола, он медленно просачивался внутрь, в самые глубины, туда, где человек хранит страхи, о которых не говорит даже себе. Она ударилась о что‑то жёсткое, промёрзшее до каменной твёрдости. Воздух — настоящий, с морозной остротой — врезался в лёгкие так резко, что она захрипела, не сразу вспомнив, как дышать. Лёгкие загорелись болью, но эта боль была почти сладкой — как после долгого удерживаемого под водой вдоха. Джейн распахнула глаза. Снег тянулся во все стороны, без края, без троп. Небо низкое, свинцовое, так низко нависшее над землёй, что, казалось, его можно достать рукой, если встать на цыпочки. Холодный ветер резал лицо невидимым ножом, забивался под одежду, в рукава, в горло. Она лежала на спине, раскинув руки, как мёртвая, выброшенная на промёрзшую землю под тонким слоем снега. Он тут был другим, не таким, как в Речных землях. Не превратившаяся в грязь каша, а настоящий северный — сухой, хрустящий, он скрипел под её пальцами, когда она пошевелила ими. Я жива? Живая не должна так мёрзнуть. Не должна лежать одна посреди белой пустоши, словно труп, ждущий погребения. Не должна помнить, как кровь ведьмы брызжет ей на руку, впитывается в корни дерева, а лицо на белой коре открывает мёртвые глаза. Она сделала несколько коротких, жадных вдохов, пока грудь не перестала сжиматься. Снег хрустнул, когда она осторожно встала на колени. Холод мгновенно добрался до сустава, прострелил ноги иглами. Одежда на ней была та же, что и в Богорощи: тонкая ткань, испачканная кровью. Никакого плаща. Только драный, насквозь промокший внизу подол, который уже начал примерзать к ногам. Джейн обернулась. Позади, там, где должна была быть только белая пустота, вздымалась Стена. Она узнала её сразу, хотя была здесь впервые. Ледяной щит из старых рассказов, что держит одичалых за гранью мира, — тот самый, о котором шептались люди у очагов, когда ветер выл в трубах и ночь тянулась слишком долго. Она не знала, как далеко до Стены на самом деле. Глазу казалось — рукой подать, десяток шагов, не больше. Но разум, тот самый, что научился не доверять очевидному ещё среди раненых, когда клялись, что у них всё в порядке, а через час умирали от потери крови, — разум шептал другое. Что идти придётся часами. Днями. Может, вечность. Что здесь пространство не подчиняется тем правилам. Здесь расстояния изгибались, как свет в кривом зеркале. Магия, сказала бы Алис тем своим голосом, в котором всегда звучала усталая насмешка над теми, кто не верил. И Джейн, впервые за всё время, что знала это слово, не стала бы спорить. Снег вокруг был девственно чистым. Ни следов — ни человеческих, ни звериных. Ни троп, протоптанных ногами тех, кто шёл здесь до неё. Ни заснеженных кустов, ни валунов, ни мёртвых деревьев, которые торчали бы из белого ковра, как кости из разложившейся плоти. Ничего. Только ровная, бескрайняя белая равнина — и она посреди неё. Одна. Единственное живое пятно в мире, где не должно быть жизни. Живая. Слово прозвучало в голове с сомнением, будто она сама не была уверена. — Я мертва, — прошептала Джейн вслух, проверяя. Слова слетели с губ — и тут же утонули в ветре, не оставив даже эха. Голос прозвучал неуверенно. Мёртвые не мёрзнут. Им не нужен воздух. Они не чувствуют, как под кожей ползут тысячи ледяных иголок, впиваются в каждую клетку, выжигают тепло из костей. Они не сжимают зубы от боли, когда замёрзшие ступни вонзаются в снег, и каждый шаг отдаётся в костях гулким ударом. Но разве живые проваливаются сквозь тьму между мирами? Джейн сглотнула. Горло обожгло, сухое, будто она очень давно не пила. Пусть это будет не смерть. Молитва, короткая, отчаянная. Старым Богам, которые, как говорила Старая Нэн, видят всё через лица, вырезанные в чардревах. Или Новым, в которых Джейн никогда особо не верила, но сейчас готова была молиться кому угодно. Пусть это будет сон. Кошмар. Видение, как те, что показала мне ведьма. Нужно было просто переждать эту тьму, проснуться и вернуться туда, где руки Эймонда всё ещё держали её — тёплые, крепкие, не дававшие упасть окончательно. Там даже боль покажется благословением, той настоящей, живой болью, что возвращает душу в тело. Реальность уже начинала просачиваться сквозь видения — постепенно, медленно: саднением на запястьях, где кожу тёрли верёвки, хрипом в пересохшем горле, оставшимся от лихорадки и бесконечной жажды. Но пока была только вечная белизна снега и Стена, что возвышалась над ней слепым чудовищем изо льда, холодным и безразличным, как бездна. — Как я сюда попала? — спросила она у пустоты, не ожидая ответа. И не получила его. Только ветер рванулся сильнее, ударил в лицо холодной ладонью, заставив глаза заслезиться. Слёзы тут же замёрзли на ресницах. Джейн цеплялась за обрывки памяти, пытаясь собрать воедино то, что было до падения, до снега, до этой мёртвой тишины, что грозила поглотить её целиком. Чардрево. Голос Алис — мягкий, вкрадчивый, превращающийся в песнь на языке, проникая в кровь, в кости. Руны, вырезанные в стволе, вспыхивающие одна за другой. Лицо на коре, с закрытыми глазами, которые вдруг открылись — пустые, светящиеся, видящие то, что не должен видеть ни один живой. Кровь была тёплой и липкой, стекала по кисти и впитывалась в кожу, словно дерево пило её, медленно вгрызаясь, забирая внутрь, в корни, в память. Где-то там, наверху, в мире живых, её тело лежало. Обмякшее. На руках мужчины, который не признавал поражений и потому не верил, что она может просто взять и умереть после того, как он дважды вытаскивал её из смерти. Мейстер склонялся над ней, бормотал что-то про лихорадку, истощение, про то, что северянка может не пережить ночь. И Джейн стояла здесь, на бескрайнем снегу за Стеной, в том месте, куда живые не ходят по доброй воле, где земля принадлежит не людям, а чему-то древнему, голодному, терпеливому. Это нереально. Не может быть реальным. Если повторить громче в голове, слова станут правдой. Она была в Харренхолле. Джейн сделала шаг — снег хрустнул и провалился под ногой, впустив её по щиколотку. Холод вцепился в кожу, как иглы, острый и безжалостный, но она продолжала идти, шаг за шагом, словно что-то тянуло её вперёд, не давая остановиться. Нужно двигаться. Любой ценой. Остановишься — замёрзнешь насмерть. Превратишься в ледяную статую, которую весной найдут одичалые. Или братья Ночного Дозора — если зайдут так далеко от Стены. Если вообще останется что находить. Промедление равно смерти. Холод вползает в кости, забирает тепло по капле, ждёт единственной слабости, единственного мгновения, когда она перестанет бороться. Отдаст себя морозу. Каждый шаг отзывался в теле эхом боли — глухой, тупой, будто где-то далеко, в другом мире, по её ногам всё ещё тянуло от крысиного укуса, что оставила тварь в подземельях Харренхолла, рана почти зажила, превратившись в розоватый шрам, но время от времени пульсировала тупой болью, как эхо того проклятого дня, когда она ползла по водостокам, и каждый шаг пробуждал это воспоминание заново. Мороз забирался в грудь, обжигал лёгкие изнутри, оставлял за собой тонкий, острый след боли, как от осколка стекла, застрявшего под рёбрами. Она шла, не зная куда и зачем, просто ставила одну ногу перед другой. — Я не хочу умирать здесь, — прошептала Джейн в белую пустоту, и голос сорвался, стал жалким. Джейн не знала, сколько шла. Здесь не было солнца, чтобы судить по его движению. Только серый, беспросветный свет, ровный, мёртвый, будто застывший навеки. Мир сузился до трёх вещей: хруста снега под босыми ногами, которые уже не чувствовали боли — только тупое онемение, будто ступни превратились в чужие куски дерева. Хриплых вдохов, что давались всё труднее. И мыслей — путаных, вязких, замерзающих на полпути. Она подняла голову, заставила глаза сфокусироваться — трудно, веки налились свинцом, ресницы слиплись от намёрзших слёз. Снег впереди был уже не идеально ровным. Вдалеке — или близко, здесь расстояния обманывали, как зеркала на ярмарке — на фоне белого вырастало что-то тёмное. Неправильное в этой безупречной пустоте. Впереди виднелся силуэт, неровный и угловатый. Валун? Нет, слишком правильный, с чёткими гранями. Дерево? Нет, слишком уродливое, горбатое, не так растут деревья даже за Стеной. Джейн прищурилась, подняла руку, вытерла ладонью слёзы, что примёрзли к ресницам. Это оказалась хижина — покосившаяся, полуразрушенная. Одинокая, перекошенная, вросшая в снег по самую крышу, так что видна была только верхушка да труба, торчащая, как сломанный палец. В маленьком оконце дрожал тусклый жёлтый огонёк, едва теплившийся, как последний вздох умирающей свечи. Там, внутри, есть тепло. Джейн сделала шаг к избушке. Тело двинулось само, отбросив разум, осторожность, весь тот опыт ночей, когда она видела, как люди умирали, потому что слишком быстро поверили в спасение. Ещё шаг. Ещё. Ноги понесли её сами — спотыкающиеся, проваливающиеся в снег, но упрямые. Туда, где дым, где свет, где хоть какое-то, пусть призрачное, подобие жизни. Холод подгонял сзади, как пастух, загоняющий последнюю отбившуюся овцу обратно в стадо. Или на бойню. — Если это ловушка, — прохрипела она, чувствуя, как губы трескаются, как кожа на них лопается, оставляя мокрые следы, — пусть хоть будет с крышей. С огнём. — Голос сорвался на смешок, истеричный. — С чем угодно, лишь бы не здесь.

⟡ · ⊹ · ⟡

Джейн не помнила, как последние десятки шагов превратились в спотыкающийся бег. Память обрывалась, склеивалась, как страницы в книге, промокшей от крови. Сначала она просто шла — тяжело, упрямо, как те, кто идёт по снегу часами, день за днём, зная, что если остановишься — больше не встанешь. Шла, считая вдохи, потому что считать шаги уже не могла — ноги не слушались, двигались сами, как чужие. Каждая клетка тела, каждый кусочек инстинкта, что ещё цеплялся за жизнь, рванулся вперёд — к этому крошечному пятну света в белой пустоте, как к последнему угольку в промёрзшем очаге, который вот-вот погаснет. Беги. Быстрее. Пока не поздно. Избушка появилась перед ней внезапно, словно вырванная из другого мира. Мгновение назад её не было — и вот она стоит, будто выросла из земли по воле древней магии, или Джейн провалилась в забвение на ходу и очнулась уже у порога. До последнего шага казалось, что хижина где-то далеко, на краю горизонта, как видение во сне, что ускользает при пробуждении. И вот она уже здесь, у самого порога. Стена из потемневших досок, перекошенная, с трещинами, из которых торчала старая пакля. Дверь, покосившаяся на ржавых петлях, с щелью внизу, из которой сочился тонкий лучик жёлтого света. Крыша, засыпанная снегом так густо, что казалось, достаточно одного неловкого толчка — и она рухнет, погребёт под собой всё, что внутри. Джейн втянула воздух носом — жадно, отчаянно — и едва не закашлялась. Дым пах... не так. Не смолой, не сырыми дровами, как в Винтерфелле. Каким-то терпким, горьким отваром. Травой, что жгут, когда хотят прогнать хворь из дома или злых духов из больного. Резкий, царапающий запах, от которого щипало в носу и слезились глаза. Но вместе с ним тянулись и другие запахи — тёплый жир, стекающий с мяса, похлёбка, что булькала в котле над огнём, хлебная корка, подгоревшая у очага и оттого пахнувшая ещё сильнее, и все эти запахи были живыми, настоящими, человеческими, напоминали о том мире, где люди едят, спят, живут, а не просто выживают в руинах проклятых замков. Джейн почти навалилась на дверь плечом, всем весом, не думая, не осторожничая. Та жалобно скрипнула — долго, протяжно, как старуха, которую потревожили посреди сна. Но не поддалась. — Да откройся же ты, — прохрипела Джейн, упираясь сильнее, царапая ногтями по дереву. — Пусти. Пожалуйста. Пусти... Последнее слово вышло тихо. Почти беззвучно. Молитвой. И будто в ответ — изнутри раздался голос. — А если не хочу, чтобы всякий лез? Голос был старческий. Скрипучий, как сама дверь, как ржавые петли, как старые кости, что трутся друг о друга в холодную ночь. Но в нём не было дряхлости, той тихой покорности, с которой старики ждут смерти. Только раздражение — живое, крепкое. И что-то ещё. Любопытство? Насмешка? Доска под ладонью Джейн дрогнула. Вибрация прошла по дереву, как дрожь по живой коже. Щеколда — изнутри, там, куда она не могла дотянуться — откинулась с глухим, тяжёлым стуком. Дверь поддалась. Она открывалась медленно, осторожно, как будто тот, кто стоял за ней, не спешил впускать чужака в своё убежище. Из щели хлынул воздух — тёплый, тяжёлый, пропитанный травами. Он ударил ей в лицо, обжёг замёрзшую кожу, заставил закрыть глаза на миг. Перед Джейн распахнулся проход, узкий, едва пропускающий её промёрзшее тело между косяком и деревянным полотном. Сначала всё, что она увидела — тьму. Плотную, почти осязаемую, едва тронутую слабым мерцанием огня где-то в глубине. Глаза, привыкшие к белой слепоте снега, не могли сразу перестроиться. Они видели только пятна — оранжевые, красные, чёрные, — которые плясали перед ней, сливались, расходились, не складываясь в цельную картину. Джейн стояла на пороге. Дрожала. Снег с её плеч, из волос, из складок промокшего платья осыпался хлопьями на пол, таял, превращался в лужи у босых ног. Она почти не решалась переступить порог. Что, если это ловушка? Что, если за этой дверью нет ничего, кроме новой смерти? — Ну? — голос прозвучал ближе. Намного ближе, чем она думала. Где-то справа, почти у самого плеча. — Стоять будешь, как столб вкопанный, или шагнёшь? Заноси уж свой холод внутрь, а то у меня пол от тебя оттает — и опять придётся сушить. Всю ночь потом вони. Джейн вздрогнула. Обернулась на звук — но видела только тень. Маленькую. Сгорбленную. С узловатым силуэтом, как у старого, покорёженного ветрами дерева. Рука — сухая, жилистая, неожиданно сильная — выскочила из темноты, ухватила её за локоть и дёрнула. Резко. Джейн ахнула, едва не рухнула на колени — ноги подкосились, не удержали вес, — но каким-то чудом устояла, ввалилась в полутьму хижины. Дверь за её спиной захлопнулась. Грохот оглушил. Вой ветра оборвался так резко, словно кто-то ножом отрезал звук. В ушах зазвенело от внезапной тишины. Тепло накрыло её, ударило в лицо, в грудь, в онемевшие пальцы разом, волной, как кипяток на замёрзшую кожу. Суровое, грубое, северное тепло: жаркий очаг в углу, пышущий жаром, от которого воздух дрожал. Чугунный котёл на цепи булькал, выпуская клубы густого пара — как туман над болотами по утрам. Запах еды, настоящей, горячей, ударил с новой силой. Джейн почувствовала, как желудок болезненно свело, как во рту выступила слюна — предательская, унизительная. — Снимай, — голос снова. Не терпящий возражений. — Всё мокрое долой. Живо. Пока с тебя лёд не стряхнуло, да вместе с кожей. Джейн медленно повернулась и замерла, когда увидела старуху у очага — маленькую, согнутую, чей силуэт вырезался чёткой тенью на фоне пляшущего пламени. Такая, какой должны быть ведьмы в сказках — те самые, что живут в лесной глуши, варят отвары из костей и шепчут с мёртвыми. Но в жизни их почти не встретишь. Потому что настоящие ведьмы, как говорила Старая Нэн, умеют прятаться. Выглядеть обычными. До тех пор, пока не поздно. Высокая — для старухи. Костлявая, сгорбленная, плечи вперёд, спина дугой, но не от слабости. Скорее, будто её согнули годы — десятки, сотни зим, каждая из которых отнимала по кусочку, пока не осталось почти ничего. Но то, что осталось — было крепким. Жилистым. Живучим, как корни старого дерева, что не вырвать даже топором. Волосы спускались на плечи спутанными, седыми прядями — не просто седыми, почти белыми, как первый снег. В них были вплетены какие-то вещи: ленты, выцветшие, потрёпанные; косточки — птичьи? звериные? — маленькие, желтоватые; перья, чёрные и серые, торчащие, как у вороны, попавшей в бурю. Джейн не могла оторвать взгляд. Лицо старухи было изрезано морщинами так глубоко, что каждая казалась отдельным шрамом — трещины на старом камне, оставленные морозом, ветром, временем. Щёки впалые, скулы острые, выпирающие под тонкой, почти прозрачной кожей. Подбородок упрямый, торчащий вперёд, как у тех, кто привык гнуть своё, несмотря ни на что. Губы тонкие, бескровные, но кривились в усмешке. — Чего уставилась? — голос старухи был резким, как скрип несмазанной двери. —Никогда стариков не видела, что ль? — Я... — голос Джейн вышел хриплым, ломким. — Я заблудилась. Не знаю, как я... как тут оказалась... — Это я вижу, — оборвала старуха, и в голосе не было ни капли сочувствия. — По тебе сразу видать: заблудшая, — Она сделала шаг ближе, окидывая Джейн взглядом с ног до головы — оценивающим, придирчивым, как мейстер осматривает больного, прикидывая, выживет или нет. — Худая, как скелет. В тряпье, как у южанской шлюхи, а не северной девки. В одной рубахе, без плаща, без мозгов в голове, судя по всему, — Она качнула головой. — Кто тебя так выгнал по снегу гулять, а? Враги? — Никто не выгонял, — возразила Джейн, и голос дрогнул сильнее, чем она хотела. — Я... очнулась. Просто очнулась среди снега, не знаю как оказалась там. Старуха приподняла правую бровь, так высоко, что она почти скрылась под седыми прядями. — Очнулась, значит, — протянула она, и кивнула сама себе, как делают те, кто разговаривает с невидимым собеседником. — Ну конечно. Сейчас все так делают: ложатся в одном месте — раз, просыпаются за Стеной — два. Вот чудеса пошли. Скоро всякий люд сюда валить начнёт, все станут с неба сыпаться. Она мне не верит. Но и не прогоняет. Старуха шагнула ближе, и Джейн едва не отшатнулась — чистый инстинкт, как в палатке с ранеными, когда к тебе приближается тот, кто может ударить. Но она удержалась, заставила себя стоять на месте. — Руки, — велела старуха, не спрашивая. — Давай сюда свои сосульки. Быстро. Джейн не успела ответить. Костлявые пальцы — сухие, жёсткие, как ветки — выскочили вперёд, схватили её за запястья. Хватка была железной. Не слабой старушечьей дрожью, а крепкой, уверенной, как у кузнеца, что держит раскалённый металл клещами. Джейн попыталась дёрнуться — рефлекторно — но не смогла. Развернула её ладонями кверху. Прищурилась. Склонилась ближе, разглядывая кожу при свете огня. — Холодом побиты, — пробормотала она себе под нос. — Но не до смерти. Не почернели. Не отвалятся, твои пальцы. — Она бросила короткий взгляд на Джейн. Джейн дёрнулась — резко, всем телом. На этот раз старуха отпустила. Руки упали, повисли плетьми вдоль тела. — Сиди тихо и не трепыхайся, как рыба на берегу. Она толкнула Джейн в плечо — не сильно, но неожиданно. Ноги, ещё не оттаявшие, подкосились. Джейн едва не рухнула, но старуха подхватила, развернула, плюхнула на лавку у стены. Лавка была жёсткой. Дерево, потёртое, с выщербленными краями. Сверху лежала шкура — вытертая, местами облезлая. — Снимай это, — старуха кивнула на промёрзшее платье, которое налипло на кожу Джейн, как вторая, мёртвая шкура. — Живо. Иначе трупом вонять начнёшь раньше времени. — У меня... — Джейн почувствовала, как щёки разогреваются. Не только от жара очага. — Ничего нет. Под ним. Старуха фыркнула так громко и презрительно, что сомнений не осталось. — У тебя есть одно большое ничего и горсть девичьей глупости, — отмахнулась она. — Я старше твоей стыдливости лет на пятьдесят, девка. Видела больше голых задниц, чем ты рассветов. Твоя — не удивит. Она развернулась, подошла к стене, где на гвозде висел старый меховой полукафтан — потёртый, заштопанный во многих местах, но целый. Рывком сдёрнула его, швырнула Джейн на колени. — Снимай мокрое. Надевай это. Быстро. Если упадёшь мне тут замёрзшая на пол — кто убираться будет? Я, что ли? Слова были грубыми. Злыми. Но в том, как она кинула кафтан — не швырнула небрежно, а положила аккуратно, чтобы не упал мимо — было что-то другое. Забота, пусть неловкая и непривычная, но настоящая. Джейн смирилась. Пальцы плохо слушались — деревянные, негнущиеся. Пуговицы на платье, мокрые, примёрзшие, не поддавались. Она царапала их ногтями, дёргала, чувствуя, как злость наливается в грудь — на пуговицы, на платье, на себя, на этот проклятый мир. Она стянула с себя промёрзшую тряпку — не глядя на старуху, отвернувшись к стене — и нырнула в мех. Тепло разлилось по плечам мгновенно, впиталось в кожу, поползло вниз, к груди, к животу. — Вот. Другое дело, — голос старухи звучал довольно. — Уже меньше похожа на покойницу, которую забыли закопать. Шарканье. Старуха прошла к очагу, зачерпнула половником что-то из котла — бурлящее, густое — налила в деревянную чашку. Пар поднялся, плотный, пахнущий мясом. Вернулась и протянула чашку. — Пей, пока горячо. А то толку не будет. Пар ударил в лицо — густой, плотный, обжигающий. Джейн вжалась спиной в стену. Дерево было тёплым, почти горячим от близости очага, но она всё равно съёжилась, будто пыталась провалиться сквозь доски. — Что это? — голос вышел хриплым, осторожным. Старуха не моргнула. Даже бровью не повела. — Яд, — ответила ровно, как сообщают о погоде. — Я же всех, кто первым в дом мой входит, травлю. Традиция. Меньше хлопот потом. — Она сунула чашку Джейн почти в губы, так близко, что та почувствовала горячее прикосновение глины к коже. — Пей, говорю. Трава от холода и смерти. Согреет изнутри, растопит мертвящий холод в крови. — Глаза сузились. — Если не сдохнешь от собственного идиотизма раньше, сдохнешь от упрямства. Это не смешно, хотела сказать Джейн. Но губы сами прижались к краю чашки — инстинкт, жажда тепла, что была сильнее страха. Жидкость была обжигающей. Она прошлась по губам, по языку, оставляя за собой след. Джейн едва не отшатнулась, но старуха придержала чашку снизу — твёрдо, не давая отстраниться. — Пей и нос не вороти. Голодному выбирать не приходится. Она глотнула. Горечь ударила первой — терпкая, вяжущая, как если бы жевать кору. Потом — что-то острое, похожее на перец, но не совсем. Обожгло горло, поползло вниз. И следом — тепло. Мягкое, жирное, обволакивающее. Бульон. Костный. Крепкий. Такой, каким он бывает, когда кости варят всю ночь, пока они не начинают разваливаться, отдавая в воду всё, что в них было живого. Глаза защипало. Сильнее, чем от мороза. Джейн зажмурилась, стиснула зубы, не давая слезам вырваться. Она вновь подняла глаза. Посмотрела на старуху — долго, прямо, не отводя взгляд. — Кто ты? — спросила тихо, но твёрдо. — Ты из одичалых? Одна в этой глуши сидишь, высматриваешь, кто заплутает? Старуха фыркнула громко и оскорблённо, словно сама идея вызвала у неё отвращение. — Одичалые, — передразнила она, и голос стал злым, насмешливым. — Учтивые словечки для грязных вещей. Всё, что за Стеной, — дикое. Всё, что не носит железо и не строит каменные башни, — зверь. — Она наклонилась, сплюнула в очаг. Пламя коротко взвилось, зашипело. — Я здесь дольше, чем твои лорды сидят на своих тронах, девка. Я здесь была, когда первые из ваших только нюхать учились, где север, а где юг. Она выпрямилась. Водянистые глаза сузились, стали почти чёрными в свете огня. — Зови меня, как хочешь. Ведьмой. Старухой. Чумной. Костоправкой. Шептуньей. — Голос стал тише, но не слабее. — Мне всё едино. Я та, к кому приходят, когда поняли, что септон не поможет, мейстер пожал плечами, а боги отвернулись. В словах было столько усталости, тяжёлой, как мешок с камнями, что Джейн невольно кивнула. Тишина повисла между ними — плотная, липкая, как паутина. Только потрескивание поленьев в очаге. Редкий стук ветра по стенам, пытающегося пробиться внутрь. Тяжёлое, неровное дыхание самой Джейн. Старуха смотрела не отрываясь. Будто пыталась разглядеть под кожей, под костями, под всем, что было снаружи, — ту тонкую нить судьбы, что притащила сюда эту девчонку, полумёртвую, в одной тряпке. Она развернулась к очагу. Зашуршала — бросала поленья в огонь, мешала что-то в котле длинной деревянной ложкой, бормотала себе под нос. Джейн смотрела на её спину — сгорбленную, узкую, хрупкую на вид, но почему-то не вызывающую жалости. Жар от очага, мех на плечах, тяжесть шкуры в руках — всё это постепенно делало своё дело. Тепло просачивалось в кожу, в мышцы, в кости. Джейн не заметила, как перестала дрожать той мелкой, предательской дрожью, что трясла её с момента, как она очнулась на снегу. Пальцы снова начали чувствовать — не просто тупое онемение, а настоящую боль, острую, колющую, когда кровь возвращается в замёрзшие конечности. Она легла на лавку. Не раздеваясь — кафтан остался на ней. Натянула шкуру до подбородка. Дерево под спиной было жёстким, неровным, с выщербленными досками, которые впивались в лопатки. Но после снега, после той ледяной пустоши, где она чуть не умерла, — даже это казалось роскошью. Мягче, чем постель королевы. Старуха какое-то время копошилась у очага — сопела, бормотала себе под нос на том странном языке, что был похож на шёпот ветра в ветвях. Потом свет чуть пригас. Огонь стал тише, меньше. Видно, она отодвинула котёл, убавила пламя. — Спи, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Отдохни хоть немного, пока можешь. — Почему ты... помогаешь мне? — спросила она тихо, сама удивляясь собственной наглости. Не надо спрашивать. Вдруг передумает. Старуха хмыкнула. Звук вышел коротким, похожим на кашель. — Потому что мёртвые мне ни к чему, — буркнула она. — От живых хоть иногда толк бывает. Дрова принести могут. Воды натаскать. Она присела на низкий табурет у очага — медленно, осторожно, как садятся те, у кого болят суставы по утрам. Вытянула к огню свои узловатые руки. Пальцы потрескавшиеся, с тёмными пятнами на коже — старческими, или от грязи, не разобрать. Ногти толстые, желтоватые, как у старой волчицы. Обычные старческие руки. Ничего страшного. Просто старуха. Старуха негромко запела, почти под нос. Слова были на чужом языке — том самом, древнем, что Джейн слышала в падении, когда голоса шептали ей "кровь Севера". Она не понимала их смысла, но чувствовала. Мелодия была тягучей, медленной, убаюкивающей — как покачивание лодки на тихой, чёрной воде. Джейн попыталась уловить хотя бы одно слово, зацепиться за смысл. Но язык скользил, как мокрый камень под босыми ногами. Только отдельные звуки зацепились в памяти — те же, что она слышала у чардрева, когда Алис шептала в белую кору, когда руны вспыхивали кровавым светом. Совпадение? Или нет? Тепло обволакивало. Веки наливались свинцом, тяжелели, опускались. Джейн пыталась держать их открытыми — не хотела спать, не здесь, не при этой странной старухе. Но тело не слушалось. Оно, ещё недавно стиснутое судорогой холода, медленно расслаблялось — как туго скрученная верёвка, которую наконец отпустили. Она давно не позволяла себе просто лечь и ничего не делать. Даже среди раненых Харренхолла сон приходил не отдыхом, а короткими провалами между стонами, криками умирающих и хрипом тех, кто захлёбывался собственной кровью. Она спала урывками, всегда начеку, всегда готова вскочить, если кто-то позовёт. Здесь... здесь стояла только тишина. Треск дров в очаге. Тихое старушечье бормотание — ворчливое, почти доброе в своей грубости. Старуха продолжала петь тихо, монотонно, убаюкивающе. И Джейн провалилась — не в тьму, а в что-то другое, мягкое и тёплое, похожее на сон, но не совсем. Воздух сгустился. Каждый вдох вдруг стал требовать усилия — будто лёгкие наполнялись не воздухом, а чем-то более плотным, вязким, тяжёлым. Что-то оседало в горле комом, не давая вдохнуть полной грудью.

⟡ · ⊹ · ⟡

Джейн почувствовала это раньше, чем поняла. Что-то не так. Глаза открылись — или она думала, что открыла их? Сон? Явь? Грань размылась, стала тонкой, как паутина. Огонь в очаге дрожал. Она увидела это краем глаза, не поворачивая головы: языки пламени, ещё мгновение назад спокойно лизавшие поленья, ровные, уютные, вдруг дёрнулись. Рванулись в сторону, как от сильного порыва ветра. Только ветра не было. Джейн смотрела, не моргая, не в силах оторвать взгляд. Сначала у основания — там, где огонь касался дерева — появились тёмные пятна. Чёрное, как гниль на яблоке, что оставили слишком долго на солнце. Пятна росли, расползались, поднимались вверх по языкам пламени, пожирали оранжевый свет, превращали его в нечто мёртвое, неправильное. Свет в хижине погас. Остался только тусклый, болезненный красноватый отблеск, который не освещал, а выхватывал из темноты отдельные детали. Котёл на цепи, из которого больше не шёл пар. Костлявую руку старухи на краю лавки. Джейн уставилась на неё, не в силах оторваться. Пальцы — узловатые, покрытые старческими пятнами, потрескавшиеся, как кора столетнего дерева — медленно, очень медленно разжались. Будто что-то внутри ожило. Кожа на них менялась. Постепенно. Как если бы смотреть на труп, который вдруг начинает молодеть. Трещины — глубокие, старые, въевшиеся — начали затягиваться. Пятна бледнели, растворялись, словно кто-то стирал их невидимой губкой. Кожа разглаживалась — не до юношеской гладкости. Нет. Пожалуйста, нет. Джейн медленно — так медленно, что каждое движение отдавалось в груди тяжёлым ударом сердца — подняла голову. Старуха встала у очага. Спиной к чёрному пламени. Силуэт её был чётким, резким, вырезанным из тьмы. Спина выпрямлялась — позвонок за позвонком, как если бы кто-то дёргал за невидимые верёвки, поднимая марионетку. Плечи расправлялись. Горб, которого Джейн не заметила раньше, исчезал, словно его никогда не было. Волосы становились густыми, тяжёлыми, живыми, рассыпались по плечам тёмными волнами, шевелились. Джейн смотрела — не могла не смотреть, как ни пыталась отвести взгляд, зажмуриться, провалиться обратно в сон. Она была прикована к месту, к этому зрелищу. Кожа натянулась на скулах — слишком туго, как будто под ней не было мяса, только кость. Стала бледной, почти серой, как у покойника, которого только что вытащили из холодной воды и ещё не успели положить на стол для обмывания. Губы из тонкой, запавшей линии превратились в чёткие, полные, изогнутые — с лёгкой усмешкой в уголках. Усмешкой, которую Джейн знала. Боги. Нет. Нет, нет, нет... Глаза открылись. Не старушечьи — мутные, водянистые, добрые в своей грубости. Почти белые, как лёд на озере в самом начале зимы, когда он ещё прозрачный, чистый, не занесённый снегом. — Ты думала, — произнесла женщина, которая больше не была старухой, медленно, с расстановкой, — так легко от меня уйти? Она повернулась, и Джейн узнала её мгновенно, хотя видела последний раз только в темноте Богорощи, под чардревом. Тогда кровь — её кровь, кровь ведьмы — текла по белой коре, впитывалась в дерево, в руны. Тогда лицо было живым, хоть и усталым, изможденным, с синяками под глазами и запёкшейся кровью в уголках губ. Там, где меч Эймонда разрезал горло одним ударом, зияла линия. Не рваная рана, не запёкшаяся корка крови — чистый, аккуратный разрез, как будто острым ножом провели по натянутому полотну. Из разреза сочилась жидкость. Густая, как смола, как дёготь. Она медленно стекала по шее, по ключицам, впитывалась в одежду. — Ты... — Джейн выдавила слова сквозь стиснутые зубы. — Я слышала крики, я думала... думала, что ты... — Дыхание перехватило. — Почему обличье старухи? Зачем морочила мне голову? Алис не отводила взгляда. Улыбка исчезла. Осталось только холодное выражение — пустое, как лёд на озере. — Старуху ты послушалась. Выпила похлёбку, надела кафтан, не стала выть да брыкаться. — Голос стал жёстче. — Я тебе не морочила голову, девка. Я тебя спасла. А ты теперь тут сидишь и скулишь, будто я тебе зло какое сделала. Она помолчала, взгляд стал тяжёлым, проницательным. — И потом... мы связаны. Кровь к крови, нравится тебе это или нет. Почуяла я тебя ещё тогда, в Харренхолле. — Алис провела пальцем по столу, будто прочерчивая невидимую линию. — А Эймонд... — Усмешка вышла кривой, злой. — Он пытался меня прикончить, да не вышло. Думал, убил? Почти получилось. Но я цеплялась за жизнь, как проклятая. — Она склонила голову набок, изучая Джейн. — А потом почуяла тебя и твои видения. Ты шагнула за грань, и ворота между мирами распахнулись — я стала для тебя проводником, вела сквозь кровь и дым, тянула за собой. Так мы и связались нитью, которую уже не разорвать. Она выпрямилась, скрестив руки на груди. — Ты думала, это просто морока в голове? Нет. Это я была. Держала тебя, чтобы не утонула в своих же видениях. — Голос стал жёстче. — А заодно и сама зацепилась за этот мир. Твоя сила меня вытянула, поняла? Мы, ведьмы, живучи, как крысы в подвале. Так что заткнись и будь благодарна, что я ещё дышу. Эта связь меня спасла, а потом помогла найти тебя. Без неё мы обе были бы мертвы. Ледяное прикосновение скользнуло по щеке, оставляя за собой жгучий след. Джейн попыталась отстраниться, но пальцы Алис тут же переместились выше — к виску — и сжались, будто тиски. Тело не слушалось, будто корни вросли в землю, приковав её к этому месту. Ногти впились в кожу, и мир вокруг качнулся. — Добро пожаловать в мой мир, бастард Старков. Давление в голове стало невыносимым. Джейн чувствовала, как её собственные мысли, её воспоминания начинают отодвигаться на задний план, уступая место чужим. — Я возьму твоё тело, — прошептала Алис, и голос её стал почти нежным. — Ты связана с этой землёй кровью Первых Людей. Я возьму эту связь. Стану тобой. А ты... — она наклонилась ближе, и мёртвые глаза заполнили весь мир, — ты растворишься. Уйдёшь к корням тихо и безболезненно, будто просто уснёшь. — Нет, — выдавила Джейн, но голос прозвучал слабо. — Да, — ответила Алис, и улыбка на её губах стала шире. — Ты устала, девочка. Зачем сопротивляться? Отдай мне это тело. Я использую его лучше. Я предупрежу их. Скажу то, что нужно. Сделаю то, что должно быть сделано. Её пальцы скользнули ниже, к шее, к ключицам, легли на грудь, прямо над сердцем. Холод впился в кожу, пополз внутрь, к рёбрам, к лёгким. — Не надо, — Джейн попыталась оттолкнуть руку, но пальцы не слушались. Тело было чужим, тяжёлым, как после долгой болезни. — Уходи... оставь меня... — Ты не понимаешь, — Алис покачала головой, и волосы её качнулись, будто в воде. — Твоё позволение мне не требуется. Я возьму то, что нужно. Холод заполнял её изнутри, как вода заполняет лёгкие утопающего. Джейн чувствовала, как он растекается по венам, просачивается в кости, добирается до того места, где хранилась она сама — её голос, её воля, её упрямое нежелание умирать в чужой войне. В голове кричали сотни голосов, наложенных друг на друга, рвали сознание на части. Воспоминания Алис вливались потоком: Харренхолл ночью, когда луна освещает расплавленные башни. Деймон, склонившийся над картой, пальцы его сжимают край стола так сильно, что костяшки белеют. Видения — бесконечные, мутные, перемешанные — драконы над водой, кровь на снегу, синие глаза в темноте. — Перестань, — Джейн попыталась оттолкнуть Алис, но руки только дёрнулись, пальцы бессильно царапнули воздух. — Ещё немного, — прошептала Алис, и в голосе прозвучало что-то похожее на облегчение. — Ещё чуть-чуть, и я войду до конца. Ты даже не почувствуешь, когда исчезнешь. Исчезнешь. Слово ударило, как пощёчина. Джейн видела это раньше — в лазарете, когда раненые умирали не от ран, а просто... уходили. Взгляд становился пустым, дыхание ровным, и через несколько часов они просто переставали быть. Тело оставалось, но человека внутри уже не было. Сейчас Алис делала то же самое. Выдавливала её из собственного тела, занимая место по кусочку, по глотку, как вода вытесняет воздух. Нет. Мысль была слабой, почти неслышной среди чужого шёпота. Но она была. Нет. Джейн вцепилась в неё, как в край обрыва. Повторила. Снова. И снова. Нет. Нет. НЕТ. Винтерфелл всплыл перед глазами огромным и суровым, с башнями из серого камня и горячими источниками, чей пар поднимался к холодному небу, смешиваясь с облаками. В тёплых коридорах, где всегда пахло дымом и хвоей, она слышала эхо собственных шагов, но среди этих воспоминаний были и светлые. Криган Старк, северянин холодный, как лёд, иногда смотрел на неё с неожиданной добротой, говорил тихо, без осуждения, и в те редкие моменты она чувствовала себя не бастардом, а родной сестрой, которой позволено просто быть. Был и мейстер — старый, с дрожащими руками, который лечил её ссадины, приносил отвары, когда сон не шёл, и никогда не спрашивал лишнего, просто помогал, как умел, словно это было самым естественным делом на свете. И был волкодав, глаза которого были тёплыми и живыми. Эти глаза стали для неё ниточкой — тонкой, но крепкой — за которую она цеплялась, когда мир казался слишком тяжёлым. — Что ты... — голос её дрогнул, стал резче. — Не смей. Ты не можешь сопротивляться. Ты слишком слаба. — Может, — выдавила Джейн сквозь стиснутые зубы. — Но я всё ещё здесь. Ещё одно воспоминание вспыхнуло перед глазами. Всплыл Виллем — с лицом, искажённым похотью и злобой, с руками, что тянулись к ней, рвали платье, со смехом, когда она пыталась вырваться. Тогда она тоже боролась — царапалась, кусалась, отбивалась изо всех сил, а когда он прижал её к стене, схватила свечу и опрокинула горячий воск на запястье. Его вой ещё звенел в ушах, как и воспоминание о том, как она вырвалась и побежала прочь, не оглядываясь, не давая страху одолеть себя. Тогда она не сдалась и не позволила ему сломать себя. И сейчас она не сдастся. — Уберись, — прошипела Джейн и толкнулась изнутри. Она боролась тем, что всегда спасало её прежде — упрямством, которое поднимало с постели после бессонных ночей над ранеными и вкладывало иглу обратно в онемевшие пальцы. Алис вскрикнула. Её пальцы, вжавшиеся в грудь Джейн, вдруг дёрнулись, разжались. — Ты не можешь! — закричала она, и в голосе впервые прорезались не власть, не холодная уверенность, а страх. — Я видела! Видела все пути! Ты не выдержишь! Эта сила сожрёт тебя! Только я знаю, как с ней совладать! — Может быть, — Джейн рывком встала, и тело, только что чужое, послушалось. — Но не сегодня. И не от тебя. Она оттолкнула Алис, она отлетела назад, врезалась в стену. Доски затрещали, треснули, и сквозь трещины полезло что-то чёрное, вязкое — корни. Хижина вокруг них начала меняться. Стены, только что сложенные из бревен, теперь изгибались, разрастались, превращались в толстые, узловатые корни. Потолок растворялся, обнажая не небо, а переплетение ветвей — голых, чёрных, тянущихся вверх, как пальцы мертвеца. Пол под ногами Джейн размягчился, провалился, и вместо земли под ним был пепел. Они были не в хижине. Они были внутри чардрева. — Ты разрушаешь всё, — прошипела Алис, поднимаясь. Лицо её исказилось, черты поплыли, стали звериными. Рот растянулся слишком широко, зубы оскалились. — Если ты не примешь меня, мы обе останемся здесь. Застрянем между мирами. Станем тенями, как все остальные! — Значит, так тому и быть, — бросила Джейн и побежала. Некуда было бежать — только вперёд, туда, где между корнями виднелся просвет, узкий, еле различимый. Босые ноги утопали в пепле, каждый шаг давался с трудом, как будто она бежала по снегу, только снег этот был мёртвым. Позади завыло. Множество голосов, слившихся в один протяжный вой. Корни вокруг задрожали, зашевелились, потянулись к ней, пытаясь схватить, удержать. — Ты не уйдёшь! — крик Алис эхом отразился от ветвей. — Я видела! Видела, как ты умираешь! Все пути — смерть! Смерть! Джейн не оглядывалась. Она бежала, спотыкаясь, падая на колени, поднимаясь снова. Лёгкие горели, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Мир вокруг рушился — ветви ломались, корни выворачивались из пепла, чёрное пламя вспыхивало и гасло. Холодные пальцы вцепились в плечо, впились в кожу, как когти. — Не смей, — прошипела Алис прямо в ухо, и дыхание её обожгло, как лёд. — Не смей оставлять меня здесь! Джейн дёрнулась вперёд, всем телом, отчаянно. Ткань на плече порвалась. Пальцы соскользнули. И она вывалилась в снег. Падение было коротким, жёстким. Наст принял её лицом, грудью, выбил воздух из лёгких. Позади, там, где был просвет, раздался треск, как будто ломали сухое дерево. Крик Алис стал тише, превратился в вой, потом в шёпот, потом — в тишину. Джейн лежала на снегу, хватая ртом воздух, чувствуя, как сердце пытается вырваться из груди. Пальцы, утонувшие в снегу, больше не чувствовались — только тупая боль где-то глубоко, в костях. Она подняла голову, оглянулась. Хижины не было. Только снег. Белый, бесконечный, без следов. И тишина. Джейн попыталась встать на ноги, но колени подогнулись. Она упала обратно, ладонями в снег — и почувствовала, что он слишком тёплый. Сердце ухнуло вниз. Она посмотрела на руки. Снег под ними медленно краснел, превращался в густую, вязкую жижу. Алая, парящая, пахнущая железом. Кровь. — Нет, — прошептала Джейн. — Нет, нет, нет... Но кровь расползалась дальше, превращая белое поле в красное море. И где-то совсем рядом, так близко, что можно было почувствовать холодное дыхание на затылке, раздался тихий, торжествующий смех. Джейн стояла на четвереньках, руки утопали по запястья в чём-то тёплом, вязком, что сначала притворялось белым настом. Алая жижа расползалась во все стороны, превращая мир в сплошное кровавое озеро. Она попыталась встать — ноги провалились глубже. По колено. Запах железа бил в нос так сильно, что хотелось зажать ноздри и никогда больше не дышать. — Чувствуешь? — голос Алис был везде и нигде одновременно, не снаружи — внутри черепа, между ударами сердца. — Это моя кровь, девочка. Та, что пролилась под деревом. Ты коснулась её тогда, когда прижалась к коре. И теперь она — здесь. Везде. Ты плаваешь в ней. Джейн дёрнулась, попыталась вырваться, выползти на твёрдую землю — но твёрдой земли не было. Только кровь, вязкая, липкая, тянущая вниз. — Ты не уйдёшь, — продолжала Алис, и в голосе её звучало что-то похожее на усталость. — Не понимаешь? Ты всё ещё там. В Богороще. Твоё тело лежит на земле, а твоя душа здесь, застряла между мирами. Ледяные пальцы вцепились в плечо. Джейн не видела, откуда Алис появилась — будто материализовалась из самой крови, поднялась из неё, как утопленник со дна реки. Лицо её было мокрым, волосы слиплись алыми прядями, из глаз текли красные слёзы. На шее рана всё так же сочилась чёрным, смешиваясь с алым. — Прекрати сопротивляться, — прошипела она, вжимаясь пальцами глубже. — Если ты утонешь здесь, я тоже останусь. Мы обе застрянем. Джейн попыталась оттолкнуть её, но руки не слушались. Кровь тянула, засасывала, вгрызалась в кожу, как тысячи маленьких ртов. — Пусти, — прохрипела она. — Нет. Алис потянула её вниз. Голова Джейн ушла под поверхность. Мир стал красным. Вокруг плавали тени — обрывки воспоминаний, не её, не Алис, а дерева. Лица, искажённые болью. Руки, тянущиеся вверх. Крики, застрявшие в алой толще, как мухи в янтаре. Чардрево помнило всех, кто проливал кровь у его корней. Джейн попыталась плыть вверх, но не знала, где верх. Всё вокруг было одинаковым — красным, вязким, бесконечным. Алис держала её за волосы, не давала подняться. — Смотри, — голос эхом прокатился по кровавой толще. — Смотри, что дерево видело. Образы вспыхнули, один за другим, быстрее, чем она могла их осознать. Армия мёртвых, идущая по снегу, тысячи, десятки тысяч, следы на белом насте. Стена, высокая, ледяная, с трещинами, из которых сочится тьма. Драконы над водой, два, сцепившиеся когтями, падающие. Кровь на снегу — её кровь, тёплая, алая, и рядом — кто-то, лицо размыто, но волосы светлые. — Видишь? — Алис развернула её лицом к себе, и глаза ведьмы светились, как два осколка льда. — Все пути ведут к смерти. Твоей, его, всех. Но я могу изменить это. Если ты отдашь мне тело. Джейн посмотрела ей в глаза — и увидела там не только голод, не только жажду жизни. Увидела страх. Настоящий, человеческий страх перед тем, что ждёт за гранью. Алис боялась уйти до конца. Боялась остаться в корнях навсегда. — Ты... — Джейн с трудом выдавила слова, кровь заливалась в рот, горькая, липкая. — Ты не спасёшь их. Ты просто хочешь жить. Лицо Алис исказилось. — А ты — нет?! — закричала она, и крик разорвал кровавую толщу. — Ты думаешь, ты лучше?! Ты хочешь выжить, не важно, какой ценой! — Да, — согласилась Джейн. — Но не твоей. И нырнула глубже. Туда, где кровь становилась темнее, гуще, где плавали не просто воспоминания, а что-то более древнее, более страшное. Туда, куда Алис боялась идти. — Нет! — вопль ведьмы остался где-то наверху. — Ты утонешь! Ты умрёшь! Лучше утонуть, чем дать этой мёртвой твари дышать её лёгкими. Джейн плыла вниз, чувствуя, как кровь становится холоднее, плотнее, как она прилипает к коже, забирается под ногти, в уши, в глаза. Образы мелькали вокруг, всё быстрее, всё страшнее. Чардрево. Лицо на коре. Глаза открываются. Смотрят. Видят. Север. Холод, ползущий сквозь трещины. Мёртвые, идущие на юг. Эймонд, стоит над её телом. Она должна была вернуться. Джейн перестала плыть вниз. Развернулась. Посмотрела вверх — туда, где алая толща начинала светлеть, становиться прозрачнее, почти белой. Она поплыла туда. Позади что-то завыло — Алис, застрявшая между, не решающаяся ни нырнуть до конца, ни подняться наверх. Джейн не оборачивалась. Она плыла вверх, преодолевая сопротивление вязкой жижи, чувствуя, как лёгкие горят от недостатка воздуха. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Свет стал ослепительным. Джейн вынырнула. И закричала.

⟡ · ⊹ · ⟡

Грудь сжало тупой, тяжёлой болью — будто кто-то навалился сверху, давил всем весом, не давая рёбрам расшириться. Кашель рванулся наружу — мокрый, надрывный, разрывающий что-то внутри. Во рту вспыхнул металлический привкус. Кровь ударила в голову пульсирующей волной. Больно. Всё болит. — Дыши. Низкий хриплый голос донёсся откуда-то издалека, знакомый до такой степени, что у неё задрожали пальцы. — Медленнее. Не дёргайся. Джейн попыталась открыть глаза. Веки не слушались — тяжёлые, будто их залили расплавленным свинцом и дали остыть. Ресницы слиплись, склеенные чем-то сухим — слезами? Кровью? Не разобрать. Она попыталась снова, напряглась через боль, и ресницы наконец разлепились. Мир вспыхнул красным. Джейн заставила себя смотреть медленнее, осторожнее. Над ней нависал низкий каменный потолок, давящий, как крышка гроба, весь изрезанный глубокими старыми трещинами, что расползались паутиной по камню. Из них сочились чёрные подтёки — смола, копоть или, быть может, остатки драконьего огня, что сожрал этот замок больше века назад. Толстые балки были обуглены по краям и почернели так, будто их до сих пор медленно пожирало невидимое пламя. В углу под самым сводом висела густая паутина, наслоившаяся, как саван на забытом покойнике. Харренхолл. Память хлестнула разом, беспощадно, как плеть по открытой ране. Чардрево. Белая кора, горячая под ладонью. Кровь — тёплая, алая, стекающая по руке. Руны, вспыхивающие одна за другой. Лицо на дереве, открывающее пустые глаза. Алис. Голос, шепчущий в темноте. Руки — холодные, мёртвые — вжимающиеся в грудь, пытающиеся пробиться внутрь. Снег, который не был снегом. Красное озеро. Кровь по горло. Падение. Борьба. Побег. Крик. Её крик? Джейн дёрнулась — резко, отчаянно, как зверь, попавший в капкан. Руки не послушались. Запястья врезались во что-то мягкое, но упругое, удерживающее на месте с пугающей крепостью. Ткань. Не верёвки — ткань, плотная, туго обмотанная вокруг запястий в несколько слоёв и привязанная к чему-то твёрдому, холодному по краям кровати. Связана. Слово сложилось в голове медленно, тяжело, как камень, что катится с горы. Я связана. Как пленница. Как... Паника ударила разом — жарко, жадно, отчаянно, как вспышка пламени в темноте. Сердце рвануло вскачь, колотясь о рёбра так, что больно стало дышать. Она попыталась вырваться, рвануть руками, выдернуть запястья из петель. Тело не слушалось. Ноги налились свинцом, лежали мёртвым грузом. Руки дрожали — мелко, предательски, как у раненого, потерявшего слишком много крови. Голова раскалывалась, пульсировала тупой болью в висках. Слабая. Я слишком слабая. Что со мной? — Не дёргайся. Голос стал ближе. Жёстче. Не злым — требовательным, как у того, кто привык, чтобы ему подчинялись по первому слову. — Ты только что вернулась. Хочешь снова провалиться? Тень склонилась над ней — большая, тёмная, перекрывающая слабый свет факела на стене. Лицо выплыло из полутьмы. Резкое. Угловатое. С чёткой, почти хищной линией скул и впалыми щеками. Один глаз — фиалковый, но в этом свете почти чёрный, тёмный, как грозовое небо перед бурей. Он смотрел на неё так, будто пытался пробиться сквозь кожу, сквозь кость, добраться до самого дна её черепа и вытащить оттуда всё, что она видела. Повязка на втором глазу — чёрная, потёртая, с краем, что отстал от шва. Волосы растрёпаны, серебряные пряди падали на лоб. Губы сжаты в тонкую, жёсткую линию. Под глазом — тени. Тёмные. Глубокие. Как у тех, кто не спал слишком долго. Эймонд. Он смотрел на неё так, как смотрел тогда, под завалом — напряжённо, зло, как на испытание, которое невозможно преодолеть, но которое нельзя бросить, потому что это будет поражением. — Ты... — Джейн попыталась заговорить. Голос оборвался хрипом. Воды. Нужна вода. Он не дал ей договорить. Развернулся — резко, почти зло — и шагнул к столу у стены. Схватил кувшин, плеснул в деревянную чашку. Не аккуратно — вода расплескалась, потекла по краю. Ему было всё равно. Вернулся. Сел на край кровати. Дерево скрипнуло под его весом, прогнулось. Джейн почувствовала, как матрас наклонился в его сторону, как её тело чуть сдвинулось к нему. Он подсунул руку под её затылок — ладонь тёплая, большая, пальцы впились в волосы — и приподнял. Прижал край чашки к губам. — Пей. Вода была тёплой, как если бы она стояла в кувшине несколько часов. Затхлой. С привкусом металла — ржавчины от старых труб или крови, что осталась во рту. Джейн поперхнулась. Закашлялась, чувствуя, как вода пошла не в то горло, обожгла, заставила глаза заслезиться. Он не убрал чашку. Прижал сильнее, почти грубо, так что край впился в нижнюю губу. — Ещё. Глотай. Не дури. Она глотнула — с усилием, чувствуя, как горло сопротивляется, как каждый глоток даётся тяжело, словно пытаешься проглотить камни. Вода обожгла пищевод, разлилась в груди тупым, почти болезненным теплом. Кашель отступил, стих, оставив только саднящую боль. Эймонд убрал чашку. Опустил её голову обратно на подушку — резко, без церемоний. Но рука задержалась на затылке. Потом отдёрнул, как будто обжёгся о раскалённое железо. Он откинулся назад, но не встал. Сидел на краю кровати, смотрел на неё долго, молча, будто не верил, что она дышит. Что вернулась. Что всё ещё здесь. Джейн смотрела в ответ. Она видела его лицо при свете факела — каждую линию усталости, каждую тень, каждую мелкую деталь, которую он обычно прятал за холодной маской. Он не спал. Давно не спал. — Сколько? — выдавила она, чувствуя, как горло снова саднит. — Сколько я... — Пару дней. Голос ровный. Но в нём что-то скрипнуло — как натянутая струна, которую ещё чуть-чуть, и она лопнет. — Почти третьи сутки. Мейстер говорил готовиться к худшему. Я выгнал его час назад. Надоел. Два дня. Слова легли, как камни на грудь. Всё это время я была там. В крови. В снегу. С ней. А здесь... Джейн попыталась представить. Дни и ночи она лежала в этой комнате, на этой кровати, бессознательная. Металась? Кричала? Умирала? А он... сидел рядом? Мысль была странной. Она не знала, что с ней делать. — Почему я связана? — спросила тихо, и в голосе, наконец, прорезалась злость. — Ты меня... привязал? Эймонд не моргнул. Не отвёл взгляд. — Да. Одно твёрдое слово, сказанное без извинений. — Почему? Он наклонился ближе — так близко, что она почувствовала запах: дым, кожа, что-то ещё — вино, недопитое, забытое в чашке. И усталость, которая имеет свой запах, когда человек слишком долго не спит. — Потому что ты металась, — сказал он, чеканя каждое слово, как вбивая гвозди. — Кричала. Билась так, что чуть не вырвала себе плечо из сустава. Чуть не сорвала себе горло, — Глаз сузился. — Мейстер сказал: если не удерживать, ты можешь навредить себе. Сломать что-нибудь. Или упасть и разбить череп об пол. Его пальцы легли на край кровати, сжали дерево так, что костяшки побелели. — Я удерживал. Сначала руками. Потом решил, что так проще. Слова легли тяжело, как плиты на могильный холм. Джейн посмотрела на запястья. Ткань была мягкой — не грубая верёвка, не ремни, что натирают до крови. Кто-то позаботился. Но под тканью кожа была красной, с тёмными отметинами — синяками, ссадинами. — Что ты видела? Вопрос прозвучал тихо. Требовательно. Как будто он имел право знать. Как будто она должна была ему ответить. Джейн закрыла глаза. — Её, — выдавила она, не открывая глаз. — Ведьма. Она была... там. Во сне. В видении. Не знаю. — Голос дрогнул. — Она пыталась войти. Забрать моё тело. Стать мной. Тишина. Долгая. Слишком долгая. Джейн почувствовала, как воздух в комнате сгустился, стал тяжелее, как перед грозой. Потом — движение. Резкое. Его рука легла ей на плечо, сжала — не больно, но крепко, как клещи, которые не отпустят, пока он сам не решит. — Смотри на меня. Голос стал ниже. Опаснее. Джейн открыла глаза. Он склонился так близко, что она видела всё — каждую тень под единственным глазом, каждую линию напряжения вокруг рта, каждую мелкую деталь, что он обычно скрывал за ледяной маской принца-регента. — Она мертва, — сказал он медленно, чеканя каждое слово, вбивая их в её сознание. — Я убил её. Своими руками. Видел, как она упала. Видел, как тело превратилось в пыль. Ведьмы не возвращаются. — Она вернулась, — прошептала Джейн, и голос сорвался, стал тонким, как у ребёнка, которого пытаются убедить, что чудовище под кроватью — не настоящее. — Там. В крови. Она говорила. Хотела забрать меня. Я видела её глаза. Чувствовала её руки... Пальцы на плече дрогнули. На миг — только на миг — в его глазу мелькнуло что-то, чего она не могла назвать. Не гнев. Не страх. Что-то другое. Что-то, что он спрятал так быстро, что она не успела понять. Потом он разжал пальцы, отстранился и встал. Отошёл к окну, как будто ему нужно было расстояние между ними, чтобы не сделать что-то, о чём он пожалеет. Стоял спиной к ней, силуэт чёткий, напряжённый. — Развяжи меня, — прошептала она. Он стоял неподвижно, спиной к ней. Тишина повисла тяжёлая, давящая — как перед казнью. Затем Эймонд сунул руку за пояс и медленно, словно вытаскивал змею из гнезда, достал знакомый предмет. Чёрное стекло поглотило свет, оставив лишь мёртвый отблеск в глубине. Обсидиановый кинжал. Её кинжал. Обернувшись, он поднял клинок к свету, и взгляд его скользнул по рунам — древним, северным, вырезанным рукой мастера, а не случайного кузнеца. — Искусная работа, — произнёс он негромко и сделал шаг ближе. — Слишком искусная для простой лекарки. — Ещё шаг. — Такое оружие не куют в кузнях для шлюх и служанок. Он остановился у края кровати, нависая над ней, и положил холодное лезвие ей на горло. Не надавил. Просто держал. Джейн замерла, чувствуя, как ледяной камень касается кожи. — В последний раз, — процедил он, склоняясь ближе так, что она видела каждую чёрточку шрама под повязкой. — Из какого ты дома? — Я уже сказала... Лезвие скользнуло чуть ниже, к ключице, надавливая сильнее. — Ты сказала ложь, — оборвал он. — И я устал её слушать. Он выпрямился, убрал кинжал, но облегчения не наступило. Вместо этого он расстегнул перчатку на правой руке, стягивая её медленно, пальцами, один за другим. Бросил на пол. Обнажённая ладонь была покрыта старыми шрамами и свежими ссадинами. — Знаешь, что мне нравится в Харренхолле? — произнёс он почти задумчиво, обходя кровать. — Здесь толстые стены. Можно кричать сколько угодно — никто не услышит. — Он остановился у изголовья, положил руку на деревянную спинку, сжимая так, что костяшки побелели. — И у меня много времени. Джейн дёрнула руками, но верёвки врезались в запястья больнее. — Ты не посмеешь... — Посмею? — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — Думаешь, меня остановит совесть? Он наклонился к ней, схватил за подбородок, заставляя смотреть в единственный глаз. — Я могу сделать с тобой что угодно. Сломать каждый палец. Выжечь клеймо предателя на коже. Оставить в подвалах с крысами, пока не взмолишься. — Голос стал тише, опаснее. — Или просто посадить тебя на Вхагар и полететь в Королевскую Гавань. Пусть мой брат решает, что делать с северной шпионкой. Он отпустил её и выпрямился, глядя сверху вниз. — Но я человек терпеливый. Дам тебе ещё один шанс. — Он снова взял кинжал, повернул его в руках. — Говори. Сейчас. Или я начну резать. По чуть-чуть. Пока ты не заговоришь сама или пока не истечёшь кровью. Мне всё равно. Джейн смотрела на него, на холодное, красивое лицо без капли сожаления, и поняла — он не лжёт. Он сделает именно то, что обещал. Потому что для него она не человек. Она загадка. Препятствие. Враг. — Старк, — выдохнула она, и голос сорвался. — Я из дома Старков. Он замер. Фиалетовый глаз сузился. — Продолжай. — Джейн Сноу, — прошептала она, и каждое слово давалось как пытка. — Бастард Рикона Старка. — Она сглотнула комок в горле. Эймонд стоял неподвижно, глядя на неё так, словно пересчитывал что-то в уме. Потом медленно кивнул, будто она подтвердила то, что он уже подозревал. — Старк, — повторил он почти с удовольствием. — Значит, не просто лекарка. — Усмехнулся. — Криган послал сюда свою сестру. Как трогательно. Он присел на край кровати, и вес его тела заставил доски скрипнуть. — Знаешь, что самое забавное? Твой брат поклялся Деймону. — Он склонил голову набок, изучая её лицо. — А Деймон... Деймон мой дядюшка. Мой враг. Узурпатор, который украл корону у законного короля и отдал её самозванке. Джейн похолодела. Она знала об этом. Все знали. Война Танца Драконов раскололо королевство надвое — Чёрные против Зелёных, Рейнира против Эйгона, Деймон против Эймонда. — Значит, ты здесь, в Харренхолле, среди его людей, — продолжал Эймонд, и голос стал мягче, но от этого только страшнее. — Лечишь его воинов. Спасаешь тех, кто сражается за узурпаторшу. — Он наклонился ближе. — А теперь ты моя. И это меняет всё. Он встал, сунул кинжал за пояс и направился к столу, где в кувшине стояло вино. Налил себе, отхлебнул, не торопясь. — Когда Деймон узнает, что у меня сестра Кригана Старка, он придёт, — сказал он, глядя в окно на тёмные руины. — Не пошлёт людей. Не станет торговаться. Он сам явится на Караксесе, потому что Север ему нужен. Без северных мечей Рейнира проиграет эту войну. — Он обернулся, и в единственном глазу плескалось торжество. — А когда он прилетит... Вхагар будет ждать. Джейн сглотнула, чувствуя, как ледяной ужас ползёт по спине. — Ты... ты используешь меня как приманку. — Джейн встретила его взгляд. — Я бастард. На Севере знают цену бастардам. Криган не станет рисковать союзом ради меня. Ты зря теряешь время. Эймонд не ответил сразу. Просто смотрел — долго, пристально, и от этого взгляда Джейн захотелось сжаться, исчезнуть. Потом он усмехнулся, поставил кубок обратно на стол. — Бастард, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Да. Ты бастард. Как и я был вторым сыном. Никому не нужным. Не наследником. Не важным. — Он шагнул ближе, и голос стал тише, опаснее. — Пока не стал им нужен. Пока не взял то, что хотел. Вхагар. Власть. — Ещё шаг. — Ты думаешь, Криган дал тебе кинжал из заботы? — Смех был коротким, злым. — Нет, девка. У него была причина. Какая — я не знаю. Но северяне не дарят древнее оружие просто так. Особенно обсидиан с рунами Первых Людей. Это не украшение. — Голос стал жёстче. — И он знал риск. Знал, что если тебя поймают с таким клинком, тебя узнают. Свяжут со Старками. Сделают заложницей. Но всё равно дал. — Он остановился в шаге, нависая над ней. — Значит, то, ради чего он послал тебя сюда, было важнее твоей жизни. Важнее твоей свободы. Он пожертвовал тобой. Может, даже не думая об этом. Просто... принял риск. А теперь Деймон прилетит. Не ради тебя. Ради Севера. Ради союза, который нельзя потерять. И умрёт здесь. А ты... — Он отстранился. — Ты будешь смотреть, как Вхагар сожрёт его заживо. Он дал словам повиснуть в воздухе, тяжёлым, как приговор. Потом развернулся, прошёл к столу — неспешно, будто времени было сколько угодно. Взял снова кубок, поднёс к губам и допил остатки вина одним долгим глотком. Поставил обратно с негромким, отчётливым стуком. Обернулся к ней, и в единственном глазу не было ни капли сомнения. — А потом я отправлю тебя обратно Кригану. Со всеми пальцами и глазами на месте. — Голос стал жёстче стали. — Но с одним посланием: если Север хочет выжить, он отзовёт свои войска от Харренхолла и согнёт колено перед королём Эйгоном. Иначе следующей в огне сгорит не сестра, а весь гребаный Винтерфелл. Он выпрямился, взял перчатку с пола и натянул обратно, медленно, методично, застёгивая каждый ремешок. — Отдыхай, Джейн Сноу, — сказал он, направляясь к двери. — Тебе понадобятся силы. Скоро начнётся представление. Дверь открылась. За ней стоял стражник в зелёном плаще. — Никого не впускать, — бросил Эймонд. Он вышел, и дверь захлопнулась с глухим стуком. Тишина обрушилась на Джейн, тяжёлая, как камень. Она стала приманкой для Деймона. Криган потеряет союзника. Север согнёт колено или сгорит. Всё из-за неё. Дура. Слабая, глупая дура. Джейн дёрнула руками — верёвки впились больнее. Что делать? Думай. Думай! Но мысли разбегались, как крысы в горящем лазарете. Паника ползла по груди, сжимала горло, не давала дышать. Эймонд должен знать. Но как убедить? Как заставить поверить человека, который считает северян дикарями, а сказки Старой Нэн — бредом? Он убил Алис, даже не выслушав до конца. Он увидел только ведьму, врага, угрозу. Нужно было действовать. Но как? Руки связаны. Стража у двери. Скажу правду. Всю. Про видения. Про угрозу. Про то, что его война — ничто. Он не поверит. Но может... может хоть усомнится? Может вспомнит, что Алис говорила перед смертью? Что чардрево изменилось, когда её кровь коснулась корней? Джейн открыла глаза и посмотрела в темноту. Она выдохнула, медленно, заставляя сердце биться тише. Верёвки впивались в запястья. Она ждала. И готовилась к последней попытке.

༺ ⚔ ༻