ГЛАВА 11 ⚜︎ СПАСЁННЫЙ ПРОКЛЯТИЕМ

༺ 𖤍 ༻

❦ Джейн Сноу ❦ Вода окружала всё, что ещё оставалось живым в этой ночи, — ледяная, чёрная, она подбиралась к груди Джейн, впиваясь в тело тысячами острых игл. Дно Божьего Ока цепко хватало ступни вязкой грязью, затягивало глубже с каждым шагом, будто стремилось утащить её в бездну, стереть из памяти. Камыши с сухим, трескучим звуком расступались перед ней, ломаясь под напором, но не давали опоры — цеплялись за промокшую до нитки одежду, тормозили движение, заставляли замедлиться. Она продиралась сквозь заросли, увязая в илистом дне, отталкиваясь от упругих стеблей, чтобы продвинуться хоть на шаг. Вода вокруг взбаламутилась, помутнела, а чёрная гладь озера в нескольких локтях впереди манила обещанием более твёрдой почвы. Воздух густел от тяжёлого запаха тины, гниющих водорослей и железа — густой, металлический привкус крови оседал на языке, напоминал о ране, о том, как силы покидают тело. Джейн с трудом переставляла ноги, чувствуя, как холод пробирает до костей, сковывает мышцы, замедляет дыхание. Небо скрывалось за плотной, непроницаемой пеленой тумана. Редкие звёзды мерцали холодным, безжалостным светом — не свидетели, а судьи, бесстрастно взирающие на её агонию. А вдали, над Харренхоллом, сквозь мглу пробивалось далёкое зарево — багровое, пульсирующее, словно биение сердца самой войны. Оно напоминало о пламени, пожравшем столько жизней, о пепле домов и костях павших, о крови, пролитой во имя чести. Тело Джейн едва повиновалось ей. Ноги дрожали от изнеможения, каждый мускул в икрах, бёдрах и груди пронзала острая боль — будто кости внутри перемалывались в прах. Голова гудела от лихорадки, виски сдавливало железной хваткой, дыхание вырывалось хриплыми толчками, обжигая горло солёной водой и ледяным воздухом. Она крепко держала Эймонда за плечи. Его кожаные латы, насквозь пропитанные водой, превратились в мёртвый груз, что неумолимо тянул обоих в бездну — туда, где смолкают все мольбы к Старым богам. Голова принца безвольно клонилась вперёд, подбородок опускался к груди, а чёрная вода жадно подбиралась к его лицу — вот‑вот заполнит рот и ноздри. Джейн напрягла все силы, выгибаясь всем телом, чтобы стать ему щитом перед лицом озера, удержать его над этой бездной, где нет ни спасения, ни милости. Она сжала зубы, чувствуя, как мышцы дрожат от напряжения, как холод пробирает до самых костей, но не ослабила хватку. Каждая жилка в теле кричала от боли, но Джейн продолжала тянуть, удерживать, бороться — за него, за них обоих, против воли воды, судьбы и самой смерти. Она упёрлась пятками в вязкий ил, и на краткий миг дно под ногами обрело обманчивую твёрдость. Вес принца полностью лёг на её руки. С усилием, от которого в глазах вспыхнули багровые круги, а в висках застучала кровь, Джейн шагнула вперёд. Ил захлюпал, сомкнулся вокруг ступни, на мгновение принял её, затем с неохотной влажностью выпустил — и нога соскользнула в сторону. Тело качнулось, потеряв опору, и ледяная вода ударила в рёбра, будто кованый кулак. Джейн едва не ушла под воду целиком — лишь судорожная хватка на ремнях лат удержала её на грани погружения. Мир на мгновение обратился сплошной чёрной бездной: вода ворвалась в уши, нос, заполнила рот, заглушив дыхание. Сердце ухнуло вниз, к самому илу, пальцы разжались от внезапной слабости, ремни скользнули по окровавленным ладоням. В груди вспыхнула острая боль — не от воды, а от страха, что вот‑вот всё кончится: холод, тьма, безмолвие. — Нет, — прохрипела она, сплевывая воду. Голос прозвучал глухо, почти неузнаваемо. Она стиснула зубы, собрала остатки воли и рванула принца вверх, выгибая спину, не позволяя воде втащить его обратно. Пальцы, покрытые ссадинами и кровью, вновь вцепились в ремни. Каждый вдох давался с хрипом, мышцы дрожали от напряжения, но она упрямо переставила ногу, нащупывая опору в предательском иле. Шаг. Ещё один. Медленно, дюйм за дюймом, прочь от бездны, что жадно тянула их вниз. Джейн рванулась вверх, вырываясь из цепких объятий воды. Носок сапога зацепился за корягу — на миг она обрела опору и, стиснув зубы, выпрямилась во весь рост. Вода отступила к груди. Тело качнулось, дрогнуло, но устояло — она удержалась на краю бездны. Сердце колотилось яростно, каждый удар отзывался гулом в висках, жгучей вспышкой в ожоге на плече. Перед глазами клубилась серая муть, тьма то отступала, то наваливалась новой волной. Мир сузился до ледяной воды, скользкого ила и тяжести доспеха в руках. Эймонд тянул вниз — неподвижный, молчаливый. Его лицо, бледное в отблеске зарева, казалось маской смерти: губы посинели, ресницы слиплись от воды, дыхание не шевелило влажную прядь у виска. Он не шевелился, не помогал — лежал в её руках, словно уже переступил порог между жизнью и смертью Семерых. Джейн упиралась пятками в дно, выдыхала резко, выдирала ноги из вязкого ила, тянула принца за собой. Боль в груди разгоралась от удара драконьего шипа, рёбра ныли, плечо жгло огнём. Она поднимала его голову выше, ближе к себе, чтобы вода не проникала в рот и нос. С каждым шагом вода отступала медленнее — озеро цепко держало добычу. Холод отступил от рёбер, дыхание стало ровнее, но руки дрожали, плечи ломило, кости в суставах грозили вывернуться. Ил цеплялся за сапоги, камыш редел, открывая тёмную полосу берега — глинистую, усеянную торчащими из земли корнями. Джейн поднимала колени выше, вырывала ноги из грязи — и вдруг дно внезапно ушло из‑под ног. Тяжесть сместилась, мир накренился. Она рванула Эймонда на себя, разворачивая так, чтобы он лёг на неё, а не наоборот. Вода хлестнула по бёдрам, обожгла ожог на плече. Джейн зашипела от боли, слово застряло в горле. Берег проступил отчётливо: полоса глины с корягами, чёрными от влаги, и жухлой травой, поблёскивающей в лунном свете. Никакой помощи — лишь тьма да равнодушная земля. Джейн шагнула в последний раз. Носок сапога нащупал твёрдое, она упёрлась пяткой, вытянулась во весь рост и рывком потянула принца. Вода сорвалась с его лат глухим плеском, он навалился всей тяжестью. Они рухнули на берег: она — на колени в мокрую глину, он — полубоком на спину, так, что голова оказалась на сухом, а ноги ещё оставались в ледяной кромке озера. Мир заполнился шорохом воды и её хриплым дыханием. Джейн согнулась, упираясь ладонями в глину рядом с ним. Пальцы скользили по мокрой земле, ногти врезались в грязь, кожа на запястьях горела — ремни оставили глубокие кровавые борозды. Она дёрнула руками, втягивая воздух с сипом. Сердце замедлялось, слабость разливалась по телу, холод пробирался сквозь одежду к позвоночнику, сковывал мышцы. Эймонд лежал неподвижно. Голова повернута набок, волосы, слипшиеся от грязи и крови, прилипли к щеке. Лицо в тусклом свете казалось чужим: бледная кожа, посиневшие губы, чёрная повязка над глазом, скрытым сапфиром. Единственный глаз закрыт. Грудь вздымалась едва заметно — слабый, прерывистый вздох. Джейн вытянула руку, осторожно подложила ладонь под подбородок принца, приподняла голову, чтобы вода не затекала в рот. Кожа его была ледяной, пугающе близкой к смерти. Птица кричала у другого берега — пронзительно, отчаянно. Ей ответил крик — человеческий или звериный — и тут же утонул в ночной тьме. Тишина нависла над берегом, страшнее рёва Вхагар и Караксеса, гуще, чем туман над водой. Джейн оторвала ладонь от земли, сжала кулак. Под пальцами заскрипели корки засохшей крови. Кровь сочилась из прорехи в латах на боку — густая, тёмно‑красная, ещё тёплая. — Я вытащила тебя из этой проклятой воды, принц, — произнесла Джейн вслух. Голос её, низкий и хриплый от усталости, эхом отразился в тумане. — Но дальше я ничем не обязана тебе. Ты — убийца, сеятель огня и крови, сын узурпатора. Она склонилась над ним, колени вязли в глине, пальцы дрожали от напряжения. Она увидела кинжал. Он висел у Эймонда на поясе, в петле кожаного ремня. Её кинжал. Тот, что Криган вложил ей в руку перед отъездом — не как дар, а как клятву. Как слово, что она Старк, пусть и бастард, что за её спиной стоит Север. Рука дрогнула, потянулась сама. Пальцы сомкнулись на рукояти. Обсидиан обжёг холодом — резким, пронзительным. Она дёрнула. Ремень поддался слишком легко. Лезвие вышло из ножен с тихим скрежетом. Джейн замерла. Взгляд метнулся к Эймонду. Рана в боку сочилась медленно, кровь впитывалась в глину тёмной лужицей, а грудь едва поднималась. Он умирал. Ярость ударила в голову — горячая, жгучая, затмевающая разум. Джейн опустилась на колени рядом с ним, сжала кинжал так, что пальцы побелели вокруг рукояти. Лезвие повисло над горлом Эймонда — тонкий чёрный клинок в руке, что едва не дрожала от напряжения. Тишина. Только дыхание принца — слабое, прерывистое, с долгими паузами между вдохами, каждый из которых мог стать последним. Рука сжала рукоять крепче. Мысль пришла тихо, сама — как приходит то, о чём давно знаешь, но не позволяешь себе думать вслух. Вонзить лезвие туда, где кровь уже текла, и закончить то, что начал Деймон. За всё, что она тащила в себе с тех пор, как переступила порог Харренхолла. Конец боли, что разъедала кости. Конец долгу, который тянул её на дно. Освобождение — простое, кровавое, окончательное. Она видела, как лезвие коснётся кожи, как разойдётся плоть, как хлынет кровь дракона, тёмная и густая, смешиваясь с грязью берега. Видела, как глаз принца — единственный, оставшийся — откроется в последний раз, поймёт, кто стоит над ним, и погаснет. Видела, как тело его обмякнет, как Вхагар останется без всадника, как Танец Драконов продолжится без него, но уже без неё в этой войне. Видела, как Север вздохнёт свободнее — без убийцы, без сеятеля огня, без того, кто держал её за горло. Пальцы напряглись сильнее. Лезвие опустилось ниже. Кожа на горле принца дрогнула от близости холода обсидиана. Но что‑то остановило. Зов Старых Богов из чардревов, шёпот, что звучал в её крови с тех пор, как она впервые коснулась обсидиана. Тяжесть клятвы, которую Криган вложил в её ладонь вместе с кинжалом: не просто оружие, а слово, что она — часть Севера, что её ненависть не стоит дороже долга перед теми, кто ещё живёт южнее Стены. Память о словах Алис Риверс. Джейн смотрела на бледное лицо Эймонда. На посиневшие губы. На грудь, что едва поднималась. На кровь, что сочилась из раны в боку и уходила в землю. Если я ударю, — подумала она, и мысль была тяжёлой, как камень на шее утопленника, — ты умрёшь здесь, как те, кого ты сжёг. Без славы. Без мести. Без имени. Просто ещё один труп на берегу. А мёртвые за Стеной придут быстрее. Без дракона. Без всадника. Без крови Валирии, которая может остановить их хотя бы на время. И тогда Север падёт. Винтерфелл падёт. Всё, за что я шла на юг, растворится в снегах вместе с теми, кого я должна была предупредить. Она стиснула зубы. — Я ненавижу тебя, Эймонд Таргариен, — прошептала она. Голос вышел хриплым, надломленным, но твёрдым. — За каждую деревню. За то, что твоя кровь теперь на моих руках и я не могу её смыть. За то, что даже сейчас, когда ты умираешь, я не могу тебя отпустить. Потому что без тебя я предам не тебя — я предам Север. И Старые Боги не простят мне этого. Рука дрогнула. Лезвие качнулось над горлом. Пальцы разжались сами. Кинжал упал в глину у его бока с глухим звуком и остался лежать, лезвием вниз. Джейн выдохнула — резко и хрипло, словно из груди вырвали последний воздух. Ноги подкосились, и она рухнула рядом с Эймондом на спину, прямо в холодную мокрую землю. Она лежала неподвижно, уставившись вверх. Небо над ней было тёмным и чистым — туман лежал низко, над самой водой, и здесь, на берегу, воздух открылся. Звёзды стояли неподвижно, холодные и далёкие, равнодушные ко всему, что происходило внизу. Луна висела бледным пятном за тонкой пеленой облаков. Дрожь прошла по её измученному телу от всего, что она едва сумела удержать в себе. Слёз не было. Сил плакать уже давно не осталось. Осталась лишь глухая, вязкая пустота, заполнившая грудь до самого горла. Я могла убить тебя… — подумала она, глядя в серую пустоту над собой. — Могла закончить всё одним движением. И никто бы не узнал. А вместо этого лежу здесь, в грязи, рядом с человеком, которого ненавижу сильнее самой смерти. Сознание начало медленно ускользать. Веки налились свинцовой тяжестью, дыхание стало глубже и реже. Она не сопротивлялась. Просто лежала и позволяла темноте тихо забирать её. Она не поняла, сколько прошло времени. Просто в какой-то момент тело дёрнулось само, резко, как от толчка изнутри, и Джейн открыла глаза. Сердце билось быстро и неровно. Над ней было то же небо — но что-то сместилось, луна ушла чуть в сторону, и холод стал острее. Она перевернулась на бок и, превозмогая боль и дрожь в коленях, поднялась. Осмотрелась, увидела кинжал, торчащий рядом с Эймондом, подняла его, не глядя на принца, и убрала за пояс. Развернулась и медленно пошла прочь, не останавливаясь. Ноги сами несли её к лесу, туда, где темнота была густой и живой, пропитанной запахом мокрой коры и прелой листвы. Ветер с озера толкал в спину. Деревья приняли её молчанием. Она шла, не считая шагов. Под ногами хрустели корни и мокрая трава, над головой кроны закрывали небо. В этой полной темноте в голове билась лишь одна мысль — идти дальше. Куда угодно. Прочь от него. Она остановилась. Не сразу поняла, почему ноги перестали двигаться — они просто встали, и всё. Джейн замерла между двумя старыми ивами, глядя в чёрную пустоту впереди. Перед глазами стояло его лицо — серое, с разомкнутыми губами. Рана в боку, из которой медленно уходила жизнь в холодную глину. Она выругалась — тихо, зло, на старом языке Севера, где каждое проклятие звучало как приговор. Алис Риверс шептала о мёртвых за Стеной. Без дракона, без крови Валирии — кто остановит то, что идёт с севера? Джейн стояла долго. Ветер трепал мокрые волосы, прилипшие к лицу. Потом молча развернулась. Вернулась к берегу. Встала над неподвижным телом. Посмотрела в бледное лицо. — Будь ты проклят, принц, — прошептала она. Кровь всё ещё сочилась из прорехи в кожаной пластине у него на боку. Тёмная влага медленно пробивалась сквозь мокрую рубаху, собиралась в тяжёлые капли и падала в глину, окрашивая землю густыми пятнами. Вода размывала цвет, но не ослабляла упорства: там, где рукав и подол одежды истлели в бесцветные клочья, полоса оставалась красной — густой, живой, не успевшей потемнеть и стянуться коркой. Сердце принца, разбитое в битве над Божьим Оком, всё ещё гнало кровь через рану — медленным, но неумолимым потоком. Джейн заметила это не сразу. Шум в ушах стоял глухой стеной, на языке застрял вкус озёрной воды — горький, с привкусом тины и металла от доспехов. Она села около него, опершись руками о землю, и чувствовала дрожь в мышцах, вымотанных до предела: она отзывалась в ладонях, впивавшихся в холодную глину. Лишь через несколько ударов собственного сердца до неё дошло: земля под пальцами остаётся неподвижной, а дрожь исходит из её тела — истерзанного водой и битвой. Она заставила себя выпрямиться. Грудь свело от усилия, ожог на плече отозвался тупым жаром. Джейн втянула воздух сквозь зубы, подавляя стон. В эту ночь, полную крови и тумана, воздух был её единственной роскошью. Она посмотрела на него. Она видела перед собой не принца‑регента, а человека, которого война и драконий огонь разжевали и выплюнули на берег вместе с ней. Взгляд опустился ниже: нагрудник разодрался рваным разрезом, края пластины отогнулись от удара Караксеса. Под латами белела рубаха, пропитанная водой и кровью. Пятно на ткани расползлось неровной кляксой; в прорехе виднелось мясо, стянутое в красную щель, откуда сочилась кровь — медленным течением, достаточным, чтобы убить его к рассвету, если оставить на холодной земле. — Если оставлю тебя здесь, принц, — прошептала Джейн, голос хриплый от холода и усталости, слова повисли в тумане, словно приговор Старым богам. — Волны смоют эту кровь, песок затянет следы, а утром найдут лишь тело у кромки воды. Ты, герой Харренхолла, мёртвый после битвы над Божьим Оком. И никто не спросит бастарда с Севера, что стояла рядом. Мир потерял десятки тысяч жизней в этом Танце Драконов — на одного больше или меньше, озеру и небу всё равно. А богам, если они ещё смотрят на нас, тем более. Ветер с озера скользнул по её мокрой рубашке, прилипшей к спине, пробрался под ткань, до самых костей, заставил вздрогнуть. Мысль о его смерти пришла холодной, без гнева, но Джейн почувствовала, как она цепляется за разум, будто зазубренный клинок в ране. Мир стал бы иным без него: руки, что сжимали её горло в Башне Страха, больше никого не задушили бы; губы, что произносили её имя с насмешкой, замолкли бы навсегда. Вхагар, если пережила Караксеса, ушла бы в легенды без всадника. Она вспомнила пальцы Эймонда на своём горле у ложа в Харренхолле — медленное давление, отсекавшее воздух, мир, сузившийся до полосы света у двери. Вспомнила, как он заставил её писать Кригану: голос его оставался ровным, когда говорил о её крови как об узде для Севера. Запах горелого мяса над деревнями, где Вхагар прошла днём, крики, тонущие в рёве пламени, обугленные тела, слипшиеся с камнем под стенами Харренхолла — принц не моргнул, слыша о кострах. — Если уйду сейчас, вся эта война продолжится без меня, но с тобой — сеятелем огня и крови, — бормотала Джейн. Слёзы жгли глаза, смешиваясь с каплями воды на лице. — Я могла бы покончить с этим прямо здесь, в грязи, но, боги, почему рука не поднимается? Потому что без тебя и твоей крови дракона кто поверит бастардке с Севера о мёртвых за Стеной? — Я не прощаю тебя, принц, — продолжила Джейн, не сводя взгляда с его бледного лица. Слёзы падали на глину, смешиваясь с каплями воды. — Но и так легко тебя не отпущу. Ты выживешь, чтобы ответить перед живыми, перед мной. И мы закончим это вместе — в огне или во льду. Ноги сами толкнули её вверх, вопреки изнеможению. На берегу Божьего Ока в эту ночь, где туман сливался с кровью, оставаться было равносильно гибели. До рассвета нужно найти укрытие — иначе мороз, что уже щипал пальцы, к утру проникнет в жилы и остановит сердце. Джейн зашла за спину Эймонда, подхватила его подмышки, сцепив руки поперёк груди. Латы, холодные и влажные, пропитанные озёрной водой и кровью, врезались в ладони. Она потянула — мышцы в плечах и спине взвыли от напряжения, но принц не дрогнул. Тело оставалось безвольным, тяжёлым; скользнуло по глине на пол‑локтя и замерло. Она потянула снова, упираясь ногами в берег, откидываясь назад всем весом. Рана в икре вспыхнула острой болью, от которой потемнело в глазах, ожог на плече разгорелся жаром — словно пламя Вхагар вновь коснулось кожи. Джейн стиснула зубы, выдохнула резко и потянула ещё раз. Кровь из его раны пачкала её руки — тёплая, липкая, густая. Он сдвинулся медленно, по вершку, оставляя в грязи глубокую борозду. Та наполнялась водой из озера. Эймонд Таргариен полз к тёмной стене прибрежного леса не своей волей, а волей северянки, что не умела уступать. Лес принял их запахом прелой листвы и гнили у корней деревьев. Земля здесь ещё не промёрзла до костей, но отдала последнее тепло осени. Трава под ногами стала короче, глина твёрже. Корни выпирали из почвы — Джейн спотыкалась о них в темноте, шла почти на ощупь, чувствуя путь кожей и костями: взгляд уже не пробивал сгущённую мглу. Джейн слышала лишь своё дыхание — короткое, жёсткое, вырывающееся сквозь стиснутые зубы с усилием, не позволявшим сорваться в стон. Каждые несколько шагов в голове вспыхивало: если упадёшь сейчас — не поднимешься. Она остановилась, опустила его спиной к корню дуба — тот торчал из земли на полтора локтя — и уложила так, чтобы голова не запрокинулась. Потом согнулась вперёд, прижалась лбом к холодному нагруднику его лат. От него тянуло водой, кровью и горелым воздухом. Джейн замерла, давая телу краткий миг передышки. Он не стонал, не шевелился, не подавал знаков жизни. Она поднесла пальцы к его шее под краем нагрудника, нащупала пульс — слабый, с долгими паузами между ударами, торопливый и неровный. Она выпрямилась, сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Боги, как я хочу оставить тебя здесь, в корнях, чтобы земля забрала твою кровь … Но нет. Ты нужен живым. Но эта тяжесть… Эта кровь на моих руках… Она душит меня сильнее, чем твои пальцы в Башне Страха.

⟡ · ⊹ · ⟡

Джейн огляделась. Между двумя широкими ивами на взгорке над берегом проступал приземистый силуэт, почти неразличимый в темноте. Низкая крыша просела к одному краю. Стена с одной стороны покрыта обугленной доской — огонь прошёл по берегу, но не добрался до этих стен. С другой — целые брёвна, серые от времени и влаги, замшелые, вросшие в землю, будто хижина стояла здесь дольше, чем любой из её хозяев в этих проклятых землях. Рыбацкая хижина, заброшенная и покосившаяся. Пламя дракона обошло её стороной. Джейн не думала о том, что ждёт внутри. В голове билась одна мысль — укрытие от ночи. Она снова подхватила его под мышки. Ноги шли через боль, через дрожь в коленях, через жжение на плече, слившееся с туманом усталости. Она падала дважды: один раз на колено, другой — почти лицом вперёд, успела поставить локоть. Оба раза поднималась, чувствуя, как кровь из его раны капает на землю, оставляя след в грязи. Дверь не запиралась на замок — лишь кожаный ремень петлёй охватывал два деревянных колышка. Джейн сорвала его одним движением, толкнула плечом: дверь со скрипом отошла внутрь. Тьма за порогом ударила навстречу — смесью запахов старой рыбы, смолы и сырого дерева. Джейн затащила Эймонда внутрь, переступила порог. Дверь захлопнулась, отсекая ночной ветер с озера. Стало тише — только её хриплое дыхание эхом отражалось от стен. Она опустила принца на земляной пол, уложила на бок, подперев спину тюком у стены — внутри что‑то твёрдое, будто камни или свёрнутые сети. Распрямилась и застыла: в ушах поднялся гул, тёмные пятна всплыли перед глазами, хижина качнулась, будто пыталась сбросить её на пол. Колени подломились, тело повело вперёд — Джейн в последний миг ухватилась за стену, впилась пальцами в сырое бревно, ногти заскребли по древесине, но она выстояла. Холод, принесённый водой, окончательно добрался до костей, прорезал позвоночник ледяной полосой, сковал мышцы, заставил зубы непроизвольно стучать. Она сглотнула, переждала приступ дурноты, глубоко вдохнула. Только когда дыхание стало ровнее, пальцы, всё ещё дрожащие, нащупали вдоль бревна камень, затем — очаг, грубо сложенный из речного камня, с закопчёнными стенками. В нём лежала серая зола давних кострищ, перемешанная с пеплом и крошкой угля. У стены она нашарила сухие, плотные поленья — старые, но не тронутые гнилью. Под ними — клок мха для трута, спрессованный временем и сыростью. Кремень отыскался в щели между брёвнами: холодный, отполированный чужими руками, переживший не одну ночь у этого очага. Джейн сжала его в ладони, ощутив тяжесть и холод камня. Пальцы чуть не выпустили находку — дрожь не унималась, но она перехватила кремень крепче, прижала к груди на миг, словно ища в нём опору. Затем медленно повернулась. Джейн опустилась на колени перед очагом. Зола была холодной — пальцы утонули в ней по первый сустав, нащупали дно из речного камня. Давно не топлено. Она выгребла золу в сторону; руки дрожали мелкой, неумолимой дрожью — тело тряслось само по себе, без её воли. Мох нашёлся под поленьями — сухой, спрессованный в плотный клок. Джейн разодрала его пальцами, разложила в ямке, поверх — щепу. Кремень отыскался в щели между брёвен: холодный, отполированный чужими руками. Джейн поднесла его к огниву и ударила — искра вспыхнула и умерла прежде, чем коснулась моха. Она ударила снова. Мимо — огниво скользнуло по кремню вбок, рука дрогнула. Из ссадины на ладони потянулась тонкая нить крови, упала на золу, растеклась тёмным пятном. — Гори, — выдохнула она. Третий удар. Четвёртый. Искры рождались и гасли, не оставляя следа. Пальцы немели, хватка слабела. Кремень один раз выскользнул совсем — упал в золу, его пришлось нашаривать вслепую, ощупывая холодную пыль. Джейн остановилась. Прижала кулак ко рту, зажмурилась на несколько ударов сердца. За стенами будки скулил ветер с озера, протяжный и тоскливый. Эймонд за спиной дышал редко, с долгими паузами — каждый выдох мог оказаться последним. — Старые Боги… — прошептала она в темноту, не чувствуя за спиной ни чардрева, ни снега. — Кто угодно… помогите. Она подобрала кремень, смахнула грязь с ладони, перехватила крепче. Ударила — медленнее, точнее, вложив в движение остаток воли, какую ещё удавалось собрать. Искра легла на мох. Джейн не дышала. Наклонилась до самой золы, прикрыла огонёк ладонями с двух сторон, заслоняя от сквозняков, которых не было, но которые чудились в каждом шорохе. Крошечный язычок пламени качнулся, почернел край мха, потянулся к щепе. — Ну, — выдохнула она совсем тихо. Огонь вспыхнул — сначала еле-еле, перебираясь с одной щепки на другую. Джейн подложила лучину, потом ещё одну — осторожно, будто одно лишнее движение могло убить это хрупкое тепло. Пламя поднялось — неуверенное, мелкое, но живое. Она откинулась назад, тяжело опёрлась на пятки. Руки безвольно упали на колени. Свет коснулся стен хижины, и тьма отступила. — Вот и всё, — произнесла Джейн вполголоса. Голос вышел чужим — хриплым, надломленным. — Одна искра. Это всё, что от меня осталось. Слова повисли в дыме. Горло стянуло так, что новый вдох отдался болью. Она моргнула — раз, другой; жар от очага обжёг глаза, и слёзы, сдерживаемые с самого озера, наконец прорвались, смешались с копотью и засохшей кровью на лице. Потекли к подбородку, и она не вытерла их. Не было сил даже на это. Джейн опустила голову, позволив им течь. Плечи дрогнули едва заметно. Несколько ударов сердца она просто сидела, слушая, как потрескивают поленья, как за её спиной с хрипом дышит раненый принц. Поняла, что ещё одно усилие — и она рухнет рядом с ним, отдаст остатки тепла и сил. Потом всё‑таки поднялась, опираясь рукой о пол, будто поднимала не себя, а ещё один тяжкий груз этой ночи. Огонь горел. Эймонд был жив. А она стояла на краю, держась за эту слабую искру, пока хватало сил не упасть во тьму вместе с ним. Джейн оглянулась на Эймонда. Он лежал неподвижно. Кровь на боку не остановилась: из‑под пластины нагрудника проступала новая тёмная полоса, стекала по рубахе, капала на пол, впитывалась в пол густыми каплями. Огонь за спиной давал первое тепло. Мокрая одежда медленно начинала подсыхать в жаре очага, ожог на плече пульсировал болью, но всё это отступило на задний план. Сперва — его рана. Если он умрёт, значит, она зря вытащила его из воды, тащила через лес. Она сжала кулаки, взгляд упёрся в его посиневшее лицо. Огонь поднимался медленно. Бледная искра в клочке сухого мха вспыхнула нерешительно, готовая угаснуть от малейшего движения воздуха. Джейн прикрыла её ладонью, подложила тонкую стружку, затем ещё одну. Искра родила язычок пламени — он перекинулся на щепу, треснувшую с запахом старой смолы. Тьма в будке отступила. Дым повис под низким потолком сизым слоем, впитался в сырые брёвна, смешался с застоявшимся духом рыбы, плесени и соли из озера. Тепло проникало в кожу постепенно. Пальцы Джейн, застывшие от холода и чужой крови, начали покалывать. Она не позволила себе ни вздоха жалости. Подошла к Эймонду. Мокрый плащ с его плеч висел тяжёлой тканью. Джейн ухватила край и потянула вверх — ткань оторвалась с влажным чавканьем, оставив на стальном нагруднике разводы грязи и воды. Плащ рухнул к очагу. Латы тускло блеснули в свете огня. Ремни боковых креплений разбухли от воды — пальцы не справились бы с ними. Джейн потянулась к поясу, вытащила кинжал и, упёршись лезвием под первый ремень, поддела его. Кожа сопротивлялась, набухшая и тугая, но нож прошёл до конца — ремень разошёлся с влажным чавканьем. Когда последний пал, Джейн взяла нагрудник обеими руками. Вес тянул вниз, но она подняла его, отодвинула и отшвырнула к стене — нагрудник ударился глухо и остался лежать. Под ним открылась рубаха, пропитанная водой, грязью и кровью. Пятно у левого бока расширялось медленно. Джейн поддела ткань пальцами, разорвала с усилием. Рана показалась в свете огня: разрез шёл от края рёбер вниз к животу наискось, края рваные, мясо разошлось неровно, кожа вокруг посерела, ближе к кромке вспухла красным венчиком. В глубине блестела тёмная кровь, капли сочились. Удар был почти смертельным. Джейн знала такие раны — северян с подобными выносили из битв. Некоторые выживали. Другие — нет. — Ты мог умереть в воде, принц, — прошептала Джейн. Голос низкий от усталости, слова повисли в дыму, словно проклятие Семерым. — Всё было бы проще: озеро забрало бы твою кровь дракона. Танец кончился бы здесь, в грязи Речных земель. Но я вытащила тебя, смешала свою кровь с твоей. Взгляд упёрся в его бледное лицо, задержался на посиневших губах, на повязке над глазом. Затем она резко отвела глаза. Котёл стоял пустым у дальней стены. Джейн подняла его, подошла к очагу, дотянулась до бадьи, зачерпнула воды и вылила внутрь. Железо глухо откликнулось, холодная жидкость плеснула по краям. Она подбросила полено в огонь, поставила котёл прямо над пламенем, так, чтобы жар лизал его дно. Пока вода в котле медленно нагревалась, Джейн рылась в тёмном углу. Она вытянула из свалянного клубка старых сетей несколько относительно чистых лоскутов ткани и оторвала их зубами и пальцами. Среди рыбацкого хлама отыскала моток прочной жилки и кривую иглу с широким ушком — такую обычно использовали для починки парусины. Этого будет достаточно. Когда над котлом поднялся пар, она бросила лоскуты в кипящую воду, прижала их деревянной ложкой и всыпала щепоть соли. Тяжёлый запах горячей солёной воды смешался с уже густым воздухом будки, пропитанным дымом, кровью и сыростью. Она вытащила первый лоскут, отжала. Горячая ткань обожгла пальцы. Вернувшись к Эймонду, Джейн плотно приложила её к рваной ране на боку. Соль проникла в разорванную плоть, вызвав новую, глубокую волну боли. Эймонд дёрнулся резко. Грудь его вскинулась, мышцы напряглись. Из горла вырвался низкий, хриплый звук ярости. Рука метнулась вверх, пальцы сомкнулись на её запястье — точно в тех местах, где верёвки оставили кровавые полосы, и сжали до боли. Ткань сдвинулась, открыв рану. — Хватит… — прохрипел он. Единственный глаз распахнулся. Зрачок метался в дымном полумраке, ловя призраки пламени над Божьим Оком. — Вхагар… Держи… выше… Джейн выдернула руку и упёрлась ладонью ему в плечо, прижимая обратно к полу. — Лежи, принц, — произнесла она тихо, но жёстко, в голосе кипела сдерживаемая злоба. — Если зашью криво — вини только себя, убийца. Ты, кто сжёг столько жизней, теперь корчишься от моей руки, и это единственное, что даёт мне силы не вонзить иглу глубже. Он попытался подняться. Тело напряглось, спина оторвалась от земляного пола. Свежая кровь тут же выступила сквозь ткань, тёмная и густая. Губы Эймонда исказились, зубы клацнули, из груди вырвался сдавленный стон. Сила покинула его так же внезапно, как пришла. Рука сползла, оставив на её коже красный след. Джейн сменила лоскут и промыла рану ещё раз. Потом взяла иглу — пальцами, без спешки, как учил мейстер. Края раны свела плотно. Первый стежок вошёл в живую плоть, жила натянулась. Эймонд дёрнулся, но не проснулся — бред держал его крепче, чем боль. Она шила молча и ровно, не позволяя руке дрогнуть, наложив семь точных стежков и крепко завязав узел. Закончив зашивать рану, она обрезала конец жилки лезвием обсидианового кинжала. Перевязка вышла тугой. Чистый лоскут лёг поверх швов, широкая полоса ткани плотно обмотала бок, узел завязан сбоку. Бедро она промыла отдельно. Старая рана затягивалась медленно, но без гниения. Перевязала и её. Только потом Джейн занялась собственными ранами. Плечо ныло тяжёлой, непрекращающейся болью. Она подцепила пальцами край рубахи и резко оторвала ткань от кожи. Боль вспыхнула ярко и беспощадно, заставив её прикусить губу до крови. Ожог открылся во всей своей мерзости: края плоти почернели и обуглились, а в центре зияла сырая, блестящая красная рана. Джейн зачерпнула густую мазь из глиняного горшка — тяжёлую, пропитанную запахом смолы и рыбьего жира — и нанесла её толстым слоем на обожжённое плечо. Затем она задрала штанину. Икра сильно отекла, старая рана разошлась от долгого напряжения. Джейн промыла её горячей солёной водой, стиснув зубы, и плотно перетянула чистой тканью. Наконец она села у очага. Сползла вниз по шершавому бревну, пока колени не уткнулись в холодную глину. Руки легли на бёдра ладонями вверх. Она всмотрелась в них: порезы от ремней доспеха стянулись тёмными корками, под ногтями забилась грязь и кровь — чужая, своя, уже не различить. Кожа на костяшках разодрана до живого, края ран саднили при каждом движении. Ночь за стенами сгущалась, тьма просачивалась сквозь щели, неся отблески дыма от пожарищ. Мир сузился до света огня и двух фигур. Огонь потрескивал в очаге. Тепло нехотя добралось до лица — первое за эту ночь. И что‑то внутри, державшееся на одной лишь упрямой злости с того момента, как вода сомкнулась у неё под грудью, тихо надломилось. Слёзы не шли. Горло стянуло так, что следующий вдох сорвался глухим, уродливым звуком — не стоном и не рыданием, чем‑то бессловесным, выросшим из усталого тела. Джейн прикрыла рот ладонью, зажмурилась. Голова налилась тяжестью, веки разгорелись, в ушах поднялся ровный гул — тот, что приходит, когда силы уходят, не оставляя предупреждений. Я едва не утонула, — мысль всплыла поздно, как всегда всплывают такие мысли, когда вода уже отпустила и бежать больше некуда. Джейн опустила руку от лица, провела по щеке тыльной стороной ладони и обнаружила влагу. Оказалось, всё‑таки плакала. Плечо жгло ровным огнём. Нога ныла тяжёлой тянущей болью. Рёбра отзывались на каждый вдох тупыми ударами, гудели под кожей, напоминая о падении в чёрную воду, о борьбе с течением, о том, как она тащила Эймонда по грязи к этой хижине. Дыхание выравнивалось с трудом. Она сглотнула, ощутив во рту привкус соли и железа. Пальцы непроизвольно сжались, вдавливая грязь и запекшуюся кровь глубже в кожу. Боль в руках смешивалась с усталостью, но Джейн не пошевелилась. Сидела у огня, в воздухе вокруг, пахнущем рыбой и дымом, и смотрела на свои изуродованные руки — пока пламя перестало плясать перед глазами, пока дыхание не стало ровнее, пока мир не перестал раскачиваться, как лодка на волнах. Чтобы эту ночь можно было пережить. Эймонд зашевелился в беспамятстве. Губы разомкнулись, выдох стал тяжелее. Шёпот слился в слова: — Я… спас… — голос спутанный, оправдание перед ушедшими. — Санфайр… пал… первым… Глаз закрыт, но веки шевелились. — Я был там… Убил… дракона… чёрных… Спас его… Фраза оборвалась — кашель сухой, повязка дрогнула. — Рейнира… Чёрная… королева… Имя вырвалось проклятием. Джейн смотрела: даже в бреду он говорил о себе, о короле, о матери — не о сожжённых. Внезапно его рука поднялась снова. Пальцы вцепились в её рукав у плеча, где мазь покрывала ожог, сжали ткань, потянули к себе с силой бреда. Джейн качнулась вперёд, упёрлась ладонью в его грудь, чтобы не упасть, но хватка не ослабла. Пальцы впились в кожу через рубаху, оставляя синяки. Тело его напряглось, дыхание участилось. Глаз приоткрылся мутно, зрачок ловил её лицо в дыму. — Не… уходи… — прохрипел он. Голос полный боли и лихорадки. Пальцы скользнули выше, к шее Джейн, сжали не сильно, но упорно — как тогда, только теперь без расчёта, с отчаянием умирающего. Она попыталась оторвать его руку. Пальцы вцепились мёртвой хваткой, потянули сильнее. Джейн упала на колени рядом — грудь прижалась к его боку, где повязка пропитывалась новой кровью от движения. Боль в её плече вспыхнула. Его дыхание ударило в лицо — горячее, пропитанное кровью и озёрной водой. — Отпусти, принц, — прошипела она. Голос дрожал от ярости, слёзы жгли глаза от дыма и близости. — Боги, как я хочу вонзить обсидиан в твою рану, чтобы твоя кровь дракона вытекла на эту землю. Он не отпустил. Пальцы сжались крепче, потянули её ближе. Губы коснулись её уха в бреду — шёпот вырвался: — Джейн… Бастард… Моя… в огне… Тело его изогнулось — рана открылась под повязкой, кровь потекла тёплой струйкой по боку, на её рубаху, смешиваясь с мазью на плече. Джейн дёрнулась, но хватка держала. Она ударила его по руке — пальцы разжались на миг. Она отползла, тяжело дыша, глядя на него с ненавистью и чем‑то ещё, что жгло внутри сильнее ожога. Он затих. Рука упала, дыхание выровнялось, но кровь сочилась, окрашивая пол. Ночь сгущалась — рассвет был ещё далеко. Джейн сидела у стены. Обсидиановый кинжал в руке. Огонь потрескивал. Тело её ныло от его прикосновения. Огонь в очаге прогорел до углей, пламя угасло до ровного жара, облизывавшего края поленьев. Хижина наполнилась дымом и тёплым духом — от него горло сжималось у тех, кто не привык к таким укрытиям в Речных землях. Для Джейн этот запах означал жизнь. Она поднялась от очага медленно. Колени затекли, спина отозвалась ломотой от перехода через озеро. Голова зазвенела настойчиво, мир поплыл на миг, стену качнуло в дыму. Джейн упёрлась ладонью в бревно, дождалась, пока всё успокоится. Она знала: если свалится теперь, они оба останутся в здесь навсегда, тела их смешаются с глиной пола, как тела сожжённых под Вхагар. В тёмном углу, куда свет очага не проникал, громоздилась куча тряпья — грубая шерсть и холст на ощупь. Джейн подошла ближе, подняла верхний слой. Под ним открылся низкий сундук, почерневший от времени, с разбухшей крышкой. Железные петли заржавели, замка не осталось. Она поддела крышку пальцами, дёрнула — дерево скрипнуло, поддалось. Внутри лежали свёрнутый шерстяной плащ, пропахший дымом и озёрной водой, грубые рубахи, штаны с ремешком. В углу — свёрток ткани с портянками. Всё пахло застоявшимся потом, рыбьим жиром, но оставалось сухим. Джейн потянулась к рубахе — сначала для себя, но отдёрнула руку. Сухая ткань не спасла бы её, если Эймонд умрёт от холода в мокрой одежде: тело его потеряло слишком много крови, чтобы простить сырость, пропитавшую рубаху густыми пятнами. Она вернулась к нему. Рубаха на принце разорвалась у бока, остальное держалось на влажной ткани. Джейн взяла нож, разрезала от воротника до пояса — ткань раскрылась, открыв тело: бледное и синюшное. Грудь покрыта синяками — свежими от удара в седле Вхагар и старыми, желтеющими от битв. На правом плече неровный шрам тянулся к шее — след давнего ожога. Выше, у рёбер, — тонкая белая линия от клинка, едва не нашедшего сердце в какой‑то забытой схватке. Джейн смотрела дольше необходимого. Взгляд скользнул по мускулам, истерзанным войной, по крови дракона, текущей под этой кожей. Она отвела глаза, сунула руки в сундук, вытащила грубую шерстяную рубаху, застиранную до серого цвета, развернула её. — Перестань быть мёртвым, принц, — пробормотала Джейн под нос, подхватывая его плечи. Голос хриплый от дыма и усталости, слова эхом отразились от стен. Осторожно развязала узел, приподняла край. Ткань прилипла к ране, оторвалась рывком — Эймонд дёрнулся в беспамятстве, грудь вздрогнула, вытолкнув хриплый выдох. Рана раскрылась свежей краснотой, по краю побежали новые капли. Она сменила лоскуты: снова горячая вода, соль, короткое шипение кожи под тряпкой. Старые стежки разошлись по краям. Джейн потянулась за иглой, отрезала новый кусок жилы, продела в ушко и зашила заново — плотнее, глубже, без лишних движений. Узел затянула крепче, прижимая плоть, пока кровь не замедлилась до редких пятен на чистой ткани. Тугая перевязка легла поверх, обмотала рёбра. Только тогда она взялась за рубаху. Она приподняла его, усадила на миг спиной к стене. Голова повисла на груди, веки дрогнули, но не поднялись. Джейн просунула одну руку в рукав, потом другую. Ладони падали, когда она отпускала, — она приподнимала снова, натягивала рубаху на плечи, следя, чтобы не задеть свежие повязки на боку. Ткань прошлась по коже шершаво, впитала остатки влаги. Джейн пригладила её, стянула узлы повязок, уложила его на спину, набросила старый плащ с заплатами на локтях — закрыл грудь, живот и повязку. Тело под шерстью стало казаться теплее. — Боги, как я ненавижу переодевать тебя, — продолжила она, голос дрожал от ярости и усталости. — Словно ты мой брат или любовник, а не сеятель огня и крови, чьи руки душат меня даже в бреду. Он не ответил. Руки его оставались тяжёлыми и вялыми. Ткань на его груди натягивалась при каждом редком вдохе — казалось, ещё одно движение, и шов разойдётся. Но тепло уже пробиралось сквозь слои ткани, прогревало кожу под кровью и рубцами, не давая холоду Божьего Ока забрать то, что она вытянула из чёрной воды. Джейн отступила на шаг, окинула взглядом дело своих рук. Ладони дрожали от усталости, пальцы саднили, но она заставила себя выпрямиться. Ночь за стенами будки не ослабляла хватки — рассвет ещё не скоро. Только после этого она вернулась к сундуку за одеждой для себя. Стянула мокрую рубаху — тело открылось истощённым: кости торчали резче от лихорадки и битвы, рёбра обозначались под кожей. Синяки на груди, боку и животе вспыхнули в свете огня — синеватые и чёрные, каждый от удара в седле или падения в озеро. Ожог на плече выглядел сырым под мазью. Холодный воздух облизнул кожу, дрожь прошла по спине. Джейн стиснула зубы, заставив их сомкнуться. Выдохнула, натянула сухую рубаху. Ткань колючая царапала кожу у мази. Штаны великоватые стянула ремнём, поверх накинула плащ с капюшоном. Кинжал она не выпускала. Обсидиановое лезвие вернулось на пояс под тканью. Рука проверила рукоять — камень лёг тёплым от её кожи. Если придут свои — кинжал спрячется за спиной. Если чужие — окажется в руке, готовый вонзиться в горло тех, кто ищет принца‑регента. Еда нашлась в углу сундука. Свёрток брезента развернулся, открыв куски сушёной рыбы с белёсым налётом и обломок чёрствого хлеба, твёрдого как камень. Запах терпимый — от соли и времени. Желудок отозвался болезненной тяжестью, тело просило сна, но разум знал: без пищи жар лихорадки вернётся быстрее в этой хижине. Джейн отломила кусок хлеба, разжевала медленно. Соль от рыбы ожгла язык, вернула вкус. Она съела маленький кусок рыбы, запила водой из кружки, наполненной в бадье. К Эймонду подошла с одной только водой. Поднесла кружку к его губам, приподняла голову. Вода стекла по подбородку, но часть вошла в рот — он сглотнул в бреду. Веки дрогнули, рука поднялась слабо, коснулась её запястья. Пальцы сжали не крепко, но упорно — словно в лихорадке. — Не трогай меня, принц, — прошептала Джейн. Голос полный злобы и усталости, она отодвинула кружку, но рука не отпустила, потянула ближе. — Отпусти, или я утоплю тебя в этой кружке. Она села рядом с Эймондом, подняла его голову за шею — приподняла настолько, чтобы вода не залила горло и не вызвала кашель, который мог бы разойтись по свежим швам. Поднесла край кружки к губам. Некоторое время он не реагировал — дыхание оставалось хриплым и неровным. Потом губы дрогнули, приоткрылись слегка. Джейн осторожно влила немного: глоток, затем другой. Он проглотил не сразу — вода стекла по подбородку, намочила тень небритости, но часть ушла внутрь, оживила пересохшее горло. Больше она не рискнула. Поставила кружку рядом и осторожно опустила его голову обратно на свёрнутую ткань. Ткань впитала влагу с волос. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая неровные тени на стены. Дыхание Эймонда стало чуть ровнее, но пульс под пальцами Джейн оставался слабым и прерывистым. Она села у стены, прислонилась к бревну, сжала кинжал на поясе. Ночь за стенами будки не ослабляла хватки — рассвет ещё не скоро. Дрожь вернулась в её тело — не от холода озёрной воды, а от той, что приходит, когда мышцы наконец понимают: битва над Божьим Оком завершена. Они позволяли себе сломаться под тяжестью ран и усталости. Джейн почувствовала, как по спине идут волны жара и холода, лоб отяжелел, дыхание участилось. В груди поселилась пустота — предвестник лихорадки. Та ещё не вернулась полностью. — Только не сейчас, — прошептала Джейн, глядя в огонь. Голос низкий, полный отчаяния, слова повисли в дыму, словно шёпот Алис Риверс в проклятых стенах. Вдохнула глубже, собирая остатки воли. — Боги Севера, Старые Боги в чардревах, дайте мне силы выдержать эту ночь. Если лихорадка сломит меня здесь, в этой хижине, мёртвые за Стеной двинутся. Танец Драконов покажется детской игрой перед их шёпотом в снегах. Огонь плясал перед глазами, распадаясь на огненные пятна — они двигались и сливались. В треске поленьев послышался рёв Вхагар, отзвуки крика Караксеса, вспышки света над озером, где два дракона столкнулись в небе. Чёрная вода готова была принять обоих всадников. Север всплыл перед внутренним взором: снег покрывал белую равнину, колья вбиты в мёрзлую землю. Она стиснула рукоять кинжала, пальцы побелели. Усталость накрыла её тяжёлой волной. Джейн позволила себе закрыть глаза на миг — только на один вдох. Но этот миг растянулся. Сон навалился густой тьмой. Они идут, — прошёл глухой голос по её костям, не по ушам. — Без крови дракона вы падёте первыми. Джейн вздрогнула, распахнула глаза. Дыхание выровнялось, но внутри всё сжалось от тревоги. Она перевела взгляд на Эймонда — тот лежал неподвижно, грудь едва заметно вздымалась. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая неровные тени. Ночь за стенами будки не ослабляла хватки. Она дёрнулась, очнулась от собственного судорожного рывка. Огонь всё ещё горел, угли дымили. В щели между брёвнами просачивался холодный свет — не ночной: рассвет подбирался к будке рыбака. Рассвет ещё не пришёл полностью. Ночь стояла в щелях меж брёвен — тяжёлая и плотная. Тепло держалось у очага небольшим кругом, за пределами которого холод брал своё. Дальние углы будки дышали сыростью, пар от просохшей одежды оседал там. Мелкие звуки старого дерева скрипели и затихали. Эймонд лежал на тряпье, укрытый шерстью до груди. Лицо его было мокрым от пота, жар на лбу не спал — поднялся сильнее. Кожа горела под ладонью Джейн, которую она вновь приложила ко лбу принца. Волосы прилипли к вискам, дыхание — тяжёлое, с сипом на выдохе — слышалось сквозь треск углей. Он зашептал снова. Первым шёл валирийский — древний язык крови дракона. Слова перекатывались через губы, ломаясь и слипаясь, теряя середину. Джейн не понимала всего, но угадывала имена: Вхагар повторялось хрипло, Эйгон — с паузой, Алисента шепталось с болью, словно клятва перед Семерыми в Красном Замке. — Ты шепчешь имена тех, кого любишь в бреду, принц, — произнесла Джейн вслух. Голос полный горечи и усталости, слёзы жгли глаза от дыма. Она не отводила взгляда от его лица. — А где имена тех, кого ты сжёг? Деревни, где пламя пожрало живых и мёртвых? Ты спас их? Нет, ты сеял кровь и огонь, как твои предки в Валирии. Но в бреду вспоминаешь только своих. Боги, как я хочу заткнуть этот шёпот кинжалом. Потом язык сменился на вестеросский. Слова вырвались отчётливо, пропитанные старой болью, которая не угасала в лихорадке, а только высвобождалась из оков сознания. — Санфайр… — произнёс Эймонд. Имя дракона вышло хрипло, эхом отразившись от стен будки, где воздух тяжелел от дыма и крови. — Он упал первым… Я видел, как пламя погасло в небе над Королевской Гаванью… Джейн не отвела взгляда от огня, слушала внимательно. Угли потрескивали, впитывая его шёпот, как земля впитывала кровь умирающих под Харренхоллом. — Мать… — Голос сорвался ниже, стал почти неслышным в тишине, прерываемой только его дыханием — сиплым и неровным. — Мать не должна знать… о падении… о крови на троне… Чего не должна знать твоя мать, принц? — подумала Джейн, не произнося вслух. Мысли жгли внутри, как свежий ожог на плече, где мазь всё ещё щипала кожу. — Что ты лежишь в хижине рыбака с распоротым боком, кровь сочится сквозь повязки, а единственный человек рядом — бастардка с Севера? — Почему… — выдохнул он. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как накопленная усталость. — Почему всегда я… сею кровь… за них… Тишина поглотила его слова. Не вернула ничего — только эхо дыхания в будке, где тяжёлый запах смешивался с медным привкусом крови из его раны. Джейн смотрела на огонь. Мысли вернулись к Алис Риверс, которая стояла перед ней в Харренхолле — ночью, в дыму и тенях проклятых стен. Мёртвые с глазами цвета льда вставали в её видениях. Те, кто перешагивал Стену, не спрашивая о знамёнах над замками. Им было безразлично, кто убивал принца крови дракона, а кто выхаживал его на грязном полу среди рыбацких сетей, пропитанных солью Божьего Ока. Она поднесла ладонь ко лбу. Кожа горела жаром — лихорадка возвращалась не сразу: лёгким жжением в висках, тяжестью в веках. Холодная вода сделала своё, пробудив то, что тлело внутри. — Если к утру жар поднимется всерьёз, я не смогу тащить тебя дальше, принц, — бормотала Джейн себе под нос. Голос дрожал от усталости, слёзы жгли глаза от дыма. Она не молилась: боги отвечали с опозданием, никогда не слыша тех, кто просит в темноте рыбацкой будки у проклятого озера. — Не смогу думать ясно, не смогу уйти, если придут люди — твои или Рейниры, с мечами и факелами, ищущими тело регента в этой грязи. Эймонд зашевелился вновь. Грудь под кафтаном поднялась резче, пальцы на земле сжались в кулак. Лицо исказилось от боли, что жила в молчании глубже слов. Сквозь стиснутые зубы вырвалось имя: — Рейнира… — и снова, с хрипом: — Проклятая… сука… Не ярость звучала в словах, а усталость человека, нёсшего бремя слишком долго — с тех пор, как Танец Драконов начался в Королевской Гавани, где Алисента и Рейнира сеяли семена крови задолго до первого пламени. Джейн посмотрела на него долго. Взгляд скользнул по бледному лицу, пропитанному потом лихорадки. Пламя в очаге треснуло — искра выстрелила на земляной пол, погасла без следа, оставив запах горелого дерева. Она снова опустила взгляд на кинжал у себя на коленях. Пальцы сжали рукоять — руны Первых Людей тускло блеснули в отблеске углей. — Кригану я скажу правду, — произнесла она тише, перекатывая рукоять кинжала в пальцах. Обсидиан холодил кожу, напоминая о льде за Стеной. — Что ты был умирающим, когда я нашла тебя в воде. Что у меня был выбор — и я выбрала не тебя, а Север, своих, тех, кого нужно предупредить. Пламя опускалось медленно, угасая без новых поленьев. Джейн не встала подбросить — смотрела, как огонь уходит в угли, оставляя тени в будке. Она умолкла. За стенами будки что‑то прошло по берегу — мелкое, ночное, живое. Птица или зверь шуршал в камышах; звук исчез медленно, растворившись в тишине озера. Джейн опустила кинжал с колен, положила рядом на земляной пол. Обсидиановое лезвие тускло блеснуло последним отблеском углей. Она думала об усталости — не той, что лечится сном в Винтерфелле, а другой: той, что копится годами в костях людей, переживших слишком много зим, смертей и выборов, каждый неправильный с чьей‑то стороны. Танец Драконов жрал эту усталость, оставляя шрамы глубже, чем от клинка Деймона. Я устала, — подумала Джейн просто, без жалости к себе. Лихорадка жгла виски, тело ныло от ран, кровь Эймонда всё ещё липла к рукам. — Почему… — прошептал он снова из темноты. Слово тихое, почти неслышимое. В нём не осталось принца‑регента — только человек, которому очень больно: от ран, полученных над озером, от лихорадки, сеющей огонь в крови дракона. Она не ответила. Поскольку ответа не было — ни для него, ни для себя. Джейн прикрыла глаза. Жар в висках пульсировал тихо, отмеряя время. Эймонд шептал имена, что она не знала, молчал, когда слова кончались.

⟡ · ⊹ · ⟡

Рассвет наступил внезапно: серый, разжиженный тьмой свет просочился в щели между брёвнами. Узкие полосы холодного сияния упали на земляной пол, на стену у двери, на её сапоги. Ночь ушла. В этом свете не было тепла — лишь напоминание, что каждый вдох теперь на вес золота. Джейн пошевелилась, отрывая спину от сырого бревна. Позвоночник отозвался тупой болью. Сон, в который она провалилась у стены, был рваным и неглубоким, но забрал свои силы: тело стало ватным, голова тяжёлой. Она коснулась его тыльной стороной ладони: тепло держалось, лихорадка ходила кругами, выбирая час, когда вцепиться по‑настоящему. У очага дышали угли. Пламя почти не видно — маленький упрямый язычок коптил на камнях. Дым под потолком висел тонкой пеленой. Она подошла к Эймонду прежде всего. Присела на корточки, глядя на его лицо. Пот на лбу подсох, оставив тусклый след. Щёки впалые, губы бледные. Грудь под шерстяной тканью поднималась и опускалась — чуть ровнее, чем ночью, но всё ещё тяжело, с хрипом на каждом выдохе. Джейн положила ладонь ему на лоб. Горячий. Не тот огонь, что жег его до бреда, но и не простое тепло живого человека. — Живой, — тихо сказала она. Кувшин у двери был пуст. В котле плескалась мутная, потеплевшая жижа — кровь, остатки тряпок. Пить это было нельзя. Нужна была свежая вода. Джейн взяла глиняную миску, стоявшую у очага. Глубоко вдохнула — запах хижины уже не чувствовался, настолько въелся в кожу. Подошла к двери. Снаружи было тихо. Не той глухой, вязкой тишиной ночи. Теперь в воздухе слышался шорох камыша, редкий плеск воды, треск ветки где‑то далеко в лесу. Ни голосов, ни команд, ни рёва дракона. Только Божье Око просыпалось вместе с серым небом. Она приоткрыла дверь и вышла. Холод ударил сразу, с головы до пят. Утренняя сырость облизала лицо, пролезла под плащ — к шее, к пояснице. Туман стлался над водой низкой белёсой полосой, почти скрывая горизонт. Небо было ровным, свинцовым, без солнца. Свет шёл от него, но греть было нечему. Берег в этом свете казался другим. Грязь, по которой она ночью тащила Эймонда, схватилась коркой. Их следы расплылись, перемешались, стали тёмными пятнами. Камыши почернели, пригнулись. Дальше, вдоль линии воды, чернели остовы сожжённых деревень: угольные стены, проваленные крыши, торчащие балки. Над ними ещё тонко вился дым, цепляясь за низкое небо. Запах гари доходил и сюда — слабый, но узнаваемый, как запах смерти, который уже не отмывается. Она спустилась к самой кромке воды, присела, зачерпнула миской. Вода была ледяной — пальцы свело, суставы заныли. Миска наполнилась до краёв, поверхность дрогнула. Джейн выпрямилась и повернулась к хижине. Сделала шаг — и остановилась. У стены, всего в паре шагов от двери, в серой корке вчерашней грязи темнел отпечаток сапога. Чёткий, свежий. Намного крупнее её собственной ступни. Пятка врезалась глубоко, на носке виднелась полукруглая отметина от подковы. Этого следа ночью не было. Сердце Джейн пропустило удар, потом забилось чаще — тяжело, глухо, как молот по наковальне в кузнице Харренхолла. Ладонь сама скользнула под плащ, пальцы сомкнулись на обсидиановой рукояти. Лезвие вышло без звука — чёрное, жадное до света. Дыхание перехватило, в висках застучало от страха и лихорадки. Она замерла, не дыша. Взгляд метнулся по берегу — камыши, лес, туман. Ничего. Ни движения, ни тени. Только этот след, одинокий, тяжёлый, оставленный кем‑то, кто стоял здесь после того, как она закрыла дверь. Кто‑то был здесь, — мысль ударила холоднее озёрной воды. — Пока я спала у очага. Пока он шептал имена мёртвых. Кто‑то подошёл к самой двери, посмотрел на нас через щель, увидел два тела — раненого принца и северную бастардку — и ушёл. Или не ушёл. Стоит сейчас за деревьями и смотрит. Горло сжалось. Лихорадка в висках вспыхнула ярче, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Джейн сделала шаг назад, прижимаясь спиной к стене хижины, чтобы не оставлять спину открытой. Кинжал в руке не дрожал — детство на Севере научило держать его крепко даже в лихорадке, но внутри всё тряслось от животного страха. Если это люди Рейниры — они придут с огнём и сталью. Если это люди Эймонда — они заберут его и оставят меня в грязи с перерезанным горлом. Если это кто‑то третий… боги, кто ещё бродит по этим проклятым берегам после битвы над Божьим Оком? Деймон? Взгляд невольно метнулся к лесу — тени между деревьями казались гуще, опаснее. Каждый шорох камыша теперь звучал угрозой. Она сглотнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Она медленно повернула голову к двери. Изнутри не доносилось ни звука. Я могла бы уйти сейчас, — мысль пришла острая, как обсидиан. — Оставить его здесь. Пусть берут. Пусть добивают. Пусть делают с ним всё, что хотят. Я выполнила свою часть — вытащила из воды. Дальше он не моя забота. Но нога не двинулась. Страх смешался с чем‑то ещё — с тяжестью долга, который она сама на себя возложила. Джейн стиснула зубы так, что челюсть заныла. Ладонь на рукояти кинжала вспотела, несмотря на холод. Она сделала шаг вперёд, к двери, держа кинжал перед собой. След в грязи смотрел на неё чёрным глазом подковы, как будто кто‑то уже решил, чья кровь прольётся следующей. Внутри хижины Эймонд закашлялся — коротко, сухо, болезненно. Повязка на боку наверняка снова намокла. Джейн толкнула дверь плечом и вошла, не опуская кинжала.

༺ ⚔ ༻