ГЛАВА 12 ⚜︎ ХИЖИНА ВОЛКА

༺ 𖤍 ༻

❦ Джейн Сноу ❦ Дверь поддалась с тяжёлым скрипом, разбухшее от сырости дерево проскользнуло по земляному полу, оставляя борозду в грязи, и в лицо ударил воздух, густой и жаркий, пропитанный дымом свежих дров, потом чужого тела и металлическим привкусом крови, что витал в воздухе, словно эхо недавней резни. Джейн замерла на пороге, не переступая его обеими ногами, левая рука крепко сжимала глиняную миску с ледяной озёрной водой, а правая держала наготове кинжал, пальцы онемели от озёрного холода, но хватка оставалась крепкой, как у человека, привыкшего держать иглу над открытой раной. Очаг пылал ярче, пламя лизало свежие поленья, сухие и расколотые топором, уложенные с зазором для тяги, чтобы огонь дышал свободно; когда она уходила за водой, здесь тлели лишь угли да одно полусырое бревно, а теперь пламя жило полной жизнью, отбрасывая по стенам тени, длинные и резкие, что метались, словно души павших в Харренхолле. У дальней стены, на лавке, сидел мужчина. Сердце Джейн ударило в рёбра раз, тяжко и глухо, затем второй, кровь хлынула к вискам, заложила уши гулом, словно эхом далёкого драконьего рёва. Она не вдохнула, не шевельнулась, стояла в дверном проёме, впуская за спиной серый рассвет, и смотрела на него, оценивая, как лекарь оценивает раненого: тело жилистое, высушенное дорогой и голодом, без лишнего мяса, всё в мышцах и сухожилиях, лицо тёмное от ветра и грязи, борода клочьями, давно не знавшая ножа. На нём была грубая рубаха из небелёного холста, поверх — безрукавка из овчины, потёртая и в пятнах, штаны заправлены в сапоги, тяжёлые, с железными подковами на каблуках — те самые подковы, чей след темнел у двери. — Гляди-ка, — произнёс он, голос хриплый. — Хозяйка вернулась. А я уж решил, что ушла совсем, бросила мужика своего помирать. Он не поднялся, не потянулся к оружию, сидел, упираясь локтями в колени, и смотрел на неё из-под тяжёлых бровей, глаза тёмные, внимательные, трезвые, цепкие, как у волка, почуявшего раненую добычу. Затем взгляд его скользнул к её правой руке, и он усмехнулся уголком рта. — Убери оружие, девка. Я всего лишь рыбак, зовут Бен, а не разбойник с большой дороги. Не стоит начинать день с крови на полу. Джейн не ответила, медленно, очень медленно переступила порог и закрыла дверь за собой, не спиной, а боком, не выпуская его из виду. Она осторожно убрала кинжал под плащ, но руку не убрала до конца, оставив пальцы близко к рукояти, чтобы в любой миг быстро дотянуться до него. Она посмотрела на сети, висевшие на деревянных колышках в стене, провисшие, серые, покрытые тонким слоем пыли, паутина забивала ячейки в трёх местах, нижний край сухой, без капель, без пятен, без запаха рыбы или чешуи на полу под ними — эти сети не трогали давно. Бен заметил её взгляд, усмешка стала шире, но не теплее, он откинулся чуть назад на лавке, скрипнув деревом под весом. — Это моя хижина, — сказал он, голос всё тот же, хриплый, но с ноткой, что могла сойти за радушие у тех, кто не привык к подвохам. — Бояться нечего, девка. Я не против гостей, особенно в такие времена, когда война всех гонит с мест. Садись, отогрейся у огня, а то стоишь как привидение с озера. Как звать-то тебя? — Летти, — ответила Джейн, не моргнув, ложь вышла гладко, как вода по камышу, имя одной из лекарок из шатра, что варила отвары и не задавала вопросов, — идеально, чтобы не выдать северный акцент. — Благодарю, — продолжила Джейн вслух, голос вышел ровный, низкий, — за ночлег. И за то, что не выгоняете нас. Ночь была холодная, а жар у него не спадает. Она прошла к Эймонду — четыре шага мимо незнакомца, близко, слишком близко, она чувствовала его запах: железо, тот неистребимый привкус, который остаётся на людях, долго носивших кольчугу или державших меч, рыбаки пахнут иначе, солью, тиной, смолой от лодок, этот запах был не рыбацким, он был запахом войны, дезертира или разбойника, тех, кто кормится на полях сражений, как вороны на трупах. Она присела рядом с Эймондом, осторожно поставила миску с водой на пол, тыльной стороной ладони коснулась его лба — горячий, мокрый, жар не отступил, грудь поднималась медленно, с хрипом на каждом выдохе, повязка на боку потемнела, но не промокла насквозь, кровь запеклась. — Муж твой? — спросил Бен за её спиной, голос его скользнул низко, с хрипотцой, как у тех, кто привык шептать в тени, а не кричать на ветру Речных земель. — Да, — ответила Джейн, не оборачиваясь, слово вышло твёрдым, как северный лёд, но внутри она чувствовала, как оно тает под взглядом этого волка в овчине. — Лошадь понесла. У брода, ниже по берегу. Он вылетел из седла, напоролся на обломок меча. Муж мой, Уот, кузнец из Стоунхеджа, работал на лорда Бракена, пока зелёные не сожгли деревню. Бежим от войны, как все, ищем приют на западе, у родни в Ланниспорте. Ложь вышла без запинки, она врала уже столько раз за последние недели, что правда стала чем-то далёким, воспоминанием из прошлой жизни, где слова ещё имели вес, где она была просто лекарем, а не приманкой в сетях Таргариенов. — Хм, — Джейн слышала, как он почесал бороду, короткий, сухой звук ногтей по щетине. — Глубоко вошла. Я видел рану. Пока ты спала — поглядел, не серчай. Хотел понять, жив ли ещё. Думал, может, труп уже, а ты просто не заметила. Он смотрел рану, он подходил к Эймонду, развязывал повязку или отодвигал ткань, видел кожу, бледную до синевы, видел серебряные волосы, видел повязку на глазу, видел всё, что выдаёт кровь Таргариенов, и не поднял тревогу, не убил нас спящих, значит, ждёт чего-то, ждёт выгоды, или сообщников, или момента, когда мы ослабнем ещё больше. Джейн медленно обернулась, Бен сидел в той же позе, локти на коленях, но теперь она увидела то, чего не разглядела в первую секунду: правая рука лежала на бедре свободно, пальцы расслаблены, указательный и средний были на месте, безымянного и мизинца не было, культи зажили давно, кожа стянулась, побелела, пальцы срезаны ровно, одним ударом, их отняли клинком, как отнимают у воров или дезертиров в Речных землях, где лорды Талли карают сурово. — Ты рыбачил, — сказала она тихо, чтобы выиграть время, чтобы подумать, чтобы почувствовать, как кинжал лежит в руке, готовый к удару. — В такую ночь, когда драконы падают в озеро, а берега кишат мертвецами и беглецами. Бен улыбнулся, зубы блеснули в бороде, жёлтые, неровные. — Рыба в смуту клюёт лучше, — ответил он. — Меньше лодок, больше тины. А мертвецы... мертвецы не мешают. Она не улыбнулась в ответ, внутри неё росло что-то холодное, как лёд в жилах Старков, когда они стоят перед битвой: страх смешался с яростью, с той упрямой волей, что не даёт сломаться бастардам, даже когда весь мир против них. Ты не рыбачил — мысль была горькой, как отвар из коры ивы, который она варила для умирающих, ты ждал, как падальщик ждёт, когда раненый зверь ослабеет, чтобы вонзить зубы. Но я не дам тебе сожрать нас. Джейн медленно подошла к очагу, не выпуская Бена из виду, левая рука всё ещё сжимала миску с водой, холодной и мутноватой от озёрной тины. Она не доверяла этой воде — в лазаретах Харренхолла она видела, как раненые умирали не от мечей, а от лихорадки, что приносила сырая вода из рек и озёр, пропитанная гнилью и невидимой заразой. Чтобы сделать её безопасной, нужно было прогреть, вскипятить, выгнать из неё ту смерть, что таилась в глубине. Она поставила миску на край очага, где пламя лизало камни, и пододвинула её ближе к жару, наблюдая, как вода начинает слегка дрожать, а потом забурлила, пар поднимаясь тонкой струйкой, унося с собой запах тины и металла. Несколько минут — и она будет готова, очищенная огнём, годная для питья или промывания ран, без той скрытой угрозы, что могла бы добить Эймонда быстрее, чем его жар. Бен наблюдал за ней молча, глаза его прищурены, как у человека, привыкшего читать чужие мысли по движениям тела, а не по словам. Он почесал бороду снова, звук вышел сухим, как треск поленьев в огне. — Откуда вы такие взялись? — спросил он вдруг, голос низкий, с лёгкой насмешкой, что маскировала любопытство, острое, как его зазубренный нож. — С Запада, что ли? Или из Речных земель, где Талли дерутся с зелёными, как псы за кость? А муж твой... хм, странно похож на того одноглазого принца, что недавно Харренхолл взял и деревни вокруг жёг, как спички. Серебряные волосы, шрам через лицо — не каждый день такое увидишь в рыбацкой хижине. Джейн не обернулась сразу, помешивая воду палкой, которую нашла у очага, чтобы пар шёл равнее. Ложь должна быть простой, как хлеб в голод, — без лишних крошек, что выдадут. Она вдохнула дымный воздух, собирая мысли, и ответила ровным тоном, не поднимая глаз от миски. — Из Речных земель, ниже по течению, от Стоунхеджа. Бежим от войны, как все. Муж мой — кузнец, работал на лорда Бракена, пока зелёные не сожгли деревню. Теперь ищем приют на западе, у родни в Ланниспорте. Слышали, там спокойнее, без драконьего огня. А сходство... в этих краях многие похожи на кого-то из лордов или принцев, особенно после огня и голода. Война всех меняет. Он хмыкнул, звук вышел недоверчивым, но не агрессивным, словно проверял её слова на вкус, как старое вино, и прищурился сильнее, взгляд скользнул к Эймонду, лежащему в тени. — Ланниспорт? Далёкий путь для девки с раненым мужем. А куда именно держите? Через Харренхолл? Там сейчас этот одноглазый принц со своей драконицей, сумасшедший регент, говорят, мертвецов больше, чем живых, после того как он всё спалил. Или обойдёте озеро с севера, где разбойники шастают? И обломок меча, говоришь, его так? Джейн сняла миску с огня, пар обжёг пальцы, но она не дрогнула, налила немного в кружку, чтобы остыла для Эймонда. Ложь росла, как паутина в сетях на стене — тонкая, но цепкая, и она добавила в голос нотку усталости, чтобы звучало правдоподобнее: — Обойдём с севера, через леса. Лучше разбойники, чем драконы, где этот регент правит огнём и безумием. Мы не ищем бед, просто выжить хотим. А вы? Рыбачите здесь один, в такой смуте? Не боитесь, что чёрные или зелёные заберут вашу хижину под лагерь, или этот принц вернётся и спалит всё, как деревни вокруг? Он рассмеялся тихо, без веселья, глаза блеснули в полумраке, как у ворона над падалью. — Боюсь? Девка, в этих краях страх — как тина в озере, привыкаешь. Но твой кузнец — вылитый этот Таргариен, аж жуть берёт. Уверена, что не королевская кровь в нём? — Королевская кровь? — Джейн усмехнулась криво, беря миску с горячей водой и осторожно направляясь к Эймонду, не отрывая взгляда от мужчины. Она присела рядом с принцем, заметив ещё одну глиняную миску неподалёку у очага, и быстро налила в неё немного горячей воды для промывания раны, чтобы не смешивать с той, что предназначалась для питья, попутно продолжая говорить, голос с ноткой сарказма, чтобы ложь звучала убедительнее. — Ха, если б в нём текла кровь Таргариенов, мы бы не голодали в Речных землях, а летали на драконах над вашим озером. Он не может быть королевской крови — я знаю его с детства, выросли вместе в одной деревне под Стоунхеджем. Помогите, — добавила она, указывая на Эймонда. — Если вы добрый человек, как говорите, помогите поднять его. Жар ест его изнутри, нужно напоить его водой. Бен кивнул, поднялся медленно, не спеша. Он шагнул ближе, и воздух в хижине сгустился, как перед бурей. Наклонился, помогая поднять Эймонда, руки его — сильные, с мозолями на ладонях, что говорили о хватке меча, а не удочки — скользнули под плечи принца, приподнимая тело с соломенной подстилки, пропитанной потом и сукровицей. Джейн чувствовала, как его пальцы касаются краёв повязки, якобы случайно, но с любопытством, что жгло, как прикосновение раскалённого железа; она не обернулась, сосредоточившись на Эймонде, чьё тело лежало перед ней, кожа бледная, как пергамент, исписанный древними рунами, серебряные волосы прилипли ко лбу, слипшиеся от жара, что выжигал его изнутри, словно драконий огонь, тлеющий в жилах Таргариенов. Она приподняла его голову, тяжёлую, как камень из руин Харренхолла, где она видела, как тела сгорали в пламени, оставляя только обугленные кости; вода из миски, пролилась по его подбородку, стекла за ворот рубахи, пропитывая ткань, что уже потемнела от крови и грязи. Часть жидкости он проглотил — горло дёрнулось, кадык прошёл вверх-вниз с усилием, словно каждый глоток был битвой, вырванной у смерти. Джейн вытерла ему подбородок краем рукава, ткань пропиталась влагой и солью, оставляя на коже следы, как слёзы на лице умирающего, и внутри неё шевельнулось что-то тёмное, смесь ненависти и необходимости, ведь этот принц, этот одноглазый ублюдок с кровью, что жгла миры, был её щитом в этой войне, где все гнили заживо. Не вздумай умереть, не сейчас, не в этой дыре, где стены сочатся гнилью, а воздух полон призраков павших, где каждый вдох приносит вкус смерти, сладковатый и тошнотворный, как гной из разлагающейся раны. Ты мне нужен живым, слышишь? Потому что без тебя я просто девка с Севера в чужой земле, без людей, что прикроют спину в буре, где ветер несёт пепел сгоревших деревень и крики тех, кого драконы сожрали заживо. Мёртвый принц — это мёртвая лекарка, растерзанная волками или сгнившая в канаве, где вороны выклюют глаза, а черви сожрут плоть. Понял? Она проверила повязку на боку, отогнула край — ткань прилипла к ране с влажным, отвратительным звуком, словно кожа отдиралась от мяса, пропиталась сукровицей, бурой и густой, как запёкшаяся кровь на мече после резни, где тела лежали в грязи, истекая жизнью. Кровь остановилась, шов, который она наложила ранее, держался более-менее нормально, нити не разошлись, но окружённые покраснением, что говорило о начинающемся воспалении; края раны были красными, припухшими, горячими на ощупь, словно пламя дракона коснулось плоти, оставив ожог, что пульсировал в такт сердцу; если жар не спадёт до вечера — начнётся нагноение, гной разъест его изнутри, превратит в гниющий труп, пока он ещё дышит, и запах — тот запах гнили, что она знала по лазаретам Харренхолла, где раненые выли ночами, умоляя о милосердном ударе ножа. Бен наблюдал молча, всё ещё приподнимая Эймонда за плечи, его взгляд жёг, как солнце на открытых ранах, дыхание его ровное, но тяжёлое, словно он впитывал каждый её жест, каждое движение пальцев. Джейн закончила поить Эймонда, осторожно отставив миску в сторону, а потом взяла другую миску у очага, попутно схватив чистую тряпку. Она промывала рану, наблюдая, как вода в миске порозовела от крови, стекающей по рёбрам Эймонда, оставляя следы, как реки на карте войны. — Ножевая рана, — буркнул он наконец, голос низкий, с хрипотцой, как у пса, почуявшего кровь, и в нём сквозило то знание. — Не копьё, не меч, чтоб его. Нож или кинжал, тонкий, как змеиный зуб, вошёл меж рёбер гладко. Удар убийцы, девка, чистая работа. Не обломок меча, ха, кого ты дурачишь? — Обломок меча, — повторила Джейн, не оборачиваясь, ложь вышла твёрдо, как удар кулака, но внутри она кипела, как отвар в котле над огнём. — На поле ниже по берегу, где всё дерьмо от битв — мечи, копья, тела. Война оставляет такое везде. Он хмыкнул, звук вышел низкий, насмешливый, эхом от стен, но не стал спорить, только отступил на шаг, давая пространство, но не уходя, тень его всё ещё падала на них, длинная и тёмная, как виселица на рассвете. Затем усмешка вернулась на его лицо, кривая, как старый шрам, и он кивнул медленно, словно поверил каждому слову, глаза блеснули в полумраке, но без злобы — или с той, что прячется за маской. — Ладно, девка, — проворчал он, голос смягчился, как у старого волка, что притворяется ручным, чтобы подойти ближе. — Война, она такая, всё смешивает в кашу. Верю, верю. Не каждый день встречаешь беженцев, но в эти времена... все мы бежим от чего-то. Джейн не ответила сразу, внутри неё напряжение не спало, но она почувствовала, как воздух чуть разрядился, ложь повисла между ними, как паутина, тонкая, но пока не порванная. Она закончила промывать рану, вода в миске остыла, и теперь Эймонд дышал чуть ровнее, глоток за глотком, жар в его теле не отступил, но и не усилился. Она кивнула мужчине, указывая на принца. — Можно положить его обратно, — сказала она тихо, голос ровный, но с намёком на усталость, чтобы не показаться слишком настороженной. — Пока хватит, пусть полежит. Жар сам не спадёт, но тормошить его сильнее — только хуже сделаем. Бен послушно опустил Эймонда на соломенную подстилку, движения его были аккуратными, почти заботливыми, как у человека, привыкшего к раненым на поле, а не к рыбе в сетях. Тело принца легло тяжело, с тихим вздохом, серебряные волосы разметались по тряпью, и Джейн быстро поправила повязку, чтобы не дать ране раскрыться заново. Разбойник отступил, сел на своё место на лавке у стены, локти на коленях, борода скрывала усмешку, но глаза оставались цепкими, следя за каждым её движением, как за добычей, что ещё не знает о ловушке. За стеной хижины плеснула вода, звук был резким, как удар волны о камень, эхом отозвавшийся в тишине, что повисла между ними, прерываемая только хрипом дыхания Эймонда и треском поленьев в очаге. Джейн инстинктивно накрыла плащом серебряные волосы принца, выбившиеся из-под тряпья, убрала прядь, заправила под ткань, сердце снова ударило быстрее, толчками, что отдавали в висках, как барабанный бой перед битвой, где армии сходятся в грязи, и кровь льётся рекой. В этот момент её живот издал громкий, предательский урчание, эхом разнёсшееся по хижине — голод дал о себе знать, как зверь, вырвавшийся из клетки. Бен хмыкнул, взгляд его скользнул по ней с лёгкой усмешкой, но без злобы, словно он ждал этого. — Голодна, девка? — проворчал он, почёсывая бороду. — Я и сам с утра не жрал, брюхо воет, как волк в камышах. Рыбу-то я так и не поймал, сети пустые вернулись, только тина да обломки с озера. Забыл мешок свой с припасами около хижины, у воды оставил, когда сети проверял. Хлеб да солонина, ничего особенного, но хватит, чтоб не сдохнуть. Подожди, сейчас принесу. Он вышел, дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, оставляя Джейн в одиночестве с Эймондом и тенями, что плясали на стенах, но тишина была недолгой — шаги удалились к воде, тяжёлые, с железным стуком подков по подмёрзшей глине, потом стихли, и она знала, чувствовала, что он не ушёл далеко, ждёт или зовёт, или готовит петлю, пока она здесь, с принцем, что умирает, и кинжалом, что мог не спасти. Минуты тянулись, огонь в очаге угасал, оставляя тени расти, и наконец шаги вернулись — те же, мерные, с хрустом глины. Дверь открылась, мужчина вошёл, пригнувшись под низкой притолокой, сутулый, как тень в богороще. В руке он держал мешок — тёмный, из грубого холста, перетянутый кожаным ремнём, не рыбацкий, обозный, такие шили для армии — под сухари, крупу, перевязочное полотно, пропитанное кровью марширующих по дорогам, усеянным телами. Он поставил мешок на лавку с глухим стуком, развязал узел, пальцы двигались умело, несмотря на культи, что белели в полумраке, достал свёрток: хлеб — чёрствый, тёмный, плотный, как земля могилы, с плесенью по краям, что напоминала гниль на ранах; кусок солонины, жёсткий до каменной твёрдости, с прожилками жира, что блестели в свете очага, как сало на телах повешенных; глиняную флягу, заткнутую деревянной пробкой, потемневшую от времени и прикосновений чужих рук. — Ешь, — сказал он, кивнув ей, голос его был низким, с лёгкой хрипотцой, как у тех, кто привык отдавать приказы в шуме битвы. — Тощая. С голоду упадёшь, кто его лечить будет? Голод сжал живот, как тиски палача, тело отозвалось мгновенно — рот наполнился слюной, руки потянулись сами, и Джейн пришлось усилием удержать их на месте, пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы, что сочились кровью. Не бери еду от чужих. Не ешь первой. Смотри, что он ест сам, ведь в этой войне яд — оружие бедняков, капля в фляге, что убивает медленно, разъедая изнутри, как гной в ране, оставляя тело корчиться в агонии. Она не двинулась. Мужчина хмыкнул, отломил кусок хлеба, положил в рот, жевал медленно, тяжело — хлеб был старый, сухой, крошки осыпались в бороду, смешиваясь с пылью и грязью. Отхлебнул из фляги, жидкость булькнула, запахнула в воздухе винным духом, смешанным с чем-то горьким. — Не отравлено, — сказал он, и в голосе скользнула усмешка, кривая, как шрам на лице воина, оставленный клинком в ближнем бою. — Был бы яд — я бы не тратил его на девку. Дорогая штука в эти времена, когда лорды платят золотом за отравленные кинжалы. Джейн взяла хлеб. Откусила. Во рту стало больно — потрескавшиеся губы разошлись, солёный вкус крови смешался с кислым вкусом ржи, как привкус смерти в последнем глотке осуждённого. Она жевала медленно, заставляя себя не глотать кусками, не давиться — пустой желудок мог выбросить еду обратно, и тогда она потеряет и пищу, и лицо, станет слабой, уязвимой, как раненый на поле, где вороны уже кружат, клюя глаза и вырывая мясо. Они ели молча. Огонь трещал, поленья лопались, выплевывая искры, что угасали на земле, оставляя чёрные точки, как ожоги на коже. За стенами хижины озеро дышало — тихо, ровно, безразлично ко всему, что происходило на его берегах, к крови, что впитывалась в глину, к стонам, что тонули в тумане, к телам, что качались в камышах, разлагаясь под солнцем. — У него жар, — сказала Джейн, когда хлеб кончился, крошки осели на языке, горькие, как пепел Харренхолла после драконьего пламени. — Нужна ивовая кора. Чистая ткань. И вода родниковая, чтоб сбить эту проклятую лихорадку. — Родник-то есть, девка, — проворчал мужчина, жуя солонину, мясо хрустело под зубами, как сухие кости на виселице у Талли. — Выше по склону, шагов триста через камыш, где земля чавкает под ногами, словно брюхо утопленника. Ткань найду, порыскаю в старых тряпках — они чище, чем моя совесть после этой смуты, ха. А кора... ивы по берегу полно, ветви свисают над водой, как пальцы мертвецов, тянущихся за живыми. Он знал, что такое ивовая кора, знал, зачем она нужна — это не было знание рыбака, что ловит сетями в тинистой воде, это было знание солдата, который видел полевых лекарей за работой, которые варили отвары в походных котлах, жевал горькую кору сам, когда жар валил с ног в марше, и мейстера рядом не было, а раны гнили под доспехами, сочась гноем и воняя, как трупы на виселицах. — Ты не рыбак, — сказала Джейн, слова вышли раньше, чем она успела их остановить, просто вышли — на языке осталась горечь хлеба и горечь лжи, и одна перевесила другую. Мужчина перестал жевать. Посмотрел на неё. Долго, не мигая. Тёмные глаза в тёмных глазницах, лицо, вырезанное ветром и голодом, борода скрывала шрамы, но не полностью — один тянулся от щеки к подбородку, белый и уродливый, как след от клинка. Тишина, в которой слышно было, как за стеной хижины мелкая волна лижет берег, смывая следы крови, оставляя только мокрую глину. — А ты не жена, — ответил он, голос спокойный, но с подтекстом, что резал глубже слов, обещая раскрыть все тайны, вырвать их, как вырывают признания под пыткой. Тишина легла между ними. Тяжёлая, плотная, как туман над озером, где скрываются тела и секреты. Огонь в очаге щёлкнул — полено развалилось надвое, выбросив сноп искр, что осыпались на пол, тлея в грязи. Ни один из них не шевельнулся. И тогда Эймонд застонал. Голова качнулась на тряпье, пропитанном потом, губы разомкнулись, сухие и потрескавшиеся, с коркой крови по краям. И он заговорил. Первые слова были валирийские — обрывки, слоги, осколки мёртвого языка, который здесь, в рыбацкой хижине на берегу Божьего Ока, звучал так, что воздух менялся, становился тяжелее, пропитанным древним огнём Валирии, что сжигал города и души. Джейн знала этот бред — слышала его ночью, привыкла к нему, научилась не вслушиваться, игнорировать, как игнорировала стоны раненых в шатре, но сейчас, при чужом человеке, каждый звук из губ Эймонда был ударом в открытую рану, обнажая правду, что могла стоить жизни. — Вхагар… — выдохнул он, имя драконицы повисло в воздухе, древнее и грозное, как рёв над озером, где она рвала плоть Караксеса, оставляя клочья в воде. Джейн бросилась к нему, упала на колени, земляной пол вдавила в кожу сквозь ткань, пропитанную озёрной водой и запёкшейся кровью, прижала ладонь ко рту — горячие, сухие, потрескавшиеся губы под её пальцами, липкие от жара, что выжигал его изнутри. Другой рукой сжала его плечо, надавила, удерживая, мышцы под пальцами были твёрдыми, как дерево, но дрожали от лихорадки, что гнала кровь по венам, словно огонь по сухой траве. — Тише, — произнесла она громко, обращаясь не к нему, а к тому, кто стоял за её спиной и слушал каждое слово, каждое дыхание, словно волк, чующий слабость в добыче. — Тише. Бредит. Жар. Он не понимает, что говорит. — Вхагар, — повторил Эймонд, и голос стал яснее, отчётливее, прорвавшись сквозь пелену бреда, как клинок через плоть, оставляя след боли. Джейн надавила сильнее, наклонилась к самому его уху, дыхание её смешалось с его, горячим и прерывистым, запах крови ударил в ноздри, тяжёлый, как воздух в лазарете Харренхолла, где умирающие цеплялись за её руки и выли от боли, умоляя о конце. — Молчи. Ради всех богов — молчи, — прошептала она, голос дрожал внутри, но снаружи оставался твёрдым, как северный лёд, что не тает даже под драконьим пламенем. Но боги не слышали, или слышали и молчали сами — здесь, у проклятого озера, где двое драконов рвали друг друга несколько часов назад, оставляя в воде клочья мяса и чешуи, что плавали, разлагаясь, просить богов о чём-то было бессмысленно, они отвернулись от этих земель, где кровь Таргариенов смешивалась с грязью Речных земель, и только вороны пировали на остатках, клюя глаза и мясо. Она обернулась. Мужчина стоял. Она не услышала, как он поднялся, тело его двигалось бесшумно, как тень в богороще, где Старые боги шепчут через листья проклятия и секреты. Лицо его не изменилось, та же спокойная, внимательная маска, вырезанная годами войн и предательств, но глаза — глаза смотрели на серебряную прядь, выскользнувшую из-под плаща, на бледное лицо с чёрной повязкой через левый глаз, где под тканью скрывалась пустая глазница с сапфиром, холодным, как лёд Стены. Правая рука — та, с тремя пальцами, культи которых белели, как кости павших — лежала на поясе. Там, под овчинной безрукавкой, Джейн разглядела рукоять, не нож для рыбы, а короткий меч, или длинный тесак — тяжёлый, широкий, с зазубринами на лезвии, предназначенный для резни в ближнем бою, для того, чтобы вонзаться в плоть и рвать её, оставляя раны, что не заживают, сочащиеся гноем и болью. Он перевёл взгляд на Джейн. Медленно. И улыбнулся. На этот раз — иначе, оскал хищника, учуявшего кровь, зубы блеснули в бороде, и в глазах мелькнуло что-то тёмное, жадное. — Вхагар, — произнёс он мягко, перекатывая слово на языке, как пробует вкус чужой крови, свежей и горячей. — Это ведь имя дракона, верно? Самого большого. На нём летал одноглазый принц. Джейн молчала. Пальцы на губах Эймонда дрожали, кожа его горела под ними, как раскалённый металл из кузниц Староместа, где ковали мечи для королей. Мужчина посмотрел вниз — на тело на полу, на серебро волос, что блестело в свете очага, как лунный свет на воде, на повязку с тёмным пятном на месте левого глаза, на руку, на которой тускло блестело кольцо из валирийской стали с гравировкой дракона, древней и острой, как сама Валирия перед падением, металл, что не ржавел, но нёс проклятие. — Я был всё таки прав, — повторил он тихо. И покачал головой — не от удивления, а от чего-то другого, от жадности, что разгоралась в глазах, как пламя в сухом лесу, обещая сжечь всё на пути. Его рука крепче легла на рукоять тесака. Джейн смотрела на него снизу вверх, с колен, рядом с телом человека, которого ненавидела и которого вытащила из озера, где кровь драконов смешивалась с водой, оставляя следы, что не смыть, и понимала: следующие слова решат, будет ли она жива через минуту, или её кровь прольётся здесь, на земляном полу, смешается с сукровицей Эймонда, и никто не узнает о холоде, что ползёт с Севера, о мёртвых, что встают из снегов, о конце, что приближается. — Он при смерти, — сказала она, голос вышел ровный, но внутри всё сжималось, как рана под ножом, болью, что не утихает. — Без меня он не доживёт до ночи. А мёртвый принц не стоит ничего. Мужчина смотрел на неё. Рука на тесаке не двигалась, пальцы сжимались медленно, как петля на шее осуждённого, затягиваясь туже с каждым дыханием. — Живой он куда дороже, это верно, — проворчал он. — Один этот принц принесёт нам столько, что нам с тобой и внукам нашим на всю жизнь за глаза. Огонь в очаге трещал, и тень мужчины падала на них обоих — на неё и на Эймонда, — одна тень на двоих, тяжёлая и тёмная, как проклятие Харренхолла, где стены помнили огонь и крики. За стенами хижины рассвет наступал серый и холодный, Божье Око молчало, далеко, за лесом, над развалинами сожжённых деревень, поднимался дым — тонкий, ленивый, безразличный ко всему живому, к крикам умирающих и стонам раненых, что эхом разносились по болотам. Стон Эймонда оборвал тишину, как треск полена в очаге, внезапный и глубокий, звук поднялся из груди, прошёл через стиснутые зубы и растёкся по хижине, эхом от стен, что впитали в себя влагу и секреты, пропитанные гнилью и дымом. Джейн развернулась к нему — быстро, всем телом, движение было инстинктивным, как уклон от удара клинка в темноте, и это было бегство от взгляда мужчины, от его слов, что висели в воздухе, тяжёлые, как петля палача, и она это знала, и он знал тоже, но позволил, пока позволил, его тень всё ещё нависала, тёмная и неподвижная, как проклятие, что следует за Таргариенами через поколения. Эймонд дышал чаще, грудь под тряпьём ходила неровно, с перебоями, вдох — пауза — короткий хрип — выдох, словно лёгкие боролись с гноем, что копился внутри, незримый, но ощутимый в каждом звуке, в запахе, что витал вокруг него, сладковатом и тошнотворном, как разлагающаяся плоть под повязкой. Лицо мокрое, волосы прилипли ко лбу, слипшиеся прядями, серебро их блестело в свете очага, как лунный свет на воде, покрытой плёнкой крови; на шее выступил пот — крупный, жирный, тот, что идёт от глубокого жара, когда тело горит изнутри и не может потушить себя, выжигая само себя, как драконье пламя выжигает землю, оставляя только пепел и шрамы. Джейн приложила тыльную сторону ладони ко лбу. Горячий. Горячее, чем час назад. Жар рос, полз по венам, как яд, что разъедает плоть изнутри, оставляя пустоту, где была жизнь, и она чувствовала это под пальцами, пульсацию, что ускорялась, как сердце перед казнью. — У меня есть тряпка, — сказал мужчина за спиной, голос его скользнул тихо, но близко, слишком близко, дыхание коснулось её волос. — Чистая. Вчера сушил у огня. Она обернулась медленно, не выпуская Эймонда из виду, мужчина стоял у лавки, в левой руке — полоса ткани, грубой, серой, но действительно сухой, без пятен крови или гноя, что могли бы заразить рану заново. Протягивал ей. Лицо участливое, брови чуть сдвинуты — озабоченность доброго хозяина, которого разбудили чужие беды, но в глазах мелькало что-то иное, голодное, как у ворона над полем брани, где тела ещё теплы, а кровь не запеклась. Джейн взяла тряпку. Пальцы встретились на ткани — его и её. Его были тёплые, сухие, с жёсткими мозолями на подушечках. Она забрала тряпку и отвернулась, смочила в миске с водой, отжала, вода капала на пол, смешиваясь с грязью, оставляя лужицы, что блестели в свете очага, как кровь на глине после дождя. Положила Эймонду на лоб. Он дёрнулся от холода, голова мотнулась, но не проснулся, лишь стон вырвался глубже, из самой груди, полный боли, что жгла его, как огонь в жилах Таргариенов, не давая покоя. — Воды ещё нагрею, — сказал мужчина, он уже двигался к очагу, снимая котелок с крюка, движения были хозяйскими, привычными — подхватил котелок одной рукой, другой сдвинул полено в сторону, открывая жар углей, искры взвились, осыпаясь на пол. — Горячая нужна? Или тёплая? — Тёплая. Горячая обожжёт, откроет кровь заново, — ответила Джейн, голос ровный, но внутри кипело, как вода в котелке, что начинала шипеть над огнём. Он кивнул, будто это было ему знакомо, налил воды из глиняной фляги, поставил котелок на угли, пар поднялся тонкой струйкой, смешиваясь с дымом, делая воздух ещё гуще. Отошёл к двери, выглянул наружу — коротко, на два вдоха, ветер хлестнул внутрь, принеся запах озера, тины и гнили, — вернулся, глаза его скользнули по хижине, по теням, по Эймонду, по ней. Проверяет берег. Ждёт кого-то или смотрит, не идёт ли кто, его глаза — как у волка в стае, что знает, когда позвать других на добычу. А я здесь, с принцем, что гниёт заживо, и руками, что могут лечить, но не убивать, пока не придёт момент. Мужчина сел на лавку, привалился спиной к стене, руки скрестил на груди, правую — трёхпалую — убрал под левую. Глаза полуприкрыты, поза расслабленная, но Джейн видела напряжение в плечах, в том, как пальцы сжимались, готовые к хватке. Ждёт. Она работала над Эймондом — тряпка, вода, лоб, шея, запястья, — и одновременно смотрела. Не на мужчину. На хижину. Четыре стены из тёмных брёвен, проконопаченных мхом и глиной, что сочилась влагой, оставляя потёки, как слёзы на лице осуждённого. Крыша низкая, из жердей и дранки, провисшая посередине, где капли собирались в лужицы во время дождя. Очаг сложен из речного камня, грубо, без раствора, копоть покрывала всё вокруг, чёрная и липкая. Дверь тяжёлая, с железной задвижкой, что могла выдержать удар, но не навсегда. Бойница — узкая щель в стене напротив двери, через неё видна полоска берега и камыш, колышущийся на ветру, как пальцы утопленников, тянущиеся из воды. Лавка у стены — длинная, из цельной плахи, ножки вкопаны в земляной пол, что был утоптан до каменной плотности, тёмный от влаги и копоти, с трещинами, где скапливалась вода, оставляя лужицы. У порога — их следы: её босые ступни, его сапоги с подковами, вдавленные в глину. У очага — пятна золы, разводы воды от котелка, обычная грязь обычной хижины, где живут и умирают простые люди. Но в дальнем углу, между стеной и ножкой лавки, где тень была гуще, пол был другого цвета. Не серый и не бурый. Чёрный. Тёмное пятно, въевшееся в землю, с неровными краями, растёкшееся и застывшее, размером с ладонь — нет, больше, с две ладони, если развести пальцы. Давнее. Старое. Не вчерашнее и не позавчерашнее — недельное, может, двухнедельное. Земля впитала, подсохла, покрылась тонкой коркой, но под ней всё ещё угадывалась липкость. Кровь. Джейн знала запах, знала цвет, знала, как кровь ведёт себя на разных поверхностях. На ткани — расползается, ставит ореол, пропитывая нити. На дереве — въедается по волокнам, оставляя тёмные полосы. На земле — растекается и впитывается, оставляя тёмный круг с рваными краями, что сохнут коркой, но внутри остаются влажными, притягивая мух и червей. Именно такой, как этот. Это была не кровь Эймонда. Она укладывала его у противоположной стены. Его кровь осталась там, где он лежал, — на тряпье, на полу рядом, свежая, ещё не впитавшаяся полностью. Кто-то истекал кровью в этом углу. Здесь, на этом полу, прижимаясь к стене, возможно, сжимая рану руками, пока жизнь уходила, капля за каплей, в землю, что пила жадно, как болото пьёт тела утопленников. Много крови — столько не бывает от пореза или царапины, от случайного укола иглой или крючком. Столько бывает от раны, от настоящей раны, глубокой, что режет артерию или печень. Или от чужого горла, перерезанного быстро, над самым полом, чтобы кровь хлестнула вниз, не разбрызгиваясь по стенам. Она подняла глаза к стене над пятном. Брёвна в этом месте были протёрты — на уровне плеча, если человек сидит на полу, прислонившись к стене, ткань одежды или кожа стёрли копоть, оставив светлое пятно, как след от тела, что корчилось в агонии. Протёрты одеждой, спиной, боком. Кто-то здесь сидел. Долго или коротко — но сидел, прижимаясь к стене, и под ним натекла лужа крови, что теперь чернела, как напоминание о смерти, что уже посетила эту хижину. Настоящий хозяин этой хижины. Рыбак, чьи сети висят на стене и покрыты пылью, паутиной, забытые, как его жизнь. Он сидел здесь, в своём собственном доме, прижимая руки к ране, пока кровь уходила из него в эту землю, пропитывая глину, оставляя след, что не смыть. И тот, кто вошёл в его дверь, сидит теперь на его лавке, ест его хлеб и называет себя его именем. Где тело? В камышах, где волны лижут берег, смывая следы? В озере, где драконья кровь смешалась с его собственной, и рыбы клюют плоть? Или в яме за хижиной, присыпанное листьями и землёй, где черви уже пируют? Он избавился от тела, но не избавился от крови на полу. Может, не заметил в темноте, когда резал. Может, не счёл нужным — кто станет разглядывать пол в рыбацкой лачуге, где смерть — обыденность, как плеск воды за стеной. Джейн перевернула тряпку на лбу Эймонда, прижала свежей стороной, ткань впитывала пот, становясь мокрой, липкой. Руки двигались ровно, без спешки. Лицо не изменилось. Она привыкла держать лицо — годы в Винтерфелле, годы среди людей, которые ждали от неё промаха, любого выражения, любой слабости, чтобы ударить, чтобы напомнить: бастард, без имени, без места. Бастарды учатся этому раньше, чем учатся читать — маска, что скрывает страх, ярость, боль. — У тебя есть травы? — спросила она, не оборачиваясь, голос ровный, как поверхность озера перед бурей. — Ромашка, тысячелистник. Что-нибудь от жара. Кора ивовая или мёд? — Тебе мёд нужен? — спросил он, не дожидаясь ответа, голос его стал ближе, он поднялся, подошёл к полке над лавкой, грубой доске, прибитой к стене, покрытой копотью. — Пчёлы тут были, дикие, в старом дубе у тропы. Я выкуривал прошлой осенью. Осталось немного, в горшке. На полке стоял глиняный горшок с деревянной крышкой, потемневшей от времени, жестяная кружка и огарок свечи, всё покрыто тонким слоем копоти, но горшок был чище — его брали в руки недавно. На крышке отпечатались пальцы. Три пальца правой руки. — Мёд пригодится, — сказала Джейн, беря горшок из его рук, пальцы коснулись снова, и она почувствовала тепло, силу в хватке. — Не даёт гнить, запечатывает, как воск на пергаменте. — Знаю, — ответил он, садясь обратно, лавка скрипнула под весом. — Видал у лекарей. На войне, где раны гноятся быстрее, чем успеваешь перевязать. Проверял, дёрнется ли, спросит ли, потянет ли нить, что могла привести к его прошлому, к крови на его руках, не рыбьей, а человеческой. Джейн не тянула, только кивнула, открывая горшок, мёд был густой, тёмный, засахаренный, пахнул полевыми цветами и дымом, сладкий, но с горечью, что напоминала о пчёлах, сгоревших в дыму, когда он выкуривал улей. Она осторожно отогнула край повязки на боку Эймонда. Рана выглядела тяжелее, чем утром: края опухли, покраснели, ткань вокруг была горячей и плотной на ощупь, сукровица жёлтая, жидкая, не вонючая пока, но готовая превратиться в гной, что разъест мясо, оставляя дыры, полные червей. Вода в котелке нагрелась, пар поднялся, горячий, обжигающий пальцы, Джейн промывала рану медленно, вода текла по рёбрам Эймонда, стекала на тряпьё, мешалась с сукровицей, оставляя розовые разводы, как кровь на снегу Севера. Эймонд дёргался от прикосновений — даже без сознания тело реагировало на боль, мышцы сжимались, дыхание рвалось, хриплое, как предсмертный вздох. Она придерживала его за плечо, не давая перевернуться, пальцы впивались в кожу, оставляя следы. Снова обрывки звуков, шёпот, хрип, бульканье воздуха в забитом горле. Валирийский — древний, мёртвый язык, который здесь, на земляном полу рыбацкой хижины, звучал неуместно и страшно, как заклинание, что вызывает призраков из могил. Джейн не понимала слов, но узнавала мелодику — слышала этот язык в Харренхолле, когда Эймонд отдавал команды Вхагар. Мужчина на лавке не шевельнулся. Глаза по-прежнему полузакрыты. Может, не слышит. Может, не понимает — валирийский знают Таргариены, мейстеры и те, кто служит при дворе, в Королевской Гавани, где слова весят золото. Простой солдат из отряда Коула мог не разобрать ни слова, но Джейн чувствовала его внимание, напряжённое, как тетива арбалета, готовую к выстрелу. Бред стихал и поднимался волнами, в такт жару, что пульсировал в венах Эймонда. Джейн накладывала мёд на рану — густой, липкий, тёмный, он стекал по пальцам, сладкий на ощупь, но с привкусом дыма, — и накрывала чистой тканью, и прижимала, и вязала узел, пальцы работали умело, несмотря на дрожь, что ползла по рукам от усталости и страха. И всё это время прислушивалась. К Эймонду. К мужчине за спиной. К тишине между ними, в которой зрело что-то тяжёлое, как буря над озером. Эймонд затих. Дыхание выровнялось — не спокойное, но ровнее, глубже, мёд и тепло делали своё, рана переставала сочиться, но жар не уходил, тлел внутри, готовый вспыхнуть заново. Джейн выпрямилась, вытерла руки о подол, откинула волосы со лба. Щека горела — лихорадка, её собственная, тлела в костях, напоминая о себе жжением в висках и сухостью в горле, что делала каждый глоток пыткой. Джейн обернулась медленно, мышцы спины напряглись, ожидая удара. Мужчина стоял. Когда он встал с лавки — она не услышала, не почувствовала сдвига воздуха. Он был на ногах, руки опущены, тело ровное, неподвижное. Глаза открыты полностью, широко, и в них не осталось ничего от сонного рыбака, который сушил тряпки у огня и предлагал мёд из горшка, только холодный расчёт, как у торговца на рынке, что взвешивает золото и жизни. Он смотрел не на неё. Он смотрел мимо неё — на серебряную прядь, которую она не успела спрятать полностью, на кожу лица, бледную до голубизны, как у мертвеца, выловленного из озера. На черноту повязки, перерезавшую лоб от виска до виска, пропитанную потом, с тёмным пятном там, где глазница пустовала. На руку, откинутую на тряпьё, на тонкие, длинные пальцы, аристократические, не огрубевшие от работы, на кольцо из тёмного металла с выгравированным драконом — валирийскую сталь, которую не спутать ни с серебром, ни с чернёным железом, металл, что шептал о древней мощи и падении. Он смотрел долго. Джейн считала удары собственного сердца и насчитала семь, прежде чем он перевёл взгляд на неё, зрачки сузились, ловя свет очага. Он не произнёс ни слова. Не нужно было. Всё, что нужно, сказали его глаза, его руки — правая, трёхпалая, которая медленно, очень медленно опустилась к поясу, туда, где под овчинной полой висел тесак, пальцы сжались на рукояти, не вынимая, но обещая, — и эта улыбка, от которой по спине Джейн прошёл холод,, тот холод, что приходит, когда понимаешь: выхода нет, только кровь, что прольётся, теплая и липкая, на этот пол, уже знающий вкус смерти. Огонь в очаге треснул. Полено развалилось, рассыпая угли. Искра упала на земляной пол, тлела секунду и погасла, оставляя дымок, что поднялся, смешиваясь с запахом гнили. Между ними лежал Эймонд Таргариен — без сознания, в жару, с мёдом под повязкой и древним именем дракона на губах, тело его дёргалось в бреду, как в агонии. И они ждали, кто первый заговорит, воздух сгустился, пропитанный ожиданием, как перед тем, как нож входит в плоть, медленно, наслаждаясь каждым дюймом. Тишина повисла, густая и липкая, как сукровица из раны, что не даёт забыть о боли, воздух в хижине сгустился, пропитанный дымом от очага и металлическим привкусом крови, что витал от повязки Эймонда, смешиваясь с потом и гнилью, что ползла из углов. Джейн стояла на коленях, спина напряжена, как тетива арбалета перед выстрелом, пальцы всё ещё на губах принца, горячих и сухих, но внутри неё бушевал шторм, мысли кружились, как вороны над полем брани, клюющие глаза павших. — Он при смерти, — повторила Джейн, голос вышел низкий, но твёрдый, как северный ветер, что не даёт сломаться деревьям в бурю. — Без меня он не доживёт до ночи. Он шагнул ещё ближе, воздух между ними сжался, Джейн чувствовала его запах и внутри вспыхнула ярость, она выхватила кинжал из-под плаща, обсидиан блеснул в свете очага, чёрный и острый, как ночь без луны, руны на рукояти, древние, как слова Первых Людей, холодили пальцы. Она ударила первой, отчаянно, снизу вверх, целя в живот, чтобы вонзить обсидиан в мягкую плоть под рёбрами, разорвать, выпустить кровь и кишки на пол, но он ушёл вбок, тело двинулось привычно, на рефлексах, выточенных десятками схваток в грязи Речных земель, где люди резали друг друга за кусок хлеба или за знамя, что не кормит, а только убивает. Он перехватил её запястье тремя пальцами правой руки, хватка стальная, несмотря на культи, что белели, как кости на поле после битвы, вывернул, боль пронзила руку, плечо, спину, знакомая, та же, что от хватки Виллема Карстарка в коридоре Винтерфелла, когда он прижимал её к стене, дыша в лицо перегаром и злобой, та же, что от пальцев Эймонда на подбородке в темнице Харренхолла, когда он заставлял писать слова предательства, и она знала эту боль, жила с ней, как с сестрой, что не отпускает. Джейн не сдалась, вгрызлась зубами в его руку, солёный вкус кожи и крови наполнил рот, металлический, как привкус страха, ударила коленом в пах, целя в мягкое, чтобы сломать, раздавить, но тело после лихорадки не слушалось, ноги подкосились, удар вышел слабым, он отшвырнул её к стене, спина ударилась о брёвна, воздух вырвался из лёгких хрипом, рёбра заныли, как после падения в озеро, кинжал вылетел из пальцев, скользнул по земляному полу, чёрное лезвие блеснуло в последний раз перед тем, как скрыться в тени. Он наступил ногой на лезвие, сапог с подковой вдавил обсидиан в грязь, поднял, рассмотрел — лицо его изменилось, глаза сузились, пальцы пробежали по рунам, вырезанным на рукояти, древним, он не знал, что это, но понимал: дорогая вещь, странная вещь, не для рыбацкой хижины, а для лордов и их тайн, металл холодил кожу, но обещал золото. Связал её быстро, умело, узлами наёмников, что не развяжешь зубами или пальцами, без ножа или огня, руки за спину, верёвка впилась в запястья, жгла кожу, оставляя красные борозды, что сочились сукровицей, ноги притянул к ножке лавки, верёвка своя, из мешка, грубая, пропитанная солью и потом, он готовился, знал, что поймает добычу, что девка не уйдёт, не сопротивляясь, узлы затягивались туго, с хрустом, как петля на шее. — Ты мне нужна, девка, — сказал он, пряча кинжал себе за пояс, голос низкий, без злобы, просто факт, как приговор палача перед казнью. — Если он сдохнет — ты мне не нужна. Поняла? Джейн не ответила, только смотрела на него, глаза горели яростью, внутри кипело, как кровь в жилах Старков перед битвой. Бен наклонился над Эймондом, руки его шарили по телу принца тщательно, без спешки, кольцо на пальце — драконья гравировка, металл, что не ржавеет, не тускнеет, цена которому в сотнях золотых драконов, повязка с сапфиром под тканью, синий камень, вставленный в пустую глазницу, что стоил целого поместья в Речных землях, глаза разбойника горели жадностью, зрачки расширились, как у пса над костью, но он не снимал ничего, не рвал, не тащил, ждал, пальцы замерли на краю повязки, не сорвали её, потому что мёртвый принц — пустая оболочка, а живой — сокровище, что можно продать лордам или королям, обменять на золото или милость. Джейн, связанная, наблюдала, верёвка жгла запястья, каждый вдох давался с болью, когда рёбра расширялись, но глаза её считали: у него есть сообщники, он спокоен, слишком спокоен для человека, нашедшего принца в своей хижине, значит, уверен, что они придут, что один он не потянет такую добычу, не боится оставить нас тут, значит, контролирует ситуацию, дверь заперта, берег пуст, но они идут, и когда они придут — станет хуже, намного хуже, толпа падальщиков разорвёт их, как вороны рвут труп на поле, возьмут всё, что блестит, и её саму, страх, что жрал душу. Разбойник выпрямился, повернулся к ней, глаза его скользнули по верёвкам, по рукам, что были связаны, но могли ещё лечить, он развязал руки — узел поддался под его пальцами, толкнул её к Эймонду, грубо, плечом, так что она упала на колени, земля ударила в кости, боль прострелила от бедра до спины. — Присматривай за ним, — сказал он, голос низкий, с нажимом, как приказ на поле брани. — Если повязка промокнет — меняй. Если жар поднимется — делай что умеешь. Но если я увижу, что ты пытаешься его разбудить — у меня палец плохо гнётся, но нож держит крепко. Он достал тесак из ножен, лезвие блеснуло в свете очага, зазубрины на кромке были тёмными от старой крови, что не отмыть, он провёл пальцем по краю, не порезаясь, но показывая, как оно остро, как оно рвёт плоть, оставляя рваные раны, что гноятся и убивают медленно, и убрал обратно, но не далеко, оставил на виду, напоминание, что смерть близко, ближе, чем озеро за стеной.

⟡ · ⊹ · ⟡

Снаружи раздались звуки, шаги, не один человек — несколько, тяжёлые сапоги врезались в глину, с хрустом подмёрзшей корки, голоса, тихие, осторожные, как шепот заговорщиков в тени, разбойник поднял голову, уши навострились, как у пса, почуявшего стаю, он поднялся, вышел, дверь скрипнула, впуская холодный воздух, что хлестнул по лицу Джейн, как плеть. Сколько их, подумала Джейн, сердце стучало в висках, как молот по наковальне, двое, трое, больше, силуэты в проёме, когда дверь откроется, и лихорадка снова ползла по вискам, жгла глаза, размывая края, но она считала, считала дыхания, шаги, голоса, потому что бастарды выживают, считая врагов, а не молясь богам. Дверь открылась, силуэты вошли, тени их легли на пол, длинные и чёрные, Джейн считала их в проёме, пока мир кружился от жара в голове, один, два, три, и разбойник за ними, четверо, и хижина сжалась, как клетка, где нет места для бегства, только для крови и криков. Шаги ввалились в хижину, как приливная волна, несущая грязь и тину с озера, четверо мужчин, широкоплечих, обветренных, в потрёпанных плащах, что скрывали кольчуги и ножи, лица в шрамах, глаза голодные, как у собак, учуявших мясо. Первый — низкий, коренастый, с рыжей бородой, спутанной, как комок шерсти после дождя, вошёл, толкнув дверь плечом, воздух хлестнул внутрь, принеся запах соли, дыма от костров и немытых тел. За ним — второй, высокий, худой, с лицом, изрытым оспой, как земля после копыт кавалерии, глаза его скользнули по хижине, по очагу, по Эймонду, и остановились на Джейн, связанной, на коленях, с одной рукой свободной, что всё ещё касалась повязки принца. — Вот это да, — пробормотал рыжебородый, голос низкий, с хрипотцой, как у тех, кто кричал приказы в шуме битвы, но теперь шепчет в тени. — Ты не соврал, Коготь. Серебряные волосы, как у тех ублюдков с драконами. И девка в придачу. Коготь — так звали разбойника, того, с трёхпалой рукой, он стоял позади, опираясь на дверной косяк, усмешка кривила губы, но глаза были цепкими, не упускали ничего: ни движения пальцев Джейн, ни хрипа дыхания Эймонда, ни теней, что плясали от очага, удлиняясь с наступлением дня. Третий вошедший — молодой, едва за двадцать, с жидкой бородёнкой и нервным взглядом, что метался по углам, как у крысы в ловушке, — шагнул ближе к Эймонду, наклонился, протянул руку, но Коготь цыкнул: — Не трогай, щенок. Четвёртый — молчаливый, с лицом, скрытым капюшоном, только глаза блестели в тени, как у ворона над полем, — остался у двери, рука на поясе, где висел арбалет, короткий, с железным болтом, готовым к выстрелу, он не сказал ни слова, но его присутствие давило, как туман над озером, скрывающий глубину. Джейн сидела неподвижно. Четверо. Слишком много для кинжала, даже если бы он был в руке. Слишком много для драки в тесной хижине, где каждый удар мог задеть принца, сделать его бесполезным. Думала она, мысли острые, как обсидиан, режущие страх на куски, они жадны, как все падальщики, жадность — их слабость, раздели их, как волков над добычей, пусть перегрызут друг друга. — Он умирает, — сказала она вслух, голос вышел ровный, низкий, тот, которым она говорила с умирающими в лазарете, когда они цеплялись за жизнь, как за соломинку в потоке. — Жар ест его. Без коры ивы, без чистой воды — к вечеру он будет трупом. Рыжебородый хмыкнул, шагнул ближе, присел на корточки перед Эймондом, дыхание его ударило в лицо Джейн — кислое, от дешёвого вина и гнилых зубов, пальцы его, толстые, с чёрными ногтями, потянулись к серебряным волосам, коснулись пряди, потянули, как будто проверяя на подлинность. — Одноглазый, — прошептал он, и в голосе скользнуло узнавание, как нож по коже. — Слыхал, как он пал над озером, вместе с дядюшкой своим. Драконы рвали друг друга, а теперь... теперь он здесь, в нашей норе. Коготь оттолкнулся от двери, шагнул внутрь, закрыл дверь за собой, задвижка щёлкнула, отрезая хижину от мира, от серого рассвета, от плеска воды, что мог принести помощь или смерть. — Не чёрным, — отрезал он, голос низкий, тяжёлый, как удар топора по дереву. — И уж точно не Рейнире. Она далеко, за Харренхоллом, а её люди рыщут по берегам, но не здесь, не сейчас. Зелёные ближе — их отряды всё ещё шастают по западному берегу, лагеря у Стоунхеджа и Красного Форка. Алисента или её люди заплатят больше, чем кто-либо другой, лишь бы вытащить своего одноглазого принца из этой дыры. А Талли… — он сплюнул в сторону, — Талли вешают дезертиров на первом же суку, а не выкупают. Нет, зелёные — наши. Мы отнесём его им, получим золото и милость. Или продадим любому, кто больше даст, хоть какому-нибудь лорду из мелких, хоть наёмникам, хоть этим чёртовым воронам из Братства без Знамён. Рыжебородый фыркнул, лицо его покраснело сильнее. — Зелёные? А если они нас за дезертиров примут и головы снимут, прежде чем монеты посчитают? Рейнира хотя бы сразу сожжёт — быстро и без мучений. — Тогда молчи и делай, что скажу, — огрызнулся Коготь, глаза его сузились. — Зелёные сейчас в ярости после падения над озером, им нужен их принц. Они заплатят, и заплатят хорошо. А если нет — найдём другого покупателя. В этих землях всегда найдётся тот, кто заплатит за одноглазого ублюдка с драконьей кровью. Главное — не дать ему сдохнуть раньше времени. Спор разгорелся, как искра в сухой траве, голоса поднялись, эхом от стен, молодой щенок влез, поддержал рыжего, молчаливый молчал, но рука его сжалась на арбалете, Коготь стоял посреди, трёхпалая рука на поясе, рядом с кинжалом Джейн, глаза его метались от одного к другому, жадность в воздухе сгустилась, как дым, и Джейн видела трещины — они не стая, они падальщики, каждый за себя, когда запах золота ударит в ноздри. Эймонд застонал снова, тихо, хрипло, тело дёрнулось под тряпьём, жар вырвался стоном, валирийские слоги сорвались с губ, обрывки, как клочья чешуи в воде, Джейн прижала руку к его лбу, горячий, мокрый, но внутри шевельнулось что-то холодное: бред может раскрыть больше, но может и отвлечь их, пусть слушают, пусть спорят, пока я думаю. — Ему нужна помощь, — сказала она громче, перекрывая голоса, все обернулись, глаза на ней, как кинжалы. — Я могу сбить жар. Рыжебородый сплюнул на пол, слюна смешалась с грязью, оставив мокрое пятно: — Девка права. Пусть лечит. А мы... мы решим, куда его тащить. Коготь кивнул, медленно, глаза его сузились на Джейн, он подошёл, наклонился, дыхание коснулось её лица, запах железа и крови, знакомый, как война: — Лечи, — прошептал он, так, чтобы другие не услышали. — Но помни: если он сдохнет — ты следом. А если попытаешься бежать... мои ребята любят развлекаться с девками вроде тебя. Снаружи плеснула вода, громче, чем обычно, как будто лодка ткнулась в берег, но никто не услышал, кроме Джейн, уши её, натренированные на шорохи в Винтерфелле, где бастарды слушали шепотки за дверями, уловили: шаги по глине, тихие, осторожные, не один человек — двое, трое? Спор в хижине заглушал всё, рыжий и Коготь перешли на крик, молодой вмешивался, молчаливый снял арбалет с пояса. Дверь дрогнула, тихо, но Джейн увидела — задвижка шевельнулась, кто-то снаружи пробовал её, и внутри неё вспыхнула надежда, острая, как обсидиан: искатели с Харренхолла? Люди Рейниры? Или другие падальщики, что учуяли кровь? Задвижка скрипнула, кто-то снаружи толкнул её плечом. Джейн напряглась, пальцы сжались в кулаки, несмотря на верёвки. Рыжебородый обернулся первым, рука потянулась к ножу. Дверь вылетела внутрь с треском, дерево разлетелось щепками. В хижину ворвался серый рассвет и шестеро мужчин в белых плащах с золотым солнцем. Зелёные. Мечи блеснули в свете очага, как осколки льда. Первым вошёл Кристон Коль. Джейн узнала его мгновенно — высокий, в чёрных доспехах под белым плащом с золотым солнцем, лицо жёсткое, глаза горят холодным, почти безумным огнём. Тот самый рыцарь, что когда-то стоял за спиной Рейниры, а теперь резал её врагов без пощады. Тот, кто учил Эймонда держать меч. Тот, кто искал его с момента падения. Коль не стал кричать. Не стал даже обнажать меч до конца — тот уже был в руке. Он просто шагнул вперёд и вонзил клинок в живот Бену — глубоко, с жестоким поворотом запястья. Бен захрипел, глаза выкатились, кровь хлестнула тёплой струёй, забрызгав стену и пол. Коль выдернул меч и ударил ещё раз — в горло. Бен осел, как мешок с зерном, судорожно хватаясь за шею, из которой фонтаном била жизнь. Рыжебородый успел среагировать первым. Он бросился с ножом, рыча, но Коль встретил его щитом — коротко, без замаха. Удар пришёлся в плечо, рыжебородый пошатнулся, а Коль уже ткнул мечом ему прямо в глаз. Череп треснул с влажным хрустом, тело дёрнулось и рухнуло, забрызгав солому мозгом. Молодой щенок попытался бежать. Он рванулся к двери, но один из зелёных схватил его за жидкую бородёнку и дёрнул назад. Нож вошёл под ухо — быстро, умело. Кровь фонтаном ударила на солому и смешалась с грязью и старым пятном на полу. Парень ещё дёргался, когда его бросили. Молчаливый с арбалетом успел поднять оружие. Болт щёлкнул, но стрела ушла в потолок — меч Коля уже вошёл ему под подбородок и вышел через затылок. Арбалет упал с глухим стуком, а тело осело, словно кто-то перерезал нитки марионетки. Всё кончилось за несколько ударов сердца. Хижина наполнилась густым, тяжёлым запахом свежей крови, железа и смерти. Пол стал скользким. Тени метались от факелов, которые зелёные внесли следом, и Джейн показалось, что даже огонь дрожит. — Принц, — тихо сказал он. Эймонд не ответил. Только хрипло вздохнул, жар выжигал его изнутри. Коль поднял взгляд на Джейн. Узнал её — бастард с Севера, лекаря из Харренхолла. Его глаза сузились. — Ты… — Коль прищурился, узнав её сквозь кровь и копоть. — Это ты вытащила его из воды. Джейн не ответила. Только смотрела, как густая кровь медленно капает с его меча на земляной пол. Коль коротко кивнул одному из ближайших рыцарей. — Забираем их в Харренхолл. Нужны лекари, мейстер и чистая постель. Живо! Джейн наконец заговорила, голос хриплый, но твёрдый. — Пока рано. Нельзя его лишний раз трогать. Жар слишком сильный. Если сдвинете его сейчас — он умрёт по дороге. Дайте мне время. Коль смотрел на неё долго. В глазах его мелькнуло что-то — уважение? Или просто расчёт? Он вытер клинок о плащ мёртвого Бена — кровь размазалась по белому солнцу, оставив тёмный след, — и кивнул своим людям, не отрывая взгляда от Джейн.

— Охраняйте хижину. — Он сделал паузу, потом повернулся к одному из рыцарей, молодому, с лицом, ещё не изъеденным войной. — Сир Ричард, скачи в Харренхолл. Немедленно. Приведи главных мейстеров — тех, кто умеет держать нож и не терять голову при виде крови. Пусть возьмут всё, что потребуется. И пусть несут с собой молоко мака — принц должен спать. Рыцарь кивнул, не задавая вопросов, развернул коня и ускакал в туман, копыта чавкали по глине. Он повернулся к остальным людям. — Приберитесь здесь и разведите костёр снаружи. Приготовьте носилки — крепкие, с верёвками, чтобы не трясло. Если принц продержится до темноты, понесём его в Харренхолл ночью. Днём слишком опасно. А пока — глаз не спускать. Ни с него, ни с девки. Джейн медленно встала, потирая запястья. Кровь Бена ещё теплилась на полу, запах железа смешивался с дымом очага. Она посмотрела на Эймонда — бледного, горячего, умирающего — и внутри неё шевельнулось что-то тёмное, холодное. Она спасла его из озера. Теперь придётся спасать снова. Но на этот раз — под взглядом Кристона Коля.

༺ ⚔ ༻