ГЛАВА 16 ⚜︎ ЛЕЗВИЕ СКРЫТОЙ ПРАВДЫ

༺ 𖤍 ༻

❦ Джейн Сноу ❦ Джейн проснулась с криком, который разорвал тишину покоев, но застрял в горле, словно чья-то ледяная ладонь пережала ей горло, не давая вдохнуть. Сердце колотилось так сильно, что каждый удар отдавался болью, а кожа покрылась холодным, липким потом, пропитавшим тонкую рубашку и сделавшим её тяжёлой, как саван. Она рывком села на постели, прижимая ладони к лицу, и попыталась стереть видение, которое всё ещё стояло перед глазами: синие, мёртвые глаза собственных детей, ледяные когти, выросшие на их крошечных пальцах, и бесчисленные мёртвые, склоняющие головы в почтительном, почти благоговейном поклоне перед ней. За узкой бойницей пробивался рассвет. Конец лета всё ещё цеплялся за мир снаружи, но в Харренхолле уже чувствовался тот самый древний холод. Жаровня едва тлела, и тени на потолке плясали медленно. Дверь распахнулась настежь. В покои шагнул стражник. Высокий и широкоплечий. В руке он уже держал обнажённый кинжал, клинок тускло блеснул в полумраке. Не сказав ни слова, он первым делом быстро и цепко обвёл взглядом комнату: проверил тени за тяжёлыми занавесями, тёмный угол у жаровни, узкую бойницу, дверь в крохотную умывальню. Только убедившись, что в покоях никого нет, он наконец посмотрел на Джейн. — Всё ли в порядке, миледи? — голос его был низким, хрипловатым, с привычной твёрдостью. Кинжал он не убрал, лишь слегка опустил. — Я услышал крик. Показалось, будто вас режут. Она медленно опустила руки от лица. Грудь её тяжело вздымалась. Она посмотрела на стражника и на миг в глазах мелькнула растерянность, почти детская. — Кошмар... — выдохнула она, сглотнув. — Просто... очень плохой кошмар. Никто не нападал. Всё в порядке, можешь идти. Стражник ещё некоторое время смотрел на неё внимательно, будто проверяя, не врёт ли. Кинжал в его руке чуть опустился. Наконец он коротко кивнул. — Как скажете, миледи. Я буду прямо за дверью. Он убрал оружие в ножны, ещё раз быстро оглядел комнату и тихо вышел, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Джейн медленно опустилась обратно на спину, уставившись в потолок. Дыхание её выравнивалось с трудом, грудь вздымалась неровно, а в горле стоял ком, горький, как желчь. Она не могла прогнать кошмар. Он въелся в неё, как яд, оставленный Чардревом. Она снова видела себя, полностью обнажённой, растянутой корнями дерева, словно жертвенное животное на алтаре. Кровь плода, тёплая, густая, липкая, стекала по её телу, пачкая кожу, словно клеймо греха. Раздвоенный язык Эймонда слизывал дорожки, и каждое прикосновение вызывало волну стыда. Джейн закрыла глаза, но это только усилило видение. Она ненавидела себя за то, что тело её до сих пор помнило жар того плода на коже, помнило прикосновение языка, помнило, как на мгновение всего на одно проклятое мгновение, она почувствовала себя желанной. Бастард из Винтерфелла, которую никто никогда не смотрел как на женщину, вдруг стала королевой в видении. И цена была кровью её собственных детей, ставших частью Долгой Зимы. Боги, — подумала она, — что это было? Она перевернулась на бок. Тело её было измотано, раны, лихорадка, бессонные ночи у постели Эймонда, когда она зашивала ему бок, меняла повязки. Она ненавидела его так сильно, что во рту появлялся металлический привкус крови. Он сжёг её лагерь, убил людей, которых она лечила, держал её в цепях, заставил смотреть, как казнят Саймона Стронга. А теперь предлагал брак. Не любовь. Не прощение. Просто цепи в позолоте. Корону на голове бастарда, чтобы остановить Кригана. При одной мысли о брате сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Он уже у Трезубца. Выбора нет, — подумала она, и мысль эта легла на грудь тяжёлым камнем. — Ни одного. Если я скажу нет, Криган придёт, и здесь будет кровь. Если скажу да, я предам всё, во что верила. Но тысячи жизней... Эймонд обещал выслушать. Обещал поверить. Обещал помочь. Лжёт ли он? Вчера на балконе он был убедительным... Может, в этом и есть правда. Джейн села снова. Никто никогда не думал о ней как о леди. А теперь ей предлагают стать женой принца. Матерью принцев. Королевой. И цена её душа. Её дети, которые могут стать чудовищами. Она медленно спустила ноги с кровати. Пол под босыми ступнями обжёг холодом. Джейн встала, пошатнулась и подошла к маленькому столику у бойницы. Руки дрожали, когда она налила воды из глиняного кувшина. Вода была ледяной, почти обжигающей холодом. Она поднесла кружку к губам и сделала несколько длинных глотков, не отрывая взгляда от узкой щели в стене. За бойницей медленно светлел рассвет. Внизу, в Богороще, чёрные кроны деревьев едва шевелились. Поставив пустую кружку, Джейн опустила взгляд на себя. Тонкая ночная рубашка прилипла к телу, мокрая насквозь от холодного пота, и теперь неприятно холодила кожу. Она поморщилась, быстро стянула влажную ткань через голову и бросила её на пол. Из сундука, который вчера принесли служанки, достала чистую льняную сорочку — простую, грубую, но сухую. Переоделась быстро, почти яростно, будто могла содрать вместе с мокрой рубашкой и саму память о сне. Вернувшись к кровати, она забралась под тонкое одеяло. Постель уже успела остыть и казалась ещё холоднее, чем раньше. Джейн свернулась калачиком, подтянув колени к груди, и закрыла глаза. Но сон не шёл. В голове снова и снова всплывали синие мёртвые глаза её нерождённых детей и бесконечный ряд склонённых голов мертвецов, приветствующих свою новую королеву. Она лежала в темноте, слушая, как потрескивают последние угли в жаровне. Дверь тихо скрипнула. Джейн вздрогнула, но не обернулась сразу. В комнату вошла служанка — та самая, что прислуживала ей вчера. Женщина двигалась бесшумно, как тень, неся тяжёлый кувшин с горячей водой. За ней следовали ещё две, с чистыми полотенцами и глиняной баночкой мази. Утро уже полностью вступило в свои права. Она медленно села, подтянув одеяло к груди. Джейн провела ладонью по лицу, стирая остатки кошмара, и только тогда повернулась к служанкам. — Доброе утро, госпожа, — тихо произнесла старшая, ставя кувшин на столик. Пар от горячей воды поднялся густым облаком, наполняя комнату запахом лаванды и розмарина. — Кастелян велел передать: Его Высочество ждёт вас к завтраку. Но сначала… мы подумали, что вам нужно привести себя в порядок. Джейн не ответила. Она просто кивнула, глядя, как женщины привычно и быстро раскладывают полотенца, расставляют таз и баночку с мазью. Служанка подошла ближе, и её взгляд скользнул по лицу северянки — по бледным щекам, по тёмным кругам под глазами, по спутанным волосам. На миг в глазах женщины мелькнуло что-то похожее на жалость, но она тут же опустила ресницы и ничего не сказала. — Вы плохо спали, госпожа, — сказала она мягко, но в голосе не было жалости, только привычная покорность. — Позвольте помочь. Вода горячая. И платье… кастелян распорядился принести новое. Они провели Джейн через покои в небольшую нишу у дальнего окна — ту самую умывальню, где обычно совершали омовение в этих древних покоях. Здесь в толстую стену был вмурован широкий каменный таз, а рядом стоял низкий деревянный чан, уже наполненный горячей водой, от которой поднимался густой пар. Узкая бойница пропускала бледный утренний свет, падавший на влажные плиты пола. Служанки действовали быстро и молча. Они помогли ей снять ночную сорочку. Тёплая вода полилась из кувшина на плечи и спину, стекая по коже тяжёлыми, успокаивающими струями. Джейн закрыла глаза, чувствуя, как жар проникает в мышцы, размывая остатки ночного ужаса. Каждая капля уносила с собой липкий страх и ощущение чужих синих глаз, следивших за ней из темноты. Пожилая служанка осторожно, но уверенно нанесла мазь на ожог на плече. Пальцы женщины двигались мягко, почти бережно, втирая лекарство в чувствительную кожу. Джейн стояла неподвижно, позволяя им ухаживать за собой. Внутри неё стыд от ночного видения всё ещё пульсировал горячим комком, но теперь к нему примешивалась холодная, ясная решимость. Когда служанки закончили обмывать и вытирать её тело чистыми тканями, она почувствовала себя почти человеком — чистой снаружи, но всё такой же разорванной внутри. Джейн осталась стоять у таза, чувствуя, как кожа медленно остывает. Утро Харренхолла уже полностью вступило в свои права. А вместе с ним и тот выбор, который она так и не смогла отложить до следующей ночи. Служанки уже разворачивали ткань. Платье было тёмно-серого цвета, скромное, но из хорошей плотной шерсти и тонкого льна, какое носили благородные дамы в Харренхолле ещё при Стронгах. По рукавам и подолу шла простая вышивка в старом речном стиле: переплетающиеся линии, напоминающие течение Трезубца, и несколько мелких листьев плюща. Я не могу спасти всех, — думала она. — Но могу попытаться спасти Север. Тех, кто идёт за мной. Если брак даст время… если Эймонд действительно выслушает про холод… то, может, это и есть путь. Даже если я возненавижу себя за это до конца дней. Пожилая служанка мягко, но настойчиво усадила Джейн на низкий табурет перед зеркалом. — Сначала волосы, госпожа, — сказала она тихо. — Они совсем спутались... Джейн не ответила. Она молча сидела, пока пальцы служанки осторожно, но умело распутывали её тёмные пряди. Гребень с широкими зубьями прошёлся по волосам медленно, почти ласково, расправляя колтуны. Каждый рывок отдавался лёгкой болью в голове, но Джейн терпела, стиснув зубы. Она не привыкла, чтобы за ней так ухаживали. Через несколько минут волосы были гладкими и тяжёлыми. Служанки быстро и ловко собрали их в низкий пучок на затылке. Несколько тонких прядей оставили свободно падать у висков, смягчая лицо. Платье село идеально. Тёмно-серый шёлк и плотная шерсть мягко обхватили талию, простая речная вышивка едва заметно холодила кожу на запястьях. Джейн посмотрела на своё отражение в полированном серебряном зеркале, которое служанка поднесла. Глаза её были тёмными, как зимнее небо над Винтерфеллом. Служанка повернулась к младшей девушке, стоявшей у двери, и распорядилась спокойным, деловитым голосом: — Приготовь тёплую воду, чистые полотенца и баночку мази. Всё сразу отнеси в покои принца. Младшая служанка молча поклонилась и бесшумно выскользнула из комнаты. — Его Высочество ждёт, госпожа, — тихо напомнила пожилая служанка, отступая на шаг. Джейн кивнула. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как ткань платья сжимает грудь, и сделала первый шаг к двери. Стражник молча открыл дверь. Коридор встретил её холодом. Джейн шла медленно, чувствуя, как новое платье шуршит по камню. Она остановилась у тяжёлой двери покоев Эймонда. Рука её легла на холодное железо рукояти, но на миг замерла. Затем она всё же приоткрыла дверь.

⟡ · ⊹ · ⟡

Джейн толкнула тяжёлую дубовую дверь, и та открылась с низким, протяжным скрипом. Стражник у порога остался снаружи, но один из его товарищей уже стоял внутри — неподвижный, как статуя, рука на рукояти меча, взгляд прикован к стене. Дверь закрылась за ними с глухим стуком, отрезав коридор и оставив комнату в полумраке, пропитанном запахом старой копоти, запёкшейся крови и лекарственных трав. Эймонд лежал на широкой постели, опираясь спиной на несколько подушек. Он всё ещё не мог нормально встать. Лицо его было всё ещё бледным, в свете узкой бойницы, где уже разливался рассвет, но единственный глаз горел холодным, решительным огнём. При виде Джейн уголок его губ дрогнул в знакомой, опасной усмешке. Он медленно обвёл её взглядом от тёмно-серого платья, плотно обхватывавшего грудь и талию, до простой речной вышивки по подолу и рукавам, до бледного лица, всё ещё хранивших следы бессонной ночи. — Северянка, — произнёс он низко, хрипловато, но с той самой властной ноткой, которая всегда заставляла её внутренне сжиматься. — Ты выглядишь… достойно. Дверь тихо отворилась. Вошла служанка, неся в руках таз с тёплой водой, чистые льняные полотенца и небольшую глиняную баночку с мазью. Она бесшумно подошла к кровати и аккуратно поставила всё это на низкий столик рядом с Эймондом, на случай, если понадобится сменить повязку. — Ваше Высочество, — тихо произнесла она, не поднимая глаз. — Прикажете что-нибудь ещё? Эймонд не отводил взгляда от Джейн. — Принеси еды, — сказал он коротко. Служанка поклонилась ещё ниже и бесшумно вышла, закрыв за собой дверь. Теперь в комнате остались только они и стражник у двери, который делал вид, что его здесь нет. Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая, как дым от костров за стенами замка. Джейн стояла посреди покоев. Эймонд ждал. Он не торопил её словами, но его единственный глаз был прикован к её лицу, и в нём читалось нетерпение, смешанное с холодной уверенностью. Он знал, что она пришла дать ответ. Знал, что ночь она провела в раздумьях. Джейн не выдержала этой тишины. Она сделала шаг ближе к постели, чувствуя, как сердце колотится. — Покажите рану, — произнесла она ровным, но чуть напряжённым голосом. — Я должна посмотреть, прежде чем… прежде чем мы будем говорить. Эймонд издал короткий, сухой смешок, но кивнул. Он медленно приподнял край рубахи, обнажив бок. Повязка была чистой, но под ней уже проступала лёгкая краснота, воспаление не ушло полностью. Рана затягивалась медленно, швы держались, но плоть вокруг оставалась горячей и припухшей. Джейн подошла ближе, села на край табурета и осторожно взялась за край старой ткани. Пальцы её были холодными от утреннего воздуха. Она начала снимать повязку, стараясь не задеть швы. Кожа Эймонда была горячей под её ладонями, мышцы напряглись, когда она промокнула края раны чистой тряпицей, смоченной в тёплой воде со стола. Он вдруг схватил её за запястье железной хваткой, которая мгновенно напомнила ей тот день в подземельях, когда они ползли по сточным каналам. Пальцы его были горячими, почти обжигающими. Он не хотел, чтобы она продолжала. Не сейчас. Не когда между ними висел тот самый вопрос, который он задал вчера. Джейн резко дёрнула рукой, пытаясь высвободиться. Глаза её вспыхнули злостью. — Не трогайте меня так, — прошипела она сквозь зубы, голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Даже сейчас, когда лежите здесь и едва можете сесть без посторонней помощи, вы ведёте себя так, будто весь мир принадлежит вам. Эймонд не сразу разжал пальцы. Он удерживал её запястье ещё секунду, глядя прямо в глаза, словно хотел закрепить за собой хотя бы это прикосновение. Затем медленно отпустил и откинулся обратно на подушки. Короткий, хриплый смешок сорвался с его губ, хотя движение явно отозвалось болью в боку. Он поморщился, но улыбка не исчезла. — О, северянка, — произнёс он, всё ещё посмеиваясь. — Ты всё такая же колючая. Даже в этом платье, которое делает тебя почти леди, ты остаёшься настоящей волчицей. В этот момент дверь открылась. Служанка вернулась с подносом, на котором дымилась еда — по меркам Харренхолла это было почти королевским: густой мясной бульон с кореньями и ячменём, тёплая овсяная каша, щедро политая мёдом, свежий, ещё тёплый хлеб без корки, несколько ломтей вяленого оленины и маленький кувшинчик разбавленного вина, золотистого и пахнущего пряностями. Запах заполнил покои, тяжёлый, сытный, с ноткой дыма от очага, на котором готовили. Служанка молча поставила всё на низкий столик между кроватью и табуретом, поклонилась и вышла так же бесшумно. Эймонд кивнул на поднос. — Ешь со мной. Я не собираюсь завтракать в одиночестве, пока ты стоишь тут, как приговорённая. Джейн колебалась всего мгновение. Голод уже давно сжимал желудок, она почти ничего не ела со вчерашнего вечера. Она села на табурет, взяла миску с бульоном и ложку. Они начали есть. Эймонд ел медленно, морщась при каждом движении. Он ждал, нетерпение росло в нём. Тишина тянулась, тяжёлая, наполненная только звуками еды и далёким ветром за бойницей. Каждый глоток бульона казался ей тяжёлым, словно она глотала не еду, а решение, которое вот-вот должно было сорваться с её губ. Наконец Эймонд отставил миску. Его единственный глаз блеснул холодным, решительным светом. Голос его прозвучал низко, но твёрдо, без привычной насмешки: — Говори, моё терпение не безгранично. Джейн медленно поставила свою миску на столик. Руки её дрожали, но она сжала пальцы в кулаки, чтобы Эймонд не увидел. Бульон в желудке вдруг показался тяжёлым, словно свинец. Она подняла взгляд и встретилась с ним глазами. В груди всё горело: ненависть, стыд от ночного видения, страх за Кригана, тяжесть крови, которая текла в её жилах. — Я соглашусь, — произнесла она. Он лежал неподвижно, опираясь на подушки, но его единственный глаз горел пристально, жадно, как у человека, который наконец услышал то, чего ждал. Джейн продолжила. — Я бастард Севера. Меня никогда не звали леди. Но кровь Старков во мне настоящая. И я не предам её просто так. Если я стану твоей женой, то только на моих условиях. Первое: брак будет перед старыми богами. Под Чардревом в Богороще. Второе: ты отправишь вестника Кригану сегодня же. Письмо от меня. В нём будет написано, что я жива, что я согласилась по своей воле и что ты даёшь Северу мир. Ты признаешь право Старков на всё, что лежит севернее Шейного перешейка. Ты не тронешь Винтерфелл. Ты не тронешь моих людей. Третье: пообещай мне… что выслушаешь всё, что я видела в видениях. Не будешь смеяться и называть меня безумной. И хотя бы… не будешь мне мешать. Эймонд долго молчал. Рана в боку пульсировала, он поморщился, когда попытался сесть прямее, но не отвёл от неё взгляда. В его глазу мелькнуло что-то странное, не насмешка, не ярость, а почти уважение. Но за этим уважением уже скользил холодный расчёт опытного интригана, который понял: она уже сдалась. Отступать ей некуда. — Ты торгуешься, как настоящий Старк, — произнёс он наконец низко, хрипло, и в голосе его прозвучала почти нежная похвала. — Даже сейчас, когда вся твоя жизнь висит на волоске, ты ставишь условия. Он сделал паузу, собираясь с силами. Дыхание его стало чуть тяжелее, рана всё ещё не давала ему покоя, тело было слабым, но разум оставался острым. — Я принимаю большую часть твоих условий, северянка. Брак под Чардревом — пусть будет так. Старые боги Севера услышат нас. Письмо Кригану отправим сегодня. Я дам ему мир севернее перешейка. Я не трону Винтерфелл. А про твоё видение… я выслушаю. И если в этом есть хоть крупица правды, я не стану мешать. Клянусь тебе своей кровью. Кровью Таргариенов. Джейн уже открыла рот, чтобы выдохнуть облегчение, но Эймонд поднял руку, останавливая её. Уголок его губ дрогнул в той самой опасной усмешке, которую она так ненавидела. — Но есть одно но, — продолжил он мягко, почти ласково, словно уговаривал ребёнка. — Ты уже согласилась стать моей женой. И теперь, когда слово произнесено, я не могу позволить, чтобы весь Вестерос увидел в этом только северную прихоть. Брак должен быть также перед Семерыми. Перед моими людьми, перед лордами, которые ещё остались верны. Ты встанешь рядом со мной у алтаря, и септон благословит нас. Джейн почувствовала, как кровь отливает от лица. Она резко выпрямилась. — Ты… — голос её сорвался. — Ты обещал. Ты сказал, что брак будет перед старыми богами. А теперь хочешь ещё и перед Семерыми? Чтобы все видели, как бастард Севера склоняет голову перед твоими богами? Эймонд не отвёл взгляда. Он говорил спокойно, но каждое слово било точно и безжалостно: — Я не заставляю тебя отказываться от Чардрева. Ты получишь и то, и другое. Для Севера — твои боги. Для Юга и для моих союзников — Семеро. Так будет правильно. Так будет убедительно. Криган увидит не пленницу в цепях, а принцессу, которая сама выбрала союз. Лорды перестанут шептаться, что я продал кровь Таргариенов. А ты… ты уже не можешь отступить, Джейн. Если ты сейчас откажешься, я прикажу казнить тебя как предательницу. И тогда Криган придёт всё равно. Но уже не за сестрой, а за её головой на пике. Он наклонился ближе, насколько позволяла рана, и голос его стал почти шёпотом, бархатным и ядовитым одновременно: — Я склонил тебя к браку не силой. Я дал тебе выбор. Но если ты согласишься на оба обряда… я дам тебе всё, что обещал. Решай, прямо сейчас. Джейн закрыла глаза. Слёзы всё-таки прорвались и скатились по щекам, горячие и солёные. Она ненавидела его в эту секунду сильнее, чем когда-либо. Он был не просто чудовищем. Он был мастером, который поймал её в ловушку и теперь затягивал верёвку медленно, наслаждаясь каждым мгновением. — Ты называешь принуждение милостью, — прошептала она. Он улыбнулся устало, но победно. — Я Таргариен. Я даю тебе больше, чем любой другой дал бы на моём месте. Два обряда, — тихо и веско произнёс он. — Два благословения: одно — перед Семью, чтобы никто не посмел назвать тебя шлюхой, а другое — под Чардревом, чтобы Старки не могли сказать, что я отнял у тебя честь. Джейн долго молчала. Потом медленно кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. — Хорошо, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Но, если ты предашь меня… я найду способ убить тебя. Эймонд откинулся на подушки. Усмешка вернулась, но теперь в ней было что-то почти усталое. — Значит, решено. Сегодня отправим вестника. Завтра... или послезавтра, когда я смогу стоять без того, чтобы ты меня не поддерживала, мы пойдём к Чардреву. А потом в зал. И поклянёмся дважды. Они снова приступили к еде и ели молча. Эймонд ел медленно. Каждое движение давалось ему с видимым усилием: он сидел, опираясь на подушки, и когда тянулся за ломтем хлеба, пальцы слегка дрожали. Рана всё ещё не позволяла ему забыть о себе — тупая, ноющая боль возвращалась с каждым вздохом, с каждым поворотом корпуса. Но взгляд его оставался ясным и тяжёлым, как взгляд человека, который только что выиграл партию и теперь подсчитывал, сколько ходов осталось до полной победы. — Кстати… — продолжил он почти небрежно, хотя взгляд его стал острее. — У меня был твой кинжал. А теперь он снова куда-то делся. Ты, случайно, не знаешь, где он? Джейн замерла с ложкой в руке. На миг в её глазах мелькнула тень прежней настороженности. — Он снова потерялся, — ответила она спокойно, но с лёгкой колкостью. — Как и в прошлый раз. Эймонд смотрел на неё ещё секунду, словно пытался прочитать правду за её словами, затем едва заметно усмехнулся уголком рта. — Ты его постоянно теряешь, северянка. Похоже, у этого кинжала такая судьба вечно пропадать в самый неподходящий момент. Эймонд отставил миску и вытер пальцы о край тряпицы. Его единственный глаз остановился на ней. — Сегодня вечером объявим помолвку в зале, — произнёс он низко, ровно, без привычной насмешки. — Время дорого, северянка. Она уже открыла рот, чтобы ответить — не важно что, лишь бы заполнить эту тишину, — когда дверь покоев открылась без стука. Вошёл сир Уолтер Баттервелл. Лицо его было бледным, осунувшимся, словно он не спал уже несколько ночей подряд. Плащ на плечах висел неровно, пальцы нервно сжимали край пергамента, который он держал в руке. Он поклонился коротко, но взгляд его метнулся сначала к Джейн, потом быстро вернулся к принцу. — Ваше Высочество… — голос его был тихим, почти шёпотом, будто он боялся, что стены услышат раньше времени. — К вам прибыл гость. Он настаивает на немедленной аудиенции. Говорит, что вести не терпят отлагательств. Эймонд откинулся на подушки. Единственный глаз сузился. — Кто? Баттервелл сглотнул. Кадык на его горле дёрнулся. — Ларис Стронг. Джейн не знала этого имени. Она никогда не слышала о человеке по имени Ларис Стронг. Но она увидела, как Эймонд на мгновение замер. Как пальцы его сжались на краю стола. Как в единственном глазу вспыхнул хищный интерес. Потом принц медленно улыбнулся. Усмешка была короткой, безрадостной, но в ней было всё: и понимание, и расчёт, и та самая тёмная радость, с которой дракон смотрит на добычу, что сама пришла к нему в логово. — Паук вернулся в свою паутину, — произнёс он тихо, почти ласково. — Приведи его в Большой зал. Баттервелл поклонился ещё ниже и вышел, не задавая вопросов. Дверь закрылась за ним с тяжёлым стуком. Эймонд повернул голову к Джейн. Его взгляд был тяжёлым, но в нём уже не было прежней насмешки — только холодная решимость. — Вставай, — сказал он. — Ты пойдёшь со мной. Джейн поднялась. Ноги были тяжёлыми, словно налились свинцом. Она подошла к постели и подставила плечо. Эймонд опёрся на неё всей тяжестью. Рана в боку сразу отозвалась — он поморщился, но не издал ни звука. Прежде чем они двинулись к двери, Эймонд кивнул на таз с горячей водой и чистую рубаху, лежавшие на табурете. — Умой меня сначала, — сказал он тихо, но тоном, не терпящим возражений. Джейн потянулась было к двери, чтобы позвать служанок. — Я сейчас позову… — Не надо, — перебил он, перехватывая её запястье. — Привыкай, северянка. Скоро ты будешь моей женой. Начинай прямо сейчас. Она зло сузила глаза. — Я пока тебе не жена! Эймонд коротко усмехнулся. — Мы можем спорить хоть весь день и всю ночь, северянка. Но ты всё равно сделаешь, как я сказал. Или хочешь, чтобы я сам попытался встать и рухнул здесь, на пол? Решай быстрее. Джейн стиснула зубы так, что челюсть заныла. Несколько секунд они смотрели друг на друга в тяжёлом молчании. Наконец она сдалась. — Чёрт с тобой… — буркнула она сквозь зубы. Помогла стянуть старую рубаху, и Эймонд тихо зашипел, когда она случайно задела шов. Скрипнув зубами, она взяла влажную тряпицу, осторожно обтёрла ему лицо, шею и грудь, старательно обходя свежую повязку на боку. После этого она взяла чистую рубаху, расправила её и осторожно, почти нехотя, помогла ему продеть руки в рукава и натянуть ткань через голову. Каждое её движение было резким от унижения, но она сделала всё аккуратно. Когда он был уже полностью одет, Эймонд слегка откинулся назад, переводя дыхание, и посмотрел на неё сверху вниз. Уголок его губ дрогнул в усталой, но довольной усмешке. — Вот и молодец, — тихо сказал он, в голосе сквозило усталое, но довольное удовлетворение. — Спасибо за послушание… жена. Джейн резко вскинула голову. Её глаза вспыхнули холодным, яростным огнём. — Я тебе не жена, — процедила она сквозь стиснутые зубы. Голос дрожал от злости и унижения. — И никогда не буду, если ты будешь продолжать так меня называть. Не смей! Эймонд тихо усмехнулся, хотя усмешка вышла болезненной и кривой. Он слегка наклонился ближе, всё ещё опираясь на её плечо, и произнёс низко, почти интимно: — О, будешь. Рано или поздно. А пока… тебе стоит привыкать к этому слову. Оно звучит не так уж плохо, правда? — Оно звучит как насмешка! — огрызнулась Джейн, почти выплюнув слова. — Ты заставляешь меня мыть тебя и одевать, как служанку, а потом ещё и издеваешься? Он посмотрел на неё сверху вниз единственным глазом. В нём смешались боль, насмешка и странная, холодная твёрдость. — Ты уже помогаешь мне одеваться и поддерживаешь меня, когда я едва стою на ногах. Для начала неплохо. А дальше… дальше будет проще. Ты быстро научишься. Джейн почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она хотела оттолкнуть его, но вместо этого только крепче стиснула челюсти. — Если ты думаешь, что я когда-нибудь смирюсь с этим… то ты ещё больший дурак, чем я думала. Эймонд издал короткий, хриплый смешок, который тут же перешёл в тихий стон, рана в боку отозвалась. — Возможно. Но этот дурак сейчас держит твою жизнь и жизнь твоего брата в своих руках. Так что продолжай злиться, северянка. Джейн не ответила. Она только резко отвернулась, чтобы он не увидел, как сильно горят её глаза, и сильнее подставила ему плечо. Мышцы под её ладонью были горячими и напряжёнными, тело дрожало от слабости, которую он старался скрыть даже от самого себя. Каждый шаг давался ему с трудом. Она чувствовала, как его дыхание обжигает висок, как пальцы впиваются в её плечо сильнее, чем нужно. Только после этого они вышли из покоев. Стражник, стоявший у двери, мгновенно шагнул ближе и встал с другой стороны от Эймонда, подставив ему широкое плечо. Принц бросил на него короткий, раздражённый взгляд. Стражник принял часть веса принца на себя. Коридоры Харренхолла встретили их привычным холодом и полумраком. Факелы на стенах потрескивали, отбрасывая длинные дрожащие тени. Джейн шла медленно, поддерживая Эймонда. Его вес давил на неё. Они спустились по широкой потрескавшейся лестнице. Каждая ступенька отзывалась в боку Эймонда острой болью — она чувствовала это по тому, как напрягались его мышцы, как он задерживал дыхание. Стражник крепче перехватил принца под локоть, помогая ему перенести вес. Эймонд стиснул зубы, но не остановился. Не позволил себе показать слабость даже перед ней. Даже перед своим собственным стражником. Коридор сузился. Стены здесь были ещё чернее, ещё более изуродованные огнём Балериона. Тени плясали по ним, словно живые. Вдалеке уже слышались голоса — приглушённые, сдержанные, те, что звучат, когда в зале собираются люди, которые знают цену каждого слова. Джейн не знала, кто такой Ларис Стронг. Но уже понимала: человек, которого называют Пауком, не приходит просто так после того, как его родных только что казнили в этом же замке. И то, что Эймонд велел ей идти с ним, не было случайностью. Он хотел, чтобы она видела. Чтобы она поняла, в какую паутину она только что согласилась войти. Они подошли к высоким двустворчатым дверям Большого зала. Стражники у входа вытянулись по стойке смирно. Двери открылись медленно, в зале уже ждал гость.

⟡ · ⊹ · ⟡

А Ларис сидел, сложив руки на трости, и улыбался, тихо, спокойно, как человек, который точно знает, что теперь его здесь примут. За длинным столом совета неподвижно стояли Кристон Коль и сир Уолтер Баттервелл, бледный, взволнованный. Оба уже замолчали, но их присутствие ощущалось тяжёлым, почти давящим. В голове принца, словно из глубины тёмной воды, всплывали воспоминания — те самые, что он давно запер в самом дальнем углу сознания. Королевская Гавань, ещё до всего этого безумия. Залы Красного Замка, пропитанные запахом воска и интриг. Тогда Эймонд был просто вторым сыном, Одноглазым, тем, кого все считали тенью брата. А Ларис уже был Пауком, тихим, незаметным, но всегда там, где плелись самые ядовитые нити. Он впервые заговорил с Эймондом в одной из боковых галерей, где факелы горели тускло, а тени были длиннее, чем люди. И оставил имя. Потом ещё одно. И ещё. Никогда не просил платы открыто. Просто оставлял информацию, словно ронял монету в ладонь, и ждал, когда её используют. Эймонд тогда впервые почувствовал, как приятно держать в руках нити, которые другие даже не видят. Ларис никогда не лгал ему напрямую. Он просто показывал правду такой, какой она была на самом деле — грязной, кровавой, выгодной. Их связывало не доверие. Их связывала общая нужда в тенях. Эймонд давал ему защиту от чужих глаз, а Ларис знание, которое позволяло держать нож у горла врага ещё до того, как тот успевал обнажить меч. Теперь, глядя на него здесь, в зале, где ещё не высохла кровь его собственного брата, Эймонд понимал: Паук не изменился. Он просто вернулся туда, где всегда чувствовал себя дома. — Ты всегда появляешься, когда пахнет кровью, — произнёс Эймонд наконец. Голос его был низким, чуть хриплым от боли в боку, но в нём не было ни удивления, ни гнева. Только холодный, усталый расчёт. — Говори. Что связывает нас теперь, Ларис? Кровь твоего брата, которую я пролил на этом самом камне? Ларис чуть склонил голову, словно признавая право принца задавать вопросы первым. — Кровь, ваше высочество, всегда связывает крепче, чем клятвы. Саймон был кастеляном. Он держал Харренхолл для Деймона. Я никогда не держал этот замок. Я не оплакиваю мёртвых. Я пришёл предложить помощь тем, кто ещё жив. И тем, кто ещё может победить. Эймонд сел напротив и откинулся на спинку кресла. Он смотрел на Лариса так, словно пытался увидеть, где кончается правда и начинается игра. — Помощь? — прорычал Эймонд. — Ты, хромой сукин сын, смеешь приходить сюда ко мне и говорить о помощи? Ты годами ползал у ног моей матери, лизал ей зад и плёл свои паучьи сети, а теперь, когда она предала меня и сидит в цепях, как последняя шлюха, ты являешься сюда с этой своей гнилой улыбочкой?! Эймонд резко подался вперёд, морщась от боли, и его единственный глаз полыхнул холодной яростью. — Дай мне хоть одну причину, почему я прямо сейчас не должен приказать страже перерезать тебе глотку и повесить твой хромой труп на стене рядом с остальными Стронгами. Ты такой же предатель, как и она. Ларис не шелохнулся. Даже под этим потоком ярости он остался совершенно спокойным — лишь слегка наклонил голову, будто слушал интересную, но давно знакомую историю. — Причина очень проста, ваше высочество, — ответил он тихо и ровно, без малейшей дрожи в голосе. — Потому что я всё ещё могу быть вам полезен. Гораздо полезнее мёртвого. Он сделал крошечную паузу, глядя прямо в единственный глаз Эймонда. — Я знаю, кто в Малом Совете Рейниры уже готов воткнуть ей нож в спину. Знаю, какие лорды в Речных землях начинают сомневаться и сколько именно золота нужно, чтобы они начали колебаться. Знаю, в какой башне держат вашу мать и сестру… и кто из стражи готов открыть дверь за правильную цену. Я вижу то, чего не видят ваши разведчики и шпионы. Ларис едва заметно улыбнулся уголком рта — холодно, без тепла. — Убейте меня сейчас — и вы останетесь слепым в городе, который уже не ваш. А я… я могу стать вашими глазами и ушами там, где никто другой не сможет. Решать вам, принц. Он сделал паузу — лёгкую, выверенную, словно знал, что сейчас каждое ухо в зале ловит каждое его слово. В тишине было слышно, как капает вода где-то высоко под сводами. — Однако… у меня есть ещё одна новость, ваше высочество. И она, пожалуй, самая важная из всех. — Не тяни, Ларис, — произнёс Эймонд низко, с опасной мягкостью. — Я уже достаточно наслушался красивых слов. Ларис слегка склонил голову и продолжил: — Я не видел мёртвого тела Эйгона и его детей. Только слухи… Кристон Коль резко шагнул вперёд, не выдержав. — Слухи? — голос его прозвучал жёстко и недоверчиво. — Ты являешься сюда после того, как мы казнили всех твоих родичей-Стронгов на этой самой стене, и теперь кормишь нас сказками о том, что король жив? Где доказательства, Ларис? Или ты снова плетёшь свои интриги, чтобы выгадать себе место при новом хозяине? Ларис даже не повернул головы к Кристону. Он продолжал смотреть только на Эймонда, и улыбка его осталась всё такой же мягкой. Эймонд замер. — Ты хочешь сказать… мой брат может быть жив? — Я хочу сказать, что я не видел тела, — ответил он спокойно. — А я вижу многое, ваше высочество. Очень многое. Я видел, как Рейнира приказывала сжигать тела тех, кто ей мешал, чтобы никто не мог опознать лица. Но я не видел самого Эйгона. Ни его. Ни Мейлора. Ни Джейхейры. Только слухи. Только удобную легенду для тех, кто хочет верить в конец Зелёных. Эймонд молчал. Внутри него вдруг вспыхнуло что-то, чего он давно не позволял себе чувствовать. Опасная, ядовитая надежда. Она видела, как его единственный глаз потемнел, как он смотрел на Лариса так, будто тот держал в руках не слова, а саму жизнь его брата. — Если это правда… — начал Эймонд, но голос сорвался. Он сглотнул, стиснул челюсти и продолжил уже твёрже: — Если Эйгон жив, то вся эта война ещё не окончена. Рейнира сидит на троне, который не принадлежит ей. А мой брат… мой брат может вернуться. Ларис наклонил голову, словно соглашаясь. — Именно поэтому я здесь, ваше высочество. Не для того, чтобы оплакивать Саймона. Не для того, чтобы просить пощады за кровь, которая уже пролилась. Я здесь, потому что знаю: вы всё ещё можете выиграть. Он помолчал мгновение, потом добавил тише, почти доверительно: — Я могу помочь вам вернуть брата. Если он действительно жив. Я могу помочь вам вернуть всё, что вы потеряли. Но мне нужна ваша защита. И ваша… доверенность. Эймонд смотрел на него долго. Потом медленно кивнул. — Ты получишь и то, и другое, — сказал он. — Но если ты лжёшь мне, Ларис… если ты плетёшь паутину против меня… я сожгу тебя на этой самой плите. Медленно. Чтобы ты успел почувствовать каждый язык пламени. Ларис улыбнулся — спокойно, почти ласково. — Я никогда не лгу вам, ваше высочество. Я просто показываю правду такой, какая она есть. Он встал, опёрся на трость и слегка поклонился. Эймонд откинулся на спинку кресла, глядя на Лариса единственным глазом так, словно уже примерял верёвку на его шею. — Но если ты меня предашь... я повешу всё таки тебя на той же стене, где висели остальные Стронги. И ты будешь болтаться там дольше всех. Ларис медленно поклонился — глубоко и почтительно, как и подобает верному слуге. Когда он выпрямился, на его лице не было ни страха, ни обиды. — Как прикажете, ваше высочество, — произнёс он тихо и спокойно. — Я всегда предпочитал жить… Он сделал маленькую паузу, словно наслаждаясь собственными словами, и добавил ещё тише: — Время действительно не ждёт. Ни нас… ни тех, кто мёртв. Или тех, кто очень убедительно притворяется. Он посмотрел на Джейн долго, пристально, словно оценивал, сколько она может выдержать. В его взгляде не было ни похоти, ни презрения. Только холодный, расчётливый интерес. Словно он уже видел в ней новую фигуру на доске, которую можно использовать. Ларис слегка кивнул и уже начал разворачиваться к высоким дверям, когда резкий, жёсткий голос Эймонда остановил его на полушаге: — Куда это ты собрался? Ларис замер. — Я не говорил, что ты можешь уйти, — произнёс Эймонд низко, с ледяной властностью. — Останься. Разговор ещё не окончен. Ларис медленно повернулся обратно. Без единого слова он шагнул ближе и остановился в нескольких шагах от стола. Его силуэт теперь отбрасывал длинную тень на каменный пол. В зале повисла тишина. Эймонд сидел неподвижно, глядя на закрытые двери. Мысли работали чётко, холодно, как всегда, когда он принимал решение, от которого зависело всё. Он повернул голову к Джейн. Она стояла рядом, всё ещё бледная, с плотно сжатыми губами. — Стражник, — произнёс Эймонд громко, чтобы услышали в коридоре. — Созови всех, кто ещё остался в этом замке. Лордов, капитанов, советников — всех, кто может держать меч или отдавать приказы. Пусть идут в Большой зал. Немедленно. Стражник в зелёном плаще ударил кулаком в грудь и исчез. Эймонд медленно поднялся, опираясь на край стола. Минуты тянулись долго. Кристон Коль уже стоял неподалёку, скрестив руки на груди, лицо его было мрачным и настороженным. Рядом с ним сир Уолтер Баттервелл нервно переминался с ноги на ногу у стола. Спустя время в зал вошли двое капитанов гарнизона. Люди собирались группами у стен, перешёптывались. Кто-то бросал взгляды на Джейн любопытные, настороженные, враждебные. Она стояла чуть позади Эймонда, чувствуя, как каждый взгляд ложится на неё тяжёлым, липким грузом. Новое платье казалось слишком тонким, слишком чужим. Она была здесь чужой. И все это знали. Когда зал наконец наполнился, Эймонд сделал шаг вперёд. Он не стал садиться. Просто стоял — высокий, бледный, но с прямой спиной, словно ничто не могло его сломить. Он протянул руку и взял ладонь Джейн. Она вздрогнула, но не вырвалась. Пальцы Эймонда были горячими и сильными. Он повёл её через зал. Каждый шаг отдавался эхом под высокими сводами. Люди расступались. Кто-то шепнул что-то, кто-то ахнул. Джейн чувствовала, как кровь приливает к щекам. Эймонд остановился в самом центре зала, под узкими бойницами, сквозь которые падали золотистые полосы дневного света. Он не отпустил её руку и сжал сильнее. В зале стало тихо. Даже Кристон Коль замер, глядя на них широко раскрытыми глазами. Эймонд обвёл взглядом собравшихся. Его голос прозвучал ясно, твёрдо, без малейшей дрожи: — Завтра я возьму в жёны леди Джейн Сноу из дома Старков. По залу прокатился гул. Кто-то выругался шёпотом. Кристон Коль шагнул вперёд, лицо его потемнело. Эймонд поднял руку, и зал мгновенно затих. — Свадьба состоится в два обряда. Сначала перед Старыми богами, под Чардревом в Богороще. Потом перед Семью, в септе, которую мы восстановим к утру. Все, кто находится в этом зале, должны быть готовы. Кастелян, — он посмотрел на Уолтера Баттервелла, — подготовь всё необходимое. Чистые одежды, цветы, факелы, септон и сердце-дерево. Чтобы к рассвету всё было готово. Уолтер Баттервелл открыл рот, но не нашёл слов. Только кивнул. Эймонд повернул голову к Кристону Колю. — Кристон. Ты будешь свидетелем. И ты лично проследишь, чтобы никто не посмел нарушить церемонию. Кристон смотрел на него так, будто Эймонд только что ударил его мечом. — Ваше высочество... — начал он хрипло. — Завтра, — повторил Эймонд, обращаясь уже ко всем. — И пусть каждый, кто сейчас стоит в этом зале, запомнит: тот, кто посмеет выступить против этого союза, выступит против меня. А я не прощаю предательства. В зале повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Никто не решился возразить вслух. Только Кристон Коль стоял, сжимая кулаки, и смотрел на Эймонда так, будто видел перед собой не принца, а человека, который только что подписал им всем смертный приговор. Эймонд повернулся к Джейн. Его единственный глаз встретился с её взглядом. Она просто смотрела на него в ответ, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Завтра. Всё решится завтра. Эймонд отпустил её руку, но не отошёл. Он стоял рядом — высокий, раненый, но всё ещё опасный, как никогда. — Все свободны, — бросил он остальным. — Готовьтесь. Люди начали расходиться. Шаги, приглушённый шёпот, лязг доспехов и шелест плащей заполнили огромный оплавленный зал. Кто-то бросал на Джейн последние тяжёлые взгляды, кто-то спешил отвернуться, словно боялся, что взгляд на северянку может навлечь проклятие. Двери открывались и закрывались с тяжёлыми стуками, и постепенно гул голосов становился всё тише. Однако не все ушли. Кристон Коль стоял неподвижно у края длинного стола, скрестив руки на груди. Его лицо было тёмным от гнева и боли. Рядом с ним, чуть в стороне, замер сир Уолтер Баттервелл — кастелян, бледный и взволнованный, как всегда. Чуть дальше, у одной из обугленных колонн, тихо стоял Ларис Стронг. Эймонд повернулся к кастеляну. — Баттервелл, — произнёс он резко, не повышая голоса, но так, что каждое слово прозвучало как приказ. — Принеси чистый пергамент, свежие чернила и перо. Кастелян поспешно кивнул и быстро вышел в боковую дверь, ведущую в примыкающую комнату писцов. Через несколько мгновений он вернулся с новым, нетронутым листом пергамента, полной чернильницей и острым пером. Он аккуратно разложил всё на свободном краю длинного стола. Чернильница тихо звякнула о дерево. Эймонд посмотрел на Джейн. — Пиши письмо брату, — сказал он спокойно, но тон не терпел возражений. — Скажи ему, что ты жива. Скажи, что завтра станешь моей женой. И что если он хочет увидеть тебя живой, пусть остановит своё войско. Напиши то, о чём мы договорились. Джейн на мгновение замерла. Пальцы её слегка дрожали, когда она взяла перо. Чернила были чёрными и густыми. Джейн писала медленно, тщательно подбирая каждое слово. Короткое письмо. Но в нём было всё, что нужно было сказать. Она свернула пергамент и протянула его кастеляну. В этот момент вперёд шагнул Ларис. Его голос прозвучал мягко, почти ласково: — Позвольте мне доставить это письмо, ваше высочество. Я могу отправить его самым надёжным путём, через своих людей. Никто не перехватит… — Нет, — резко оборвал его Эймонд. Его единственный глаз холодно блеснул. — Ты, пока что займись своими делами. Баттервелл, отнеси сам и найди самого быстрого и верного гонца. Кастелян поклонился и поспешно вышел из зала, унося письмо. Эймонд повернулся к Джейн. Голос его стал тише, но всё ещё твёрдым: — Иди готовиться к свадьбе. Она молча развернулась и направилась к выходу. Стражник последовал за ней.

⟡ · ⊹ · ⟡

† Эймонд Таргариен † Когда дверь за ней закрылась, в Большом зале остались только трое. Эймонд посмотрел на Лариса. — Ты тоже свободен. Иди. Ларис поклонился и бесшумно вышел. Теперь в огромном, оплавленном зале остались только Эймонд и Кристон Коль. Он стоял неподвижно, глядя на принца. — Ты сошёл с ума, — наконец произнёс он низко, почти шёпотом. — Это не политика. Это самоубийство. Эймонд медленно повернулся к нему. — Я знаю, что делаю, Кристон, — ответил он холодно. — Север уже идёт. Если я не остановлю их этим браком, они раздавят нас. Это шанс. Кристон шагнул ближе. Его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Шанс? Это кровь. Кровь Старков. Ты смешиваешь драконью кровь с волчьей и думаешь, что это спасёт нас? Вы только что объявили войну всему Северу! И у нас нет дракона... Эймонд посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Пусть, война уже идёт, Кристон. Я просто пытаюсь выиграть её. Кристон шагнул ближе. Голос его звучал тяжело, надломленно, но в нём была решимость человека, который принял решение, несмотря на всё, что кипело внутри: — Я… поддержу тебя. Ради твоей матери. Ради... Эймонд повернулся. Его единственный глаз блеснул холодным, опасным огнём. Лицо стало жёстким, почти жестоким. — Не говори мне о матери, — произнёс он низко, с такой яростью, что голос сорвался на рык. — Никогда. Не смей произносить её имя, когда пытаешься оправдать то, что я делаю. Ты поддерживаешь меня не ради неё. Ты поддерживаешь меня, потому что у тебя нет другого выбора. И если ты ещё раз напомнишь мне о ней… я прикажу вырвать тебе язык. Кристон замер. На его лице мелькнула боль, но он не отвёл взгляда. Он только коротко, резко кивнул, словно проглотил ком в горле. — Как прикажете, ваше высочество. Он развернулся и вышел из зала тяжёлым, размеренным шагом. Дверь за ним закрылась. Эймонд остался один. Только далёкий ветер завывал за узкими бойницами да где-то высоко под сводами тихо капала вода. Он стоял посреди огромного, почерневшего от драконьего пламени пространства и медленно обвёл взглядом пустые скамьи, длинный стол, обугленные гобелены на стенах. Потом он подошёл к большой карте Вестероса, разложенной на столе. Перстень на его пальце тихо звякнул о дерево, когда он опёрся обеими руками о край стола. Глаза скользнули по линиям рек, по отметкам армий, по чёрным флажкам, обозначавшим силы Рейниры. Север уже был близко. Двадцать тысяч Зимних Волков под знамёнами Кригана Старка двигались к Трезубцу. А здесь, в этом проклятом замке, он, Эймонд Таргариен, Одноглазый, регент и последний настоящий дракон, только что объявил, что завтра женится на бастардке Севера. Он провёл пальцем по линии Шейного перешейка, потом выше — к Винтерфеллу. — Если ты предашь меня, северянка… — прошептал он едва слышно, обращаясь к пустому залу, — я сожгу всё, что ты любишь. И начну с твоего брата. Эймонд выпрямился. Боль в боку вернулась острой волной, но он только стиснул челюсти. Завтра всё изменится. Завтра он либо получит Север… либо потеряет последнее, что у него осталось. Он стоял один в огромном зале, глядя на карту, и в его единственном глазу горел холодный, безжалостный огонь.

⟡ · ⊹ · ⟡

Джейн шла по коридорам Харренхолла. День уже давно наступил, но солнце так и не прорвалось сквозь тяжёлые серые тучи. Свет едва сочился сквозь узкие бойницы — бледный, холодный, почти зимний, — и от этого длинные коридоры казались ещё мрачнее обычного. Стражник шёл за ней молча, держась на расстоянии трёх шагов, но она чувствовала его присутствие спиной — тяжёлое, неумолимое, как сама судьба, которую она только что приняла. Она не знала, кто такой Ларис Стронг. Но уже понимала: отныне в этой игре появился новый игрок. И он был опаснее всех, кого она встречала до сих пор. Дверь её покоев открылась. Джейн шагнула внутрь и замерла на пороге. Комната была ярко освещена. Жаровни горели ровно, факелы в железных кольцах потрескивали, отбрасывая тёплый, почти домашний свет на чёрные стены. Но этот свет не грелся. Он только подчёркивал, насколько чужим здесь всё стало. Служанки уже ждали. Пожилая, с морщинистым лицом и руками, загрубевшими от долгой работы, стояла у кровати. Две младшие — молчаливые, с опущенными глазами держали в руках тяжёлое платье. Оно было небесно-голубого цвета, но сильно выцветшее от времени, бледное, словно небо после долгого осеннего дождя, с сероватым оттенком от старой копоти и дыма. По корсажу и длинным рукавам шла серебристая вышивка в старом речном стиле: поникшие ивы с длинными ветвями. Платье явно происходило из запасов прежних хозяев Харренхолла: тяжёлая ткань, смесь шёлка и тонкой шерсти, но запах старой гари и чужой жизни въелся в неё так глубоко, что даже свежие травы, которыми его переложили, не могли его полностью перебить. Джейн стояла неподвижно. Она уже не сопротивлялась. Смирение пришло как туман, что стелется по земле после дождя. Она знала, что завтра станет женой принца. Знала, что наденет это платье. И в этом знании не было ни бунта, ни слёз. Только тяжёлая, свинцовая покорность судьбе, которую она сама выбрала, чтобы спасти тысячи жизней. — Госпожа, — тихо произнесла пожилая служанка, низко поклонившись. — Мы подготовили платье. Джейн кивнула. Она подошла ближе. Служанки помогли ей снять платье, в котором она была на совете. Ткань соскользнула с плеч, и холодный воздух покоев коснулся кожи. Она стояла в одной тонкой рубашке, чувствуя, как мурашки бегут по спине, как ожог на плече заныл под повязкой. Она позволила служанкам надеть на неё другое платье. Ткань была тяжёлой, плотной, будто сама хотела придавить её к земле. Корсаж обхватил грудь туго, юбка упала тяжёлыми складками до самого пола. Служанки зашнуровывали, поправляли, подкалывали. Одна из младших тихо шепнула: — Красиво сидит, госпожа. Как будто для вас шили. Завтра вы будете выглядеть настоящей принцессой. Она посмотрела на своё отражение в полированном серебряном зеркале, которое служанка поднесла. Выцветшее небесно-голубое платье делало её ещё бледнее, почти призрачной. Она выглядела не принцессой. Она выглядела пленницей, которую только что одели в старое, пропитанное гарью платье давно мёртвых хозяев Харренхолла. Она стояла неподвижно, позволяя служанкам делать своё дело. Позволяя им говорить. Позволяя себе быть вещью. Но внутри уже что-то начало трескаться. Платье было красивым. Но оно пахло чужой жизнью. Чужой смертью. Оно принадлежало кому-то, кто жил здесь до неё. Кому-то, кто, возможно, тоже стоял перед зеркалом и думал, что завтра всё изменится. А потом его кровь впиталась в камень зала. Гнев пришёл медленно, как вода, что просачивается сквозь трещины в плотине. Джейн просто стояла и смотрела на серебристую вышивку. Они казались ей почти живыми, скорбными, мокрыми, словно оплакивали её судьбу. Она не хотела этого платья. Она не хотела этой свадьбы. Она не хотела Эймонда. Она хотела Винтерфелл. А теперь она стояла здесь, в выцветшем небесно-голубом платье мёртвых хозяев Харренхолла, и завтра должна была поклясться человеку, который сжёг её лагерь и убил людей, которых она лечила. Гнев нарастал. Он поднимался из живота горячей, тяжёлой волной. Джейн почувствовала, как пальцы сами сжались в кулаки. Как дыхание стало чаще. Как в горле встал ком, который уже не был слезами, он был яростью. — Это платье… — произнесла она вдруг, и голос её дрогнул. — Оно пахнет смертью. Оно не моё. Служанки замерли. Пожилая подняла глаза, осторожно, но без страха. — Госпожа, это лучшее, что есть в запасах Харренхолла. Другого нет. Его Высочество приказал… — Его Высочество приказал, — повторила Джейн, и голос её стал громче. — А я… я не хочу. Слова вырвались сами. Она не планировала их. Но они уже были сказаны. И остановить их было невозможно. Гнев вспыхнул ярко, как факел, брошенный в сухую солому. Джейн резко повернулась. Рука её метнулась к столику, где стояла глиняная чаша с водой. Она схватила её и с размаху швырнула в стену. Чашка разлетелась с громким, звонким треском. Осколки брызнули по камню, вода растеклась тёмным пятном. Служанки отшатнулись. Одна из младших тихо ахнула. — Я не хочу этого платья! — крикнула Джейн. Голос её сорвался, но в нём уже не было слабости, только ярость. — Я не хочу этой свадьбы! Она схватила тяжёлый подсвечник и ударила им по краю стола. Металл глухо звякнул. Свеча упала, пламя на миг вспыхнуло ярче, прежде чем погаснуть. — Убирайтесь! Все! Сейчас же! Пожилая служанка попыталась что-то сказать, но Джейн шагнула вперёд. Глаза её горели. — Оставьте меня одну! — крикнула она так, что голос разнёсся по всей комнате. — Или я разобью здесь всё, что осталось! Служанки попятились. Они поклонились торопливо, почти испуганно, и вышли. Дверь закрылась за ними с тяжёлым стуком. Джейн осталась одна. Она стояла посреди комнаты тяжело дыша. Гнев всё ещё кипел в груди, но теперь он смешивался со слабостью. Ноги подкосились. Она медленно опустилась на край кровати, чувствуя, как тяжёлая ткань обхватывает тело, словно чужая кожа. Руки дрожали. В горле стоял ком. Слёзы наконец прорвались, горячие, злые, но она не вытирала их. Она сидела в этом старом, пропитанном гарью небесно-голубом платье. Завтра она станет женой Эймонда Таргариена. Завтра она поклянётся ему перед старыми богами и перед Семерыми. И ничего уже нельзя было изменить. И мысль о том, что завтра она ляжет в постель с человеком, которого ненавидит всем сердцем. Джейн резко встала. Руки дрожали. Она потянулась к шнуровке на боку, пальцы неловко, яростно дёрнули завязки. Шёлк и шерсть поддались не сразу, ткань была плотной, чужой, словно сопротивлялась. Наконец корсаж ослаб, и платье соскользнуло с плеч тяжёлым, мёртвым грузом. Джейн стояла в одной тонкой рубашке, чувствуя, как холодный воздух покоев обжигает кожу. Она подошла к деревянному чану с водой. Вода была холодной, служанки не успели подогреть новую. Джейн зачерпнула обеими руками и плеснула себе в лицо. Ледяные струйки потекли по щекам, по шее, по ключицам, смывая следы слёз. Она плескала снова и снова, пока кожа не загорелась от холода. Вода стекала по груди, по животу, по бёдрам, и вместе с ней уходила часть того жгучего гнева, который только что заставил её разбить чашу и кричать на служанок. Джейн вытерлась грубой льняной тряпицей и подошла к сундуку в углу. Там лежало её старое платье простое. Ткань была грубой, застиранной. Она быстро надела его, затянула шнуровку на груди, почувствовала, как знакомая тяжесть ложится на плечи. Серое платье не жгло кожу. Оно не пахло чужой кровью. Она села обратно на кровать, обхватив колени руками, и уставилась в пол. Завтра она станет его женой. И ничто уже не могло этого изменить. Дверь открылась резко, без стука. Вошли служанки, но теперь с ними был сир Уолтер Баттервелл. Кастелян выглядел встревоженным, лицо его было бледным, губы сжаты в тонкую линию. А следом за ним шагнул Эймонд. Он шёл тяжело, опираясь на плечо одного из стражников, но глаза его горели холодным, яростным огнём. Рана в боку явно давала о себе знать, он морщился при каждом шаге, но не позволял себе остановиться. Он был зол. Это было видно по тому, как сжаты его челюсти, по тому, как единственный глаз смотрел на неё, с тяжёлым и опасным раздражением. Служанки замерли у стены, опустив головы. Баттервелл кашлянул, но не решился заговорить первым. Эймонд остановился посреди комнаты. Его взгляд скользнул по разбитой чаше на полу, по осколкам, по воде, растёкшейся тёмным пятном, по платью, которое лежало скомканным у кровати. Потом он посмотрел на Джейн, с мокрыми от холодной воды волосами и лицом, на котором ещё не высохли следы слёз и гнева. — Что это было? — спросил он низко, хрипло, но в голосе уже звучала сталь. — Ты думаешь, что можешь разбивать мою посуду и выгонять моих людей, как будто это твой замок? Джейн подняла взгляд. Она не встала. Она сидела на краю кровати, обхватив колени руками, и смотрела на него прямо, без страха. — Я ненавижу каждое мгновение этого. И я не буду притворяться, что рада, — сказала она твёрдо. Эймонд сделал шаг ближе. Стражник остался у двери, но кастелян и служанки замерли, не решаясь вмешаться. — Ты уже согласилась, — произнёс он, и голос его стал ещё ниже, ещё опаснее. — И теперь ты будешь вести себя так, как подобает будущей жене принца. Завтра ты наденешь это платье. Если ты этого не сделаешь… если ты снова устроишь такое… я найду способ напомнить тебе, кто здесь хозяин. Он замолчал. Боль в боку заставила его поморщиться, но он не отвёл взгляда. — Ты будешь играть свою роль. Или я сделаю так, что Север заплатит за твою гордость. Джейн молчала. Она смотрела на него, и в глазах её не было слёз — только холодная, тяжёлая усталость и та ярость, которая уже не кричала, а тлела внутри, как угли. Эймонд повернулся к служанкам и кастеляну. — Оставьте нас, — бросил он коротко. Они вышли быстро, почти бегом. Дверь закрылась. Теперь в комнате остались только они двое. Эймонд смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, опираясь на трость, которую ему принёс стражник. Рана пульсировала, но он не садился. Волосы её ещё были влажными от холодной воды, и капли медленно стекали по шее, холодя кожу. Потом он медленно, с видимым усилием, подвинул низкий табурет ближе к кровати и опустился на него. Движение далось ему с болью: он поморщился, прижал ладонь к повязке, но не издал ни звука. Теперь они сидели почти напротив друг друга — так близко, что она могла слышать его дыхание. Тишина повисла между ними густая, почти осязаемая. Он смотрел на неё, не отводя взгляда. Наконец он заговорил. — Я тоже не хочу этого брака, как и ты. Джейн подняла глаза. Она ожидала всего — угроз, насмешек, приказов, — но не этого. Эймонд продолжал, не отводя взгляда: — Ты думаешь, мне приятно брать в жёны бастарда, которую я ещё неделю назад держал в цепях? Ты думаешь, мне хочется связывать свою кровь с кровью Старков? Я не хочу этого. Но я не могу иначе. Он помолчал, собираясь с силами. Рука его лежала на трости, пальцы сжимались и разжимались. — Мне нужны сильные сторонники, — сказал он ровнее. — Ты часть этого. Ты родилась в семье Старков. Я бы отпустил тебя, если бы мог. Отправил бы обратно на Север. Но я не могу. Джейн молчала. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сдвигается, не жалость, нет, но странное, тяжёлое понимание. Он говорил правду. Она видела это по его лицу, по тому, как он морщился от боли, по тому, как голос его иногда срывался. Он был связан так же крепко, как и она. Эймонд наклонился чуть ближе. Голос стал тише, почти доверительным. — Мы в одной лодке, северянка. Ты ненавидишь меня. Я это знаю. Я сжёг твой лагерь. Я заставил тебя смотреть, как казнят людей. Но посмотри на меня сейчас. Я ранен. Я потерял брата. Мать и сестру держат в заложниках. Я один против всего королевства. И мне тоже некуда отступать. Я не такой плохой вариант, каким ты меня видишь. Я могу… скрасить твоё одиночество. Я могу дать тебе место рядом с собой, которое никто другой не даст. Я могу защитить тебя от тех, кто захочет использовать тебя против меня. Я могу… быть рядом. Как человек, который тоже заперт в этой клетке. Он замолчал. В комнате стало ещё тише. Только жаровня потрескивала и ветер за бойницей выл. Она слушала его слова. Он говорил то, что она сама иногда думала в самые тёмные минуты. Что они оба жертвы. Что они оба в одной лодке. Что он мог бы быть… не таким чудовищем. Но это было ложью. Она резко встала. Серое платье шуршнуло по полу. Глаза её вспыхнули. — Уходи, — сказала она тихо, но в голосе уже звенела сталь. — Уходи сейчас же. Эймонд не двинулся. Он смотрел на неё, всё ещё сидя на табурете. — Джейн… — Я сказала — уходи! — голос её сорвался, стал громче. — Я поняла, что ты пытаешься сделать. Ты хочешь, чтобы я поверила, что мы вместе в этом. Что ты не чудовище. Что ты можешь быть… рядом. Но я не верю тебе. Ни одному твоему слову. Ты всегда берёшь то, что тебе нужно. И сейчас ты пытаешься взять меня не силой, а словами. Уходи... Она стояла перед ним, дрожа от ярости и усталости. Слёзы снова жгли глаза, но она не позволила им упасть. Эймонд медленно поднялся. Рана отозвалась болью, он поморщился, но не отвёл взгляда. Он смотрел на неё долго — тяжело, устало, почти с сожалением. — Хорошо, — сказал он наконец тихо. — Я уйду. Он повернулся и пошёл к двери. Каждый шаг давался ему с трудом, он опирался на трость, спина была прямой, но плечи чуть сутулились от боли. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Руки дрожали. Она медленно опустилась обратно на кровать, обхватила себя руками и наконец позволила слезам течь. Они были горячими, злыми, но тихими. Она плакала не от слабости. Она плакала от того, что поняла: он прав. И от того, что на одно короткое мгновение она почти поверила его словам. В комнате было тихо. Только жаровня потрескивала и ветер за бойницей выл, словно сам Харренхолл смеялся над ними обоими.

⟡ · ⊹ · ⟡

Джейн лежала на кровати, свернувшись в клубок под тонким одеялом. Она не спала глубоко, сон был тревожным, поверхностным. В голове всё ещё крутились обрывки дня. Она проваливалась в забытьё и снова всплывала, чувствуя, как холодный ветер за бойницей воет, словно жалуется на что-то древнее и неутолимое. Она не услышала, как дверь открылась. Джейн проснулась от шороха. Она резко села на кровати, сердце колотилось. В комнате было полутёмно, только жаровня и один факел на стене давали свет. Она не ожидала никого увидеть. Вошла служанка тихо, почти бесшумно, неся поднос с едой. Она быстро и осторожно поставила его на низкий столик у окна. Сразу за ней в комнату шагнул человек. Ларис Стронг. — Выйди, — сказал Ларис. Служанка поклонилась торопливо и исчезла за дверью. Он посмотрел на платье, которое всё ещё лежало скомканным на полу. Наклонился медленно, с трудом, опираясь на трость, поднял его и аккуратно повесил на спинку высокого стула. Он стоял у столика, опираясь на трость, и смотрел на неё спокойно, почти ласково. — Не бойся, госпожа, — сказал он тихо. — Я не причиню тебе вреда. Я принёс еду. Джейн не ответила сразу. Она смотрела на него худого, сгорбленного, с бледным лицом и глазами, которые видели слишком много. Она не знала этого человека. Но уже чувствовала, что он опасен. Ларис кивнул на столик. — Приглашаю тебя к столу. Поешь. Джейн неохотно встала. Ноги были тяжёлыми от усталости и напряжения всего дня. Она подошла к столику и села на табурет напротив него. Ларис опустился на другой табурет, медленно, с видимым усилием. Он не ел. Он только налил себе вина в глиняную чашу и медленно отпил, глядя на неё поверх края. — Я теперь советник принца Эймонда, — сказал он спокойно, почти буднично. — Я в курсе всех твоих дел в Харренхолле. Я знаю, как ты спасла его из озера. Как лечила его рану, когда все мейстеры уже махнули рукой. Как стояла рядом с ним, когда он едва мог ходить. Ты сильная женщина, Джейн Сноу. Очень сильная. Немногие на твоём месте выдержали бы то, что выдержала ты. Джейн замерла с ложкой в руке. Бульон был горячим, но она не чувствовала вкуса. Давно, очень давно никто не говорил ей такого. Никто не называл её сильной. — Ты… откуда ты это знаешь? — спросила она тихо. Ларис улыбнулся — мягко, почти грустно. — Я знаю многое, — мягко произнёс Ларис, слегка наклоняясь вперёд. — Ты спасла принца. Ты лечила его, когда он был на грани смерти. Ты достойна большего. Он сделал короткую паузу, и уголок его губ едва заметно дрогнул в улыбке. — Я знал твою мать. Она была так же красива, как ты сейчас. Те же тёмные глаза, та же упрямая линия подбородка. Джейн опустила ложку. Глаза её потемнели. — Моя мать? — спросила она резко, голос дрогнул. — Она мертва. Уже много лет. Откуда ты её знал? Ларис поставил чашу с вином. Он смотрел на неё долго, пристально, словно решал, сколько правды она готова услышать. — Твою мать звали Элира, — сказал он тихо. — Элира из Асшая. Я встретил её в Волантисе, когда искал людей с… необычными талантами. Она умела лечить не только травами, но и кровью и тенями. Я помог ей попасть в Вестерос. Организовал доставку в Белую Гавань, а оттуда — в Винтерфелл, к мейстеру Уолтону. Официально она была просто помощницей мейстера. На самом деле она несла в себе знания, которые мало кто в Семи Королевствах мог понять. Он отпил ещё вина и продолжил, не отводя взгляда от Джейн: — Она была очень красивой. Тёмные волосы, серые глаза, в которых жила вся тьма Асшая и вся мягкость женщины, которая умела любить. Рикон Старк встретил её в башне мейстера. Он был молод и горяч. Джейн слушала, не дыша. Руки её дрожали. — Она исчезла осенью того же года, — продолжал Ларис. — Джиллиан узнала правду. Начала угрожать. Элира поняла, что если останется тебя убьют. Джейн почувствовала, как слёзы жгут глаза. Она сжала кулаки. — Почему я должна тебе верить? — спросила она хрипло. — Ты говоришь, что она жива. Но все говорят, что она умерла от лихорадки. Где доказательства? Ларис кивнул, словно ожидал именно этого вопроса. — Три года назад один из моих людей в Белой Гавани видел женщину, которая очень походила на неё. Она спрашивала о бастарде по имени Джейн Сноу. О дочери Рикона. И исчезла снова, прежде чем он успел подойти ближе. Я могу дать тебе имя человека, который видел её живой. Сир Роннел Коннингтон. Он сейчас в Королевской Гавани, в плену у Рейниры, но у меня есть способ связаться с ним. Если ты согласишься помочь мне… я отправлю ему ворона. И ты получишь письмо от него. Немного помолчав, он продолжил: — Я не прошу тебя верить мне на слово. Я прошу дать мне шанс доказать. Взамен твоя помощь. Не предательство. Просто… глаза и уши рядом с принцем. Рассказывай мне, что он говорит наедине. Я не причиню вреда тебе. И не причиню вреда ему… если он не предаст нас обоих. Он замолчал. В комнате снова стало тихо. Только жаровня потрескивала и ветер за бойницей выл. Джейн смотрела на него долго. Внутри всё кипело надежда, страх, ярость. Она хотела верить. Хотела, чтобы мать была жива. Хотела, чтобы хоть кто-то сказал ей правду. Но она уже научилась, что в этом замке правда всегда имеет цену. — Я подумаю, — сказала она наконец тихо, но твёрдо. — Но если ты лжёшь мне... Ларис улыбнулся мягко, почти ласково. Он немного помолчал, глядя на неё с тем самым спокойным, пронизывающим взглядом, от которого становилось не по себе. — Я в курсе всего, госпожа, — произнёс он тихо. — В том числе и о том, что ты потеряла. Он медленно запустил руку за пазуху тёмного дублета и достал небольшой свёрток из чёрной ткани. Развернул его неторопливо, почти ритуально. На ладони Лариса лежал обсидиановый кинжал. Он аккуратно положил кинжал на стол перед ней. — Он когда-то принадлежал твоей матери, — сказал он мягко. Джейн смотрела на кинжал, не решаясь прикоснуться. В горле встал ком. Ларис поднялся медленно, опираясь на трость, и кивнул на поднос. — Поешь. Тебе понадобятся силы. Он повернулся и пошёл к двери. Дверь закрылась за ним. Она сидела за столом, глядя на остывший бульон, и чувствовала, как слёзы снова жгут глаза. Но теперь в них была не только боль. В них была искра — маленькая, опасная, но настоящая. Она закрыла глаза, но в темноте под веками не всплыло никакого лица. Мать она никогда не видела. Ни разу. Только слышала обрывки чужих разговоров. Иногда кто-то из старых служанок проговаривался, что Джейн похожа на неё. И всё. Она пыталась представить — снова и снова, — как могла бы выглядеть та женщина, что родила её и умерла в тот же день. Но образ получался размытым. Стоило сосредоточиться, и он таял. Не было ни голоса, который она могла бы вспомнить, ни запаха волос, ни тёплых рук. Ничего. Только пустота и странная, ноющая тоска по тому, чего никогда не существовало в её жизни. Осталось лишь ощущение лёгкое, почти невесомое, как дыхание, которого она никогда не чувствовала на своей щеке. Мама...— подумала Джейн. — Если ты ещё жива… если Ларис не солгал… то что бы ты сказала мне сейчас? Что бы сделала на моём месте?

༺ ⚔ ༻