ГЛАВА 17 ⚜︎ ВОЛК В ДРАКОНЬЕМ ПЛАЩЕ

༺ 𖤍 ༻

❦ Джейн Сноу ❦ Дверь покоев распахнулась с тяжёлым стуком, без всякого предупреждения. Джейн рывком села на постели. За узкой бойницей уже пробивался рассвет бледный, серый свет едва освещал комнату. Тучи висели так низко, что казалось, их можно было коснуться рукой. В покоях было ещё сумрачно, и жаровня едва тлела. Сон ещё цеплялся за неё, но реальность уже обрушилась на неё. Комната была полна людей. Пожилая служанка стояла у самого изголовья. Пламя трещало, отбрасывая дрожащие красные тени на чёрные, оплавленные стены. Две младшие служанки суетились у сундука, торопливо вытаскивая чистую льняную сорочку. У порога застыли двое стражников в зелёных плащах. Их лица оставались бесстрастными, но в глазах читалась привычная, холодная готовность. — Госпожа, — произнесла пожилая служанка, — время пришло. Джейн моргнула, пытаясь прогнать остатки тяжёлого сна. В голове ещё звучал тихий, вкрадчивый голос Лариса, а перед глазами стоял обсидиановый кинжал, который он вернул ей прошлой ночью. Кинжал её матери. И попросил подумать, не станет ли она его глазами и ушами рядом с Эймондом. Реальность обрушилась на неё сразу, холодная, тяжёлая и неизбежная. Она не успела ответить. Служанки уже подошли вплотную. Пожилая решительно откинула одеяло. — Вставайте скорее, госпожа, — произнесла пожилая служанка настойчиво и твёрдо. — Рассвет уже занялся, а времени у нас совсем мало. Старые боги ждут в богороще, и нам ещё нужно вас подготовить к обряду. Джейн заставила себя встать, ноги были холодными и тяжёлыми, словно она всю ночь стояла по колено в снегу Винтерфелла. Воздух в покоях был сырой, пропитанный запахом старого камня и дыма. — Плащ, госпожа, — пробормотала одна из младших, набрасывая на плечи Джейн грубый серый шерстяной плащ. Джейн не сопротивлялась. Она позволила себя вести. Ноги сами ступали по холодным плитам коридора. Факелы на стенах потрескивали, отбрасывая длинные дрожащие тени. Воздух снаружи, когда они вышли во внутренний двор, ударил в лицо влажным холодом. Ветер принёс запах мокрой земли, гнилого дерева и реки. Трезубец был где-то близко, она слышала его ровный, тяжёлый гул. Они шли молча. Только шорох подошв по камням и тяжёлое дыхание стражников. Джейн чувствовала, как серый плащ цепляется за ноги, как ветер пробирается под ткань и кусает кожу сквозь тонкую ночную рубашку. Богороща возникла перед ними внезапно. Чёрные деревья стояли стеной, их корни извивались по земле. В центре возвышалось Чардрево, огромное и древнее, с белой корой, покрытой тёмными пятнами. Красные листья висели тяжело, набухшие от влаги, и каждый порыв ветра стряхивал с них капли, похожие на кровь. Стражники остановились у края рощи. Они встали спиной, глядя в сторону замка. Пожилая служанка опустилась на колени первой, помогая Джейн сделать то же самое. Земля была мокрой и холодной. Джейн подняла глаза к лику Чардрева. На миг вспомнила, как она уже стояла здесь однажды. Тогда она тоже коснулась дерева, и Чардрево ответило ей видением, которое обрушилось на неё так тяжело, что она потеряла сознание прямо у его корней. А потом… потом Эймонд убил Алис именно здесь, на этой самой земле, под этим самым лицом, залитым кровью. Что, если бы я так и осталась лежать тогда у этих корней? — подумала она с внезапной, болезненной ясностью. — Что, если бы Чардрево забрало меня вместо Алис? Если бы я отдала своё тело ей? Может, тогда всё сложилось бы иначе. Может, Криган пришёл бы сюда уже победителем, не зная, что его сестра-бастард лежит под Чардревом, став частью зимы. Может, Эймонд был бы уже мёртв, убит в бою, сожжён драконом своего дяди. Она сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от горькой, тяжёлой тоски. Какая была бы жизнь без меня? Север не остановился бы ради сестры, которую едва знал. Война разгорелась бы куда быстрее и обернулась бы куда большей бойней, не заключи я эту жалкую сделку. Харренхолл, возможно, уже пал бы. А я… я лежала бы здесь спокойно, под этими корнями, частью дерева, частью вечного сна. Джейн закрыла глаза на мгновение, позволяя холодному ветру с реки коснуться её лица. Но я не осталась. Я выжила. Я поднялась с этих корней и осталась в этом мире не случайно. Для чего-то важного. Для тех, кто ещё идёт за мной. Даже если это значит стоять здесь, живой и тёплой, с тяжестью предательства брата на сердце, но с возможностью спасти тысячи других. Значит, так тому и быть. Она протянула руку, дрожащими пальцами оторвала прядь своих тёмных волос у виска. Боль была острой, но короткой. — Старые боги… — голос её прозвучал хрипло, почти шёпотом, но в тишине рощи он разнёсся далеко. — Я, Джейн Сноу, дочь Рикона Старка, бастард Винтерфелла, стою перед вами. Я отдаю вам то, что было моим. Прошлое. Свободу. Пусть кровь моя и память моя станут частью вас. Она положила прядь к подножию ствола. Листья Чардрева дрогнули, словно дерево вдохнуло. Служанки помогли ей подняться. Пожилая кивнула в сторону узкой тропы, что уходила от сердца рощи между чёрными стволами. — Теперь очищение, миледи. Как велит Север. Она плотнее запахнула серый плащ и шагнула следом. Стражники последовали за ними, держась на небольшом расстоянии позади служанок. Они прошли через богорощу, короткий, но тяжёлый путь. Корни под ногами извивались, словно пытались удержать её за подол. Ветви цеплялись за плащ, роняя на ткань холодные капли. За стеной деревьев открылся узкий проход в древней стене Харренхолла, низкий проём. Стража молча расступилась, пропуская женщин. Они спустились по каменной лестнице, вырубленной в склоне холма. Внизу начинался пологий берег озера Глаз-Бога. Вода была чёрная и неподвижная, словно зеркало, в которое смотрели сами боги. До неё было меньше сотни шагов, озеро подступало к самому замку, его берег был частью территории Харренхолла. Течение здесь было слабым, но глубина у кромки уже доставала до груди. Только когда подошвы Джейн коснулись мокрой гальки у самой воды, она остановилась. Пожилая служанка и две младшие встали чуть в стороне, держа сухую ткань. Джейн отдала серый плащ служанке. Затем она сняла ночную рубашку. Ткань упала к ногам. Холод ударил по голой коже. Она стояла полностью обнажённой. Служанки мгновенно отвернулись. Она вошла в воду. Ледяная волна обожгла тело. Она зашипела сквозь зубы, но не остановилась. Когда вода дошла до пояса, она погрузилась по грудь. Холод проник в тело. — Старые боги… — произнесла она громко, уже не шёпотом. Голос дрожал от холода и ярости, но разнёсся над тёмной гладью озера. — Смойте с меня всё старое. Людей, которых я не смогла спасти. Свободу, что потеряла. Смойте кровь, что я пролью сегодня. Смойте стыд. Смойте ненависть. Пусть я войду в этот брак чистой перед вами... Она окунулась с головой. Вода закрыла лицо, заполнила уши, обожгла глаза. На миг ей показалось, что она тонет, как тогда, в озере, когда тащила Эймонда. Но она вынырнула, хватая воздух ртом. Вода стекала по лицу, по волосам, по обнажённой груди. Служанки ждали на берегу. Когда она вышла, они набросили на неё грубую льняную сорочку. Ткань мгновенно прилипла к мокрому телу, обрисовывая каждую линию. Пожилая быстро вытерла ей волосы куском полотна, младшие растирали плечи и руки, пытаясь вернуть хоть немного тепла. — Вы дрожите, миледи, — тихо сказала пожилая. Она стояла, обхватив себя руками. — А как же иначе? — выдохнула она с горькой усмешкой. — Сегодня я предаю всё, во что верила. И даже вода не может смыть этого. Они двинулись обратно. Джейн шла, чувствуя, как мокрая сорочка холодит кожу, как ветер забирается под ткань. Когда они вошли обратно в коридоры Харренхолла, когда факелы снова осветили чёрные оплавленные стены, Джейн поняла: обратного пути уже нет. Джейн ступала босыми ногами по мокрой гальке, потом по каменным ступеням, потом по холодным плитам коридора Харренхолла. Каждый шаг отзывался дрожью в мышцах. Ожог на плече горел, будто кто-то приложил к нему раскалённое клеймо. Волосы тяжёлыми прядями падали на спину, оставляя за собой мокрые следы на камне. Стражники шли впереди. Их сапоги гулко стучали по коридорам, где факелы едва разгоняли темноту. Воздух внутри замка был густым от старого дыма и сырости. Пожилая служанка поддерживала Джейн под локоть. Никто не смотрел ей в лицо. Все знали, что сегодня день, когда бастард Севера станет женой принца Таргариена. Дверь покоев открылась. Внутри уже ждали другие слуги. Жаровни горели ярче обычного, отбрасывая красные отблески на чёрные стены. У дальней стены, в небольшой каменной нише, стоял широкий деревянный чан, от которого поднимался густой, тёплый пар, наполняя комнату запахом трав. Вода была горячей. Слуги добавили в неё травы. Запах был тяжёлым, почти удушающим, но в нём чувствовалась горечь. Джейн остановилась на пороге. Тело её дрожало так сильно, что зубы стучали. Холод озера всё ещё сидел в костях. — Нужно отогреться, госпожа, — произнесла пожилая тихо, но твёрдо. — Иначе вы не выдержите дня. Джейн позволила служанкам раздеть себя. Мокрая сорочка упала на пол тяжёлым, влажным комком. Пожилая служанка осторожно сняла старую повязку с ожога на её плече, стараясь не задеть воспалённую кожу. Джейн перешагнула через сорочку и медленно вошла в чан. Горячая вода обожгла тело резкой волной. Она зашипела сквозь зубы и осторожно опустилась глубже, стараясь не задевать больной ожог на плече. Пар густым облаком окутал лицо, заполнил лёгкие. Тело начало оттаивать медленно, мучительно. Дрожь пробежала по спине, затем по рукам и ногам. Жар воды постепенно проникал в мышцы, размывая ледяной ком, что всё ещё сидел внутри. Она закрыла глаза. В голове крутились обрывки вчерашнего дня: голос Лариса, обсидиановый кинжал, слова Эймонда, что он тоже не хочет этого брака. Всё это смешалось с кошмаром, который не отпускал её с ночи. Синие мёртвые глаза детей. Кровь на Чардреве. Её собственное тело, растянутое корнями. Служанка добавила ещё горсти трав, младшие поливали ей плечи горячей водой из кувшина. Пар густел. Запах лаванды смешивался с полынью, становился почти удушающим, как дым от костров. Джейн сидела неподвижно, чувствуя, как тепло обволакивает тело. Когда кожа покраснела и дрожь наконец утихла, она медленно поднялась из чана. Горячая вода стекала по телу. Служанки сразу подступили ближе. Пожилая и две младшие быстро вытерли её грубыми льняными полотенцами, снимая лишнюю влагу с кожи. Затем пожилая осторожно нанесла на ожог на плече свежую мазь, втирая её мягкими, но уверенными движениями. Джейн едва заметно поморщилась, когда лекарство коснулось кожи. После этого служанки аккуратно наложили чистую повязку, закрепив её широкими полосами льна. Только когда рана была надёжно перевязана, они надели на неё чистую льняную нижнюю сорочку. — Нижнее платье готово, миледи, — сказала одна из младших, подавая простое льняное платье без вышивки. Джейн надела его молча. Ткань легла на тело, скрывая наготу. Она села на край кровати. На низком столике у бойницы уже стоял завтрак. Слуги принесли его, пока она отмокала. Густая овсяная каша, сваренная на воде с мёдом и сушёными ягодами. Несколько ломтей вяленой оленины, жёсткой и тёмной. Кувшинчик разбавленного вина, золотистого, с пряным запахом. Она села за столик. Ложка дрожала в пальцах. Аппетита не было совсем. Желудок сжался в тугой узел, словно знал, что сегодня ей предстоит проглотить не еду, а собственную жизнь. Пожилая служанка осталась одна. Остальные вышли, закрыв дверь тихо. Старуха села напротив на низкий табурет, сложив руки на коленях. Лицо её было морщинистым, глаза усталыми, но в них светилась та покорность, которую Джейн уже ненавидела. — Поешьте, Госпожа, — сказала она мягко. — День будет длинным, силы вам понадобятся. Джейн взяла ложку и зачерпнула кашу. Каша была горячей, сладкой, но во рту она казалась безвкусной. Вяленое мясо даже не коснулась. — Я не голодна, — произнесла она тихо. Служанка вздохнула. Она налила вина в глиняную чашу и подвинула ближе. — Вы должны. Это не просто день. Это ваша свадьба. Вы станете женой принца, матерью будущих принцев, и, возможно, кто-то из них станет королём. Джейн подняла взгляд. — Это не свадьба, — сказала она ровно. — Это капкан. Служанка не отвела глаз. Она наклонилась ближе, голос стал ниже, почти шёпотом, как будто боялась, что стены услышат. — Я знаю, госпожа. Я видела, как вы смотрели на принца вчера. Но послушайте старую женщину. Брачная ночь, это не только долг. Это то, что может связать мужчину крепче, чем клятвы перед богами. Он ранен и сейчас ослаблен. Но он мужчина. И он будет хотеть вас. Не сопротивляйтесь слишком сильно. Это только сделает больнее. Позвольте ему взять то, что ему причитается. А потом… потом вы сможете направить его. Дети и наследники. Они привяжут его к вам сильнее, чем любой обряд. Джейн замерла. Ложка выпала из пальцев и звякнула о миску. Внутри всё сжалось. Она вспомнила, снова этот кошмар, синие мёртвые глаза детей, ледяные когти на крошечных пальцах. Кровь на своём теле. Дети, мои дети. От него, чудовища с драконьей кровью и волчьим сердцем. Она сглотнула. Желчь поднялась к горлу. — Ты говоришь мне, как лечь под человека, который убил столько людей? — голос её дрогнул. — Который заставил меня смотреть, как казнят невинных? Который держал меня в цепях и теперь надевает на меня корону, чтобы остановить моего брата? Служанка не отступила. Она положила руку на стол, пальцы были грубыми от работы. — Я говорю вам правду, миледи. Я видела много свадеб за свою жизнь. И много брачных ночей. Некоторые женщины входили в покои принцев с улыбкой. Другие с ненавистью. Но те, кто выжил, те, кто родили сыновей, те, кто стали леди, они научились использовать своё тело. Я видела, как вы лечили его рану. Как поддерживали его, когда он едва стоял на ногах. Продолжайте быть рядом с ним. А потом, постепенно, начнёте направлять его туда, куда вам нужно. Мужчины, даже принцы, становятся мягче, когда женщина знает, как держать их в руках. Джейн резко встала. Стул отъехал назад с громким скрипом. Дыхание было тяжёлым. Внутри всё кипело. Ненависть, стыд и страх. И где-то глубоко крошечная, ядовитая искра желания, которое она ненавидела больше всего. Я чувствовала его язык в том видении. Я чувствовала жар. И я возненавидела себя за это. — Я не шлюха, — прошептала она, но голос прозвучал громче, чем она хотела. — Я не буду притворяться, что хочу его. Я не буду рожать ему чудовищ. Служанка молчала долго. Потом встала, подошла ближе и тихо произнесла: — Вы уже согласились, миледи. Сегодня вы наденете его плащ дважды. Перед старыми богами и перед Семерыми. А ночью… ночью вы ляжете под него. И если боги милостивы, вы выживете. Джейн закрыла глаза. Слёзы наполнились, но она не позволила им упасть. Она стояла у бойницы, чувствуя, как горячая ванна всё ещё отдаёт теплом в теле, но внутри наступил холод. Тот самый, что пришёл из Богорощи и из озера. Тот самый, что останется с ней навсегда. Завтрак так и остался почти нетронутым. Каша остыла. Джейн не притронулась больше ни к чему. Она просто стояла и смотрела в узкую щель, где небо было тяжёлым и серым. Джейн сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Пусть, я выдержу. Ради всех, кто ещё жив. Служанка стояла рядом, сложив руки на животе, и смотрела на северянку с тем спокойным упорством, которое бывает только у людей, переживших слишком много свадеб и слишком много смертей за свою длинную жизнь. На низком столике всё ещё стояла нетронутая еда и кувшинчик разбавленного вина. — Госпожа, — произнесла она тихо, но настойчиво. — Вино согреет кровь и притупит мысли. Оно поможет забыться. Джейн не повернула головы. Она продолжала смотреть в щель, где небо висело свинцовым покрывалом над озером. — Я не хочу забываться, — ответила она хрипло. — Я хочу помнить каждую минуту, чтобы потом не было иллюзий. Служанка шагнула ближе. Она взяла кувшинчик, налила вино в глиняную чашу и протянула её Джейн. Запах пряностей и мёда ударил в нос, тяжёлый, сладковатый, почти удушающий. — Выпейте, миледи. Не ради принца, ради себя. Сегодня вы пойдёте к старым богам чистой снаружи. Пусть внутри будет хоть немного тишины. Иначе вы сломаетесь ещё до того, как он наденет на вас свой плащ. Я видела, как ломались другие. Не повторяйте их путь. Джейн медленно повернулась. Она взяла чашу. Пальцы дрожали. Вино было тёплым. Она сделала первый глоток, потом второй. Жидкость обожгла горло, разлилась по груди тяжёлым теплом. Третьего глотка она не сделала, просто поставила чашу на столик, но служанка снова поднесла её к губам. — Ещё немного, миледи. Ещё глоток. Пусть оно смоет часть того холода, что вы принесли из реки. Пусть оно притупит страх перед ночью, которая ждёт вас после всех обрядов. Джейн выпила. Вино ударило в голову мягкой волной. Мир не закружился, но края его стали чуть мягче. Внутри что-то расслабилось. — Вот и хорошо, — тихо сказала служанка. Спустя некоторое время, служанки вернулись в комнату. Они двигались быстро и молча, как тени. Пожилая взяла бледно-голубое платье, то самое, что лежало рядом на стуле. Джейн позволила снять нижнее платье. Ткань соскользнула с плеч, оставив её снова почти обнажённой. Служанки помогли надеть новое. Корсаж обхватил грудь туго, приподняв её и сделав дыхание более частым. Юбка упала тяжёлыми складками до самого пола, цепляясь за ноги. Платье было тяжёлым. Серебристая вышивка холодила кожу на запястьях и груди. — Оно сидит идеально, Госпожа, — прошептала младшая служанка, затягивая шнуровку на боку. — Вы очень красивы в нём. Джейн не ответила. Она чувствовала, как ткань прижимается к телу. Она закрыла глаза и подумала о том, как это платье когда-то носила другая женщина, возможно, тоже не по своей воле. Возможно, тоже стояла перед зеркалом и понимала, что её жизнь уже не принадлежит ей. Служанки усадили её на низкий табурет перед полированным серебряным зеркалом. Пожилая взяла гребень с широкими зубьями. Она начала распутывать мокрые пряди, медленно и осторожно. Каждый рывок отдавался лёгкой болью в голове, но Джейн терпела, стиснув зубы. Вино продолжало действовать. Она видела в зеркале своё лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, сжатыми в тонкую линию. — Причёска будет по северному обычаю, — сказала пожилая, разделяя волосы на пряди. Она заплела первую толстую косу от виска, потом вторую. Пальцы двигались уверенно, почти ласково. Третья коса легла ниже. Когда все косы были готовы, служанки собрали их в низкий пучок на затылке, закрепив простыми костяными шпильками. Несколько тонких прядей оставили свободно падать у висков и щёк, смягчая жёсткие черты лица. Затем служанка достала тонкую красную ленту, шёлковую, цвета драконьей крови. Она вплела её в косы, виток за витком. Знак Таргариенов. Знак того, что сегодня она перестанет быть просто Сноу. Она чувствовала, как красная лента тянет волосы, как она впивается в косы, словно клеймо. Наконец служанки накинули на её плечи серый плащ. Простой, шерстяной, с выцветшим гербом, когда-то, возможно, это был герб Стронгов или другой старой семьи. Он лёг на плечи. Серый цвет сливался с бледно-голубым платьем, делая её похожей на бледную тень. Джейн поднялась. Служанка поднесла зеркало ближе. Она посмотрела на своё отражение. Перед ней стояла чужая невеста. — Я выгляжу как пленница в чужом наряде, — произнесла она тихо, но в голосе звенела сталь. — Как мёртвая хозяйка этого замка, которую заставили встать из могилы, чтобы сыграть свадьбу. Служанка положила руку ей на плечо, осторожно, почти бережно. — Вы выглядите как леди, госпожа. Как та, кого сегодня примут боги. И как та, кого сегодня возьмёт принц. Вино помогло? Джейн посмотрела на отражение своих глаз в зеркале. Вино действительно притупило острые края страха, но не убрало его. Оно сделало его глубже. Теперь она чувствовала каждую нить платья, каждую прядь кос, каждую каплю красной ленты на волосах, словно это была кровь, которую она уже пролила. — Оно помогло забыть на миг, — ответила она. — Но не поможет забыть, когда он снимет с меня этот плащ сегодня ночью. Она провела пальцами по красной ленте в косах, словно пытаясь стереть чужой цвет. Взгляд её упал на столик у окна. Там, рядом с пустой чашей из-под вина, лежал обсидиановый кинжал. Джейн шагнула к столу, взяла его и на миг сжала в ладони. Холодное стекло обожгло кожу. Она быстро оглянулась по комнате, подошла к небольшому сундуку у стены и спрятала кинжал глубоко под сложенной одеждой, чтобы никто не нашёл. Только после этого она вернулась к двери. Дверь за её спиной тихо скрипнула, она резко обернулась. В комнату вошёл Ларис Стронг бесшумно, опираясь на трость. — Не бойся, госпожа, — сказал он тихо, закрывая за собой дверь. — Я просто пришёл узнать... что ты надумала. Ларис подошёл ближе, его хромота была почти неслышна на каменном полу. — Я думала о твоём предложении... Ларис слегка наклонил голову, ожидая. Его глаза были спокойными, но в них светилось то самое холодное любопытство, которое она уже научилась бояться. — И что же ты решила? — спросил он почти ласково. Джейн сглотнула. Она чувствовала, как вино всё ещё кружит голову, как красная лента тянет волосы, как бледно-голубое платье обхватывает тело, словно чужая кожа. — Я согласна, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Я расскажу тебе всё, что услышу наедине. Но только если ты сдержишь своё слово. Если ты действительно поможешь найти её. И расскажешь мне о ней. Ларис улыбнулся. — Я сдержу слово, госпожа. Я всегда держу слово тем, кто мне полезен. — Он сделал маленький шаг ближе. — А теперь… расскажи мне, что ты хочешь знать. Задавай свои вопросы. У нас мало времени, но я отвечу на всё, что смогу. Джейн посмотрела ему в глаза. Внутри всё кипело, страх, надежда, отвращение к самой себе. — Кто они такие… люди Асшая? — спросила она тихо, но настойчиво. — Моя мать была из Асшая. Ты говорил, что она умела лечить не только травами, но и кровью и тенями. Что это значит? Они… колдуны? Маги? Или что-то хуже? Ларис опустился на край низкого табурета, не отводя от неё взгляда. Его трость тихо стукнула о пол. — Люди из Асшая не просто люди, — начал он медленно, почти благоговейно. — Они те, кто живёт в тени. В городе, где солнце никогда не восходит по-настоящему. Они знают секреты крови, теней и огня. Некоторые из них могут шептать мёртвым. Другие, видеть то, что скрыто за завесой. Твоя мать, умела исцелять раны, которые мейстеры считали смертельными. Но она также могла… забирать жизнь, если нужно. Кровь для них, не просто жидкость. Это нить, которая связывает живое и мёртвое. Джейн почувствовала, как по спине пробежал холодок. — А она... она была опасна? — спросила она, и голос слегка сорвался. — Она могла заставить человека увидеть то, чего нет. Или не увидеть то, что есть. Именно поэтому Джиллиан Старк так боялась её. Твоя мать знала слишком много. Она видела слишком многое. И она любила твоего отца. Джейн сжала кулаки. — А почему она ушла? Почему оставила меня? Если она была такой... сильной, почему не забрала меня с собой? Ларис посмотрел на неё долго, словно решая, сколько правды она готова услышать прямо сейчас. — Потому что Джиллиан узнала, кто она такая. Узнала, что Элира, не просто помощница мейстера. Она поняла, что в тебе течёт кровь Асшая. И она угрожала убить тебя, если Элира не исчезнет. Твоя мать выбрала жизнь для тебя. Она ушла, чтобы ты могла вырасти в Винтерфелле. Чтобы ты была в безопасности... хотя бы на время. — А теперь... она жива? — спросила она почти шёпотом. — Ты правда можешь это доказать? Ларис кивнул. — Я могу. Если ты будешь держать своё слово и рассказывать мне всё, что происходит между тобой и принцем, я отправлю ворона сегодня же. И через несколько дней ты получишь письмо от человека, который видел её живой. — Хорошо, — сказала она наконец. Голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Я согласна. Я буду твоей союзницей. Я буду передавать тебе всё, что услышу. Но если ты обманешь меня... если окажется, что моей матери нет в живых... — Доверься мне, — Он поднялся, опираясь на трость. — А теперь иди. Тебя ждут боги. И принц. Он повернулся к двери. Дверь закрылась за ним так же тихо, как открылась. Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как сердце колотится. Я только что предала Эймонда, — подумала она. — Ещё до того, как стала его женой по-настоящему. И я даже не знаю, правильно ли я поступила. Она глубоко вдохнула, расправила плечи. Служанки уже ждали. Стражники стояли в коридоре, готовые сопровождать. Время пришло. Джейн сделала шаг. Она вышла из покоев, чувствуя, как вино кружит голову, а внутри растёт что-то тяжёлое, тёмное и неизбежное.

⟡ · ⊹ · ⟡

Джейн вышла из покоев следом за служанками. Вино всё ещё кружило голову мягкой, тяжёлой волной, притупляя края страха, но не убирая его. Стражники шли по бокам и позади. Их сапоги гулко стучали по плитам. Служанки держались ближе, почти касаясь её локтей, словно боялись, что она упадёт. Никто не произносил ни слова. В коридорах Харренхолла царила та тишина, которая бывает перед казнью или перед битвой. Факелы потрескивали, отбрасывая длинные тени на чёрные, оплавленные стены. Воздух был густым от дыма и сырости. Они спустились по широкой потрескавшейся лестнице, прошли через внутренний двор, где ветер нёс запах мокрой земли и реки. Богороща ждала их за низкой аркой в древней стене. Стража у входа молча расступилась. Джейн ступила под чёрные кроны деревьев. Корни извивались под ногами, словно живые. Ветви цеплялись за плащ, роняя на ткань холодные капли. Запах мокрой коры и старой крови заполнил лёгкие. У подножия дерева уже ждал Эймонд Таргариен. Он стоял прямо, несмотря на рану в боку. Чёрно-красный дублет обтягивал широкие плечи, но лицо было бледным, а единственный глаз горел холодным, решительным огнём. Он опирался на тяжёлую трость. Рана всё ещё давала о себе знать, Джейн видела это по тому, как он слегка сутулился, по тому, как пальцы сильнее сжимали трость. Рядом с ним стояла его свита. Кристон Коль, мрачный, с лицом, потемневшим от гнева, скрестив руки на груди в белом плаще Королевской Гвардии. Он смотрел на Джейн так, будто она была предательницей, которую следовало казнить прямо здесь. Уолтер Баттервелл, нервный, бледный, переминался с ноги на ногу. Он избегал смотреть ей в глаза. Ларис Стронг стоял чуть в стороне, опираясь на трость, с той самой спокойной, почти ласковой улыбкой на тонких губах. Его глаза скользнули по ней медленно, оценивающе, словно он уже видел, как эта свадьба сыграет ему на руку. Стража в зелёных плащах Таргариенов выстроилась полукругом. Несколько мелких лордов-союзников, те, кто ещё оставался верен после всего, что произошло в замке, стояли позади, перешёптываясь. Среди них были и выжившие северяне из её бывшего лагеря, те немногие, кого Эймонд оставил в живых. Они смотрели на неё с тяжёлой смесью жалости и гордости. Эймонд шагнул вперёд. Его единственный глаз встретился с её взглядом. Он протянул руку. Пальцы были горячими, сильными. Он взял её ладонь. — Вот мы и здесь, — произнёс он Джейн не ответила, она просто стояла, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь. Тело под платьем напряглось. Эймонд повернул её лицом к дереву. Они встали рядом, его плечо касалось её плеча. Рука всё ещё сжимала её ладонь. Септон не был нужен здесь. Старые боги не требовали септонов. Только лицо дерева и клятвы. Эймонд заговорил первым. Голос его прозвучал ясно и твёрдо. — Перед лицом Чардрева, перед старыми богами Севера, я, Эймонд Таргариен, сын Визериса, принц дома Таргариенов, беру тебя, Джейн Сноу, в жёны. Я беру тебя под защиту своего имени и своего меча. Ты войдёшь в мой дом, и дом этот станет твоим. Пусть боги будут свидетелями. Он повернулся к ней. Джейн сглотнула. Вино всё ещё кружило голову, но слова вышли твёрдо. — Перед лицом Чардрева, перед старыми богами Севера, я, Джейн Сноу, дочь Рикона Старка, бастард Винтерфелла, беру тебя, Эймонда Таргариена, в мужья. Я даю тебе свою кровь Старков и свою клятву. Я принесла с собой своё имя, свою честь и свою верность. Пусть боги будут свидетелями. Он снял с Джейн серый плащ одним резким движением. Ткань упала на мокрую землю у подножия Чардрева. Холодный воздух коснулся её плеч. Она вздрогнула. Эймонд повернулся к свите. Он взялся за край своего чёрно-красного плаща Таргариенов, с вышитым золотом трёхглавым драконом. Эймонд накрыл её своим плащом. Ткань легла на плечи. Плащ был большим, он окутал её почти полностью, прижавшись к груди, к талии. Символ защиты. Символ того, что отныне она под его крылом. Под его властью. — Теперь ты моя жена перед старыми богами, северянка, — произнёс он тихо, только для неё. Голос был хриплым от боли и чего-то ещё. Джейн промолчала. Она просто стояла чувствуя, как чёрно-красный плащ тяжелеет, как тело под платьем дрожит не только от холода. Сегодня первый обряд был завершён. И путь назад был отрезан навсегда. Они вышли из Богорощи, когда дождь только начал собираться в воздухе. Тяжёлые серые тучи нависали низко, холодный ветер принёс с собой первое обещание ливня. Эймонд шёл рядом, тяжело опираясь на трость. Джейн шла рядом с ним, не касаясь, но чувствуя каждое его движение так остро, словно между ними всё ещё оставалась невидимая связь. Свита следовала за ними в молчании. Кристон Коль шагал позади. Уолтер Баттервелл семенил рядом, нервно поправляя плащ. Ларис Стронг шёл последним, опираясь на трость. Стража в зелёных плащах замыкала шествие. Выжившие северяне и мелкие лорды-союзники шли отдельной группой, перешёптываясь.

⟡ · ⊹ · ⟡

Коридоры Харренхолла встретили их холодом и полумраком. Факелы потрескивали, отбрасывая дрожащие тени на оплавленные стены. Большой зал был уже готов. Уцелевшая часть огромного помещения, та, что не до конца сожрал Балерион, встретила их тяжёлым запахом дыма, мокрого камня и жареного мяса. Длинные столы были накрыты грубыми скатертями. Факелы горели ярче обычного. В центре возвышался высокий стол для новобрачных. Эймонд подвёл Джейн к нему. Он отодвинул тяжёлое кресло и усадил её рядом с собой. Его движения были медленными, но властными. Он сел сам, поморщившись от боли в боку, и на миг прикрыл глаз. — Отдохни пока, — произнёс он тихо, только для неё. Она села рядом. Вино из покоев всё ещё кружило голову, но теперь к нему примешивалась усталость. Она смотрела на зал, где уже собирались люди. Атмосфера была тяжёлой, напряжённой. Никто не смеялся громко. Все знали, что это не просто свадьба. Это был союз, скреплённый кровью и страхом. Слуги начали подавать еду. Пир был скромным, по меркам Харренхолла даже скудным. Густой мясной бульон с кореньями и ячменём дымился в глиняных мисках. Жареное мясо, вяленая оленина и несколько кусков баранины, что удалось найти в запасах. Кувшины с элем и разбавленным вином. Запах еды заполнил зал, тяжёлый, сытный, с ноткой дыма от очагов. Эймонд поднял руку. Зал затих. — За союз Севера и Юга, — произнёс он громко, но голос его всё ещё был хриплым от боли. — За кровь, что сегодня смешалась под Чардревом. Люди подняли кубки. Кристон Коль выпил первым, но лицо его осталось мрачным. Ларис улыбнулся и выпил медленно, глядя на Джейн поверх края кубка. Северяне пили молча, с тяжёлыми взглядами. Джейн взяла свой кубок. Вино было тёплым. Она сделала глоток. Вкус был горьким. Эймонд повернулся к ней. — Поешь, — произнёс он хрипло, не отводя от неё взгляда. — Сегодня мы оба должны выглядеть так, будто этот союз чего-то стоит. Она взяла ложку. Бульон был горячим, но во рту казался безвкусным. Она проглотила несколько ложек. Мяса она едва коснулась. Вдруг вперёд шагнул сир Уолтер Баттервелл. Кастелян Харренхолла выглядел взволнованным, но старался держаться с достоинством. Он поднял руки, призывая к тишине, и его голос разнёсся под высокими сводами зала: — Милорды! Капитаны! Верные воины! — громко и звонко провозгласил сир Уолтер Баттервелл, поднимая руки. — В честь священного союза Его Высочества принца Эймонда Таргариена и леди Джейн Таргариен объявляется свадебный турнир! Пусть кровь и сталь сегодня скрепят этот союз крепче любых клятв! Кто желает испытать свою доблесть во славу новобрачных, выходите вперёд! Он сделал паузу, обводя взглядом притихший зал, и продолжил уже громче: — Победитель получит кошель серебряных оленей, лучшее оружие из оружейной принца и боевого коня — выносливого и обученного для битвы! А также первым поднимет кубок за здоровье принца и его жены! По залу прокатился одобрительный гул. Люди начали переглядываться, кто-то уже снимал плащи, кто-то проверял мечи. Первым вышел высокий, широкоплечий северянин из выживших людей Джейн. Он бросил свой серый плащ на пол и громко крикнул: — В честь свадьбы! Пусть кровь скрепит союз лучше слов! Я вызываю любого из ваших, кто не боится северной стали! Зал затих. Эймонд кивнул, уголок его губ дрогнул в холодной усмешке. — Пусть будет турнир, — произнёс он. — До первой крови. Вперёд шагнул крепкий воин в зелёном плаще Таргариенов, один из капитанов гарнизона. Они встали в центре зала, где слуги быстро расчистили широкое пространство. Мечи выскользнули из ножен с резким звоном. Первый поединок начался. Северянин был сильнее и тяжелее, его удары обрушивались как молот. Капитан, быстрее и вертлявее. Сталь звенела о сталь, искры летели в полумраке зала. Толпа взревела, когда северянин мощным ударом заставил противника отступить на несколько шагов. Но капитан быстро восстановился и нанёс серию быстрых колющих ударов. Один из них прошёл по руке северянина. Кровь брызнула на камни. Толпа взвыла. — Первая кровь! — крикнул Баттервелл. — Победитель — капитан Гаррет! Северянин кивнул Джейн с уважением, хотя и с досадой. Капитан поклонился Эймонду и отошёл, тяжело дыша, с кровоточащей раной на предплечье. Но на этом турнир не закончился. Второй поединок был ещё зрелищнее. На этот раз против капитана вышел другой северянин, коренастый, с топором вместо меча. Удары топора были тяжёлыми и страшными, они гулко били по щиту и мечу противника. Зал ревел при каждом мощном ударе. Капитан едва успевал уворачиваться, его меч казался почти игрушкой против огромного топора. Но в какой-то момент он ловко подсёк ногу северянина и приставил острие к горлу. — Первая кровь! — снова объявил Баттервелл. — Победитель остаётся прежний! Третий бой был самым жестоким. На арену вышел рослый воин из речных земель, верный Эймонду, и против него встал ещё один северянин, молодой, но очень быстрый. Они бились долго и яростно. Мечи звенели, удары сыпались один за другим. Кровь уже текла у обоих, по руке, по щеке, по бедру. Толпа ревела, подбадривая то одного, то другого. В конце концов речной воин сумел нанести решающий удар и оставить длинный порез на груди противника. — Первая кровь! — провозгласил Баттервелл, уже охрипший от крика. — Победитель, сир Ричард из речных земель! Эймонд наблюдал за всем с холодным интересом, но Джейн видела, как он слегка улыбается уголком рта. Турнир явно пришёлся ему по душе, кровь, сталь, зрелище. Это было то, что он понимал. Наконец кастелян поднял руку, призывая к последнему, решающему поединку. — Последний бой! — объявил он. — Кто ещё желает сразиться за честь Дома Таргариен? Из толпы вышел высокий, широкоплечий северянин с седеющими волосами, один из самых уважаемых воинов из бывшего лагеря Джейн. Он посмотрел прямо на неё и кивнул. — За леди Джейн, — прогремел он. — И за Север. Против него вышел один из лучших бойцов Эймонда, рослый рыцарь в зелёном плаще, с длинным мечом и щитом. Зал замер в ожидании. Они сошлись с грохотом. Сталь ударила о сталь так громко, что казалось, стены задрожали. Северянин бился тяжело и мощно, его удары были как удары кузнечного молота. Рыцарь отвечал быстрыми, точными выпадами. Они кружили по расчищенному пространству, обмениваясь ударами. Кровь уже блестела на полу. Толпа ревела, подбадривая обоих. Северянин нанёс мощный рубящий удар, который едва не выбил щит у рыцаря. Тот ловко отступил в сторону и ответил быстрым колющим выпадом. Северянин отразил удар топором и тут же пошёл в контратаку. Мечи и топор звенели, искры летели в полумраке зала. Третий обмен ударами стал решающим. Рыцарь ушёл от тяжёлого удара топором и мгновенно нанёс точный колющий удар в открывшееся плечо северянина. Кровь брызнула яркой струёй на каменный пол. — Первая кровь! — громко закричал Баттервелл, поднимая руку. — Поединок окончен! Победитель — сир Ричард из речных земель! Зал взорвался рёвом. Люди кричали, стучали кубками по столам, некоторые даже хлопали. Северянин, тяжело дыша и зажимая рану на плече, кивнул Джейн с уважением. Рыцарь поклонился Эймонду и отступил, тяжело дыша. Эймонд встал. Он поднялся медленно, опираясь на край стола, чтобы не показать, как сильно ноет рана в боку. Чёрно-красный дублет натянулся на груди, и на миг в зале стало тише, все взгляды устремились к нему. Он поднял руку, жест был властным, но усталым, и зал послушно затих. — Зрелищный бой, — произнёс Эймонд громко, и голос его разнёсся под высокими сводами. — Сегодня вы показали, что союз можно скрепить не только клятвами, но и кровью. После пира, когда кубки опустеют и музыка смолкнет, ты получишь свою награду. Кто-то из зелёных воинов ударил кулаком по столу, северяне ответили одобрительным гулом. Эймонд поднял руку чуть выше, успокаивая шум. — А теперь, — продолжал он, — ешьте. Пейте. Наслаждайтесь тем, что ещё осталось в этом проклятом замке. Сегодня мы празднуем не только свадьбу. Сегодня мы празднуем то, что всё ещё живы. Он опустился обратно в кресло, тяжело, но с достоинством. Слуги тут же засуетились, разнося блюда и вина. Зал ожил. Северяне и зелёные всё ещё поглядывали друг на друга с осторожностью, но теперь в их взглядах было меньше ненависти и больше усталого уважения бойцов, которые только что увидели друг друга в деле. Люди снова ударили по струнам, уже не торжественно, а живее, с ритмом, который заставлял ноги сами проситься в пляс. Эймонд повернул голову к Джейн. Его голос стал тише, только для неё: — Пусть едят. Пусть забудут хоть на время, что за стенами война. Он взял кубок, поднял его в молчаливом тосте и сделал глоток. Спустя некоторое время седой лютнист с потрёпанной лютней в руках заиграл уже медленно, но торжественно. Низкие, густые ноты полились по залу, полные достоинства и скрытой силы, словно древний гимн, который когда-то звучал на свадьбах великих домов. Это была не весёлая плясовая мелодия, а величавый, тяжёлый танец, такой, каким и должна быть свадьба в стенах проклятого Харренхолла. Сир Уолтер Баттервелл вышел вперёд: — Милорды! Первый танец в честь принца Эймонда и леди Джейн! Эймонд встал. Рана отозвалась острой болью, он едва заметно поморщился, но протянул руку Джейн. Она замерла на миг, глядя на его раскрытую ладонь,широкую, с твёрдыми мозолями от меча и поводьев, ещё тёплую от кубка с вином. Сердце стукнуло тяжело, будто хотело вырваться. На мгновение ей захотелось отдёрнуть свои пальцы, но она всё-таки подняла руку и медленно вложила её в его. Пальцы Эймонда сразу сомкнулись вокруг её ладони, крепко и уверенно. Она поднялась. Он повёл её в центр зала. Мелодия стала чуть громче, но всё так же медленной и величавой. Эймонд обнял её за талию. Его рука легла на пояс, пальцы впились в ткань плаща. Другая рука сжала её ладонь. Он хромал, но держал её крепко. Каждый шаг отдавался в его боку болью, но он не останавливался. Они двигались медленно. Тело Эймонда было горячим сквозь дублет. Джейн чувствовала его дыхание на своей щеке. Танец продолжался. Она чувствовала каждый его шаг, каждое движение бёдер. Его тело прижималось к ней ближе, чем нужно. Рана заставляла его двигаться осторожнее, но хватка была сильной. — Ты дрожишь, — прошептал он ей на ухо, голос был низким и чуть хриплым. — От холода или от меня? Джейн ответила, не поворачивая головы, едва шевеля губами. В её голосе смешались усталость, горечь и едва сдерживаемая ярость: — От всего этого… фарса. Она просто смотрела мимо него, на лица в зале. Постепенно к ним присоединились другие пары. Зал наполнился движением. Но напряжение не ушло. Все старались праздновать, но каждый взгляд оставался тяжёлым, настороженным. Эймонд наклонился ближе, его губы почти коснулись её уха. — Расслабься, — прошептал он низко и устало. — Всё уже случилось. Ты моя жена перед богами и перед людьми. — Расслабиться? Здесь? Под взглядами всех этих волков и драконов, которые знают, что это не свадьба, а сделка? Ты требуешь от меня невозможного, Эймонд. Он тихо усмехнулся, почти неслышно, и сильнее прижал её к себе за талию. — Невозможное ты уже сделала сегодня, когда стояла под Чардревом и дала клятву мне. Просто не дрожи так, будто я веду тебя на плаху. Для всех остальных мы должны выглядеть как муж и жена. Хотя бы на эти несколько минут. Джейн повернула голову чуть в сторону, и их взгляды на миг встретились. — А для тебя? — спросила она с горькой усмешкой. — Для тебя я тоже должна выглядеть как жена? Или ты уже считаешь, что я ею стала, когда надела твой плащ? Эймонд не ответил сразу. Вместо этого он медленно провёл большим пальцем по её пояснице, почти ласково, но с привычной властностью. — Для меня ты уже стала ею, — сказал он тихо. — Остальное, просто формальности. Хотя… — он чуть наклонил голову, и его губы оказались совсем близко к её виску. — Я бы не отказался, если бы ты хоть немного перестала смотреть на меня так, будто хочешь вонзить мне кинжал в спину. Джейн издала короткий, нервный смешок, больше похожий на выдох. — А ты бы перестал прижимать меня так, будто боишься, что я сбегу прямо посреди танца? Эймонд усмехнулся, на этот раз искренне, хотя и устало. — Боюсь, — признался он шёпотом. — Ты слишком хорошо умеешь исчезать, северянка. А я сегодня слишком устал, чтобы снова тебя ловить. Он прижал её ещё ближе. Их тела двигались в медленном ритме музыки, почти сливаясь. Джейн чувствовала жар его груди сквозь тонкую ткань платья, тяжесть его руки на своей талии, его дыхание у своего виска. Джейн закрыла глаза на миг. Вино, кровь и его тело рядом, всё смешалось в тяжёлый, удушающий ком. Сегодня я танцую с человеком, которого ненавижу. А ночью лягу под него. И никто не спросит, хочу ли я этого. Каждый поворот отдавался болью в его боку, она чувствовала это по тому, как напрягались мышцы под её ладонью. Он не отпускал её ни на мгновение. Они кружились среди других пар. Зал постепенно наполнялся движением, но Джейн казалось, что все взгляды по-прежнему прикованы только к ним. Она старалась держать спину прямо, но внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Спустя время мелодия начала затихать. Последние ноты лютни повисли в воздухе, словно нехотя. Эймонд замедлил шаг и наконец остановился. Он не сразу убрал руку с её талии, пальцы задержались ещё на секунду. — Пойдём, — сказал он тихо, почти устало. — Нам пора вернуться. Джейн кивнула. Они медленно пошли обратно к высокому столу. Эймонд всё ещё слегка опирался на неё, хотя старался этого не показывать. Каждый шаг давался ему с видимым усилием. Когда они наконец достигли своих кресел, он тяжело опустился на своё место и едва заметно поморщился. Джейн села рядом. Плащ Таргариенов на плечах казался ещё тяжелее, чем раньше. Она сложила руки на коленях и уставилась на столешницу, не желая встречаться взглядом ни с кем в зале. Эймонд молча налил себе вина. Кубок в его руке слегка дрожал. Он сделал глоток, потом посмотрел на неё краем глаза. Она просто сидела, чувствуя, как внутри всё ещё кружится, как горит ладонь от недавнего прикосновения и как тяжёлый ком в груди не собирается исчезать.

⟡ · ⊹ · ⟡

Ночь опустилась на Харренхолл тяжёлая, как саван. Дождь не утихал, он бил по крыше Большого зала ровным, гулким стуком, словно тысячи пальцев стучали по крышке гроба. Факелы в железных кольцах горели ярче, но их свет едва пробивался сквозь дым и сырость. Люди за столами уже не пытались притворяться, что празднуют. Кубки стояли полупустые, разговоры стихли. Только музыканты ещё выводили последние тягуче-медленные ноты, но и те звучали как похоронный плач. Эймонд поднялся первым. Он поморщился, когда вес тела лёг на раненый бок, но голос прозвучал твёрдо, без жалости к себе: — Время пришло, пора дать клятвы Семерым. Стулья отодвигались с тяжёлым скрипом. Стража выстроилась вдоль стен. Кристон Коль шагнул вперёд, лицо его было тёмным, как ночь за бойницами. Ларис Стронг поднялся медленно, опираясь на трость. Уолтер Баттервелл поправил плащ и кивнул слугам. Выжившие северяне и мелкие лорды-союзники двинулись следом, шаги их звучали приглушённо по каменному полу. Эймонд повёл Джейн через зал. Его трость стучала по плитам. Она шла рядом, чувствуя каждое его движение: хромоту, напряжение мышц, жар тела сквозь ткань. Они перешли в дальнюю часть зала, где кастелян успел восстановить небольшой септ. Семь статуй стояли в нише, вырубленной в чёрной стене: Отец с короной и весами, Мать с младенцем на руках, Воин в доспехах, Дева с венком, Кузнец с молотом, Старица с фонарём, Незнакомец в капюшоне. Статуи были грубыми, вырезанными наспех из камня, что нашли в руинах, но септон уже ждал у алтаря — старый, с седой бородой, в белых одеждах с семью цветами. Перед ним горела жаровня, в которой плясало живое пламя. Эймонд остановился перед алтарём. Он повернул Джейн лицом к статуям и встал рядом. Плащ Таргариенов обволакивал её тело. Септон поднял руки. Голос его был низким, гулким, как эхо в пустом храме. — Во имя Семерых, что правят небесами и землёй, мы благословляем этот союз. Пусть Отец дарует вам справедливость и силу закона. Пусть Мать дарует плодородие и милосердие. Пусть Воин дарует защиту в битвах. Пусть Дева дарует чистоту и невинность. Пусть Кузнец дарует крепость уз. Пусть Старица дарует мудрость в старости. Пусть Незнакомец дарует мир в конце пути. Каждое благословение сопровождалось прикосновением: септон коснулся лба Эймонда и Джейн маслом, смешанным с пеплом. Масло было тёплым, липким. Джейн чувствовала, как оно стекает по виску, смешиваясь с дождевой водой на коже. Мысли её кружились тяжело, отягощённые вином. Септон кивнул Эймонду. Тот достал кинжал с рубином в рукояти. Клинок блеснул в свете жаровни. Он провёл лезвием по своей ладони. Кровь выступила сразу, свежая, яркая. Потом он взял руку Джейн. Она не дёрнулась. Надрез был точным. Боль вспыхнула остро, чисто. Кровь потекла по пальцам, смешиваясь с его кровью. Эймонд поднёс их соединённые ладони ближе. Кровь всё ещё сочилась из свежих надрезов, тёплая, густая, тёмная. Он сам провёл большим пальцем по своей ладони, собирая кровь, и медленно, почти нежно размазал её по губам Джейн. Джейн едва заметно вздрогнула. Дрожащей рукой она тоже коснулась своей ладони, собрала на пальце немного крови и провела по его губам. Палец её слегка дрожал, когда он коснулся его рта. Кровь легла на его губы тёмной, влажной полосой. Септон лишь молча кивнул, принимая этот древний, почти языческий жест. — Кровью скреплён союз. Пусть Семеро увидят. Эймонд повернул её к себе. Он наклонился и поцеловал её. Губы его были горячими, влажными от крови. Язык коснулся её губ, размазывая кровь по ним обоим. Джейн почувствовала вкус его крови на своём языке, почувствовала, как его рука легла ей на поясницу, прижимая ближе. Тело его было твёрдым, раненым, но полным силы. Она ощутила жар его бёдер сквозь ткань платья, почувствовала, как плащ Таргариенов обволакивает их обоих, словно уже объявляя их одним целым. Наконец Эймонд оторвался от неё. Он смотрел на Джейн долгим, тяжёлым взглядом, будто хотел запомнить этот миг. Септон молча шагнул к ним и протянул им кусок ткани, прочной, уже слегка смоченной в святом масле. Эймонд взял её ткань. Не отводя глаз от Джейн, он осторожно взял её раненую ладонь в свои руки, повернул к свету жаровни и начал перевязывать сам, почти бережно. Его пальцы были твёрдыми, но движения, удивительно мягкими: он обмотал ткань вокруг надреза, прижал края, завязал узел так, чтобы не давило, но и не ослабло. Потом он протянул ей кусок ткани. Джейн, всё ещё дрожа, взяла его ладонь. Пальцы её слегка тряслись, когда она обматывала ткань вокруг его пореза. Их руки на миг соприкоснулись, окровавленные и перевязанные тканью. Сир Уолтер Баттервелл шагнул ближе и молча протянул Эймонду тот самый серый плащ, который Джейн носила утром до первого обряда. Эймонд взял его из рук кастеляна, скомкал в кулаке и поднёс к пламени жаровни. Серый шерстяной плащ вспыхнул почти мгновенно, и пламя жадно облизало его, превращая в пепел символ прошлого. — Во имя Огня и Крови, — произнёс Эймонд громко, так, чтобы услышал весь зал. — Пусть старое сгорит. Пусть новое родится в пламени. Таргариен и Старк. Пламя жадно облизало серый шерстяной лоскут. Запах горелой шерсти и старой гари заполнил септ. Огонь поднялся высоко, осветив лица статуй. Красные блики заплясали на бледно-голубом платье Джейн, на её косах, на красной ленте. Она смотрела, как горит её плащ, как превращается в пепел. Символ того, что она оставила позади. — Теперь ты моя жена перед Семерыми, — сказал он, чтобы услышали все. Голос его был низким, хриплым от боли и желания. — Полностью и навсегда. Зал ответил одобрением. Джейн стояла под его плащом, чувствуя, как кровь на губах высыхает, как пламя жаровни обжигает лицо, как его тело прижимается к ней сбоку. Она невольно провела языком по нижней губе, слизывая солоноватую кровь, свою и его, смешанную в один тяжёлый, металлический привкус. Внутри всё сжалось от отвращения и странной, почти болезненной близости. Кровь была ещё тёплой, и этот вкус казался ей слишком живым, слишком настоящим после всех клятв и обрядов. Один из слуг бесшумно подошёл сбоку и молча протянул чистую белую льняную ткань, сложенную в аккуратный квадрат. Эймонд взял её первым, не глядя, вытер свои губы быстрым, почти небрежным движением и сразу передал ткань Джейн. Она прижала мягкий лён к губам, стирая последние следы крови. Ткань мгновенно окрасилась тёмно-красным. Эймонд остановился у высоких дверей. — Продолжайте праздновать, — произнёс он громко и властно, так что голос разнёсся под сводами. Он повернулся к Джейн, взял её за руку и кивнул нескольким стражникам, стоявшим ближе всех. Те молча шагнули вперёд, образуя небольшое, но плотное сопровождение. Эймонд повёл Джейн через высокие двери в длинный тёмный коридор. Стражники следовали за ними на небольшом расстоянии. Звуки зала постепенно затихали позади. Впереди ждали только холодные коридоры Харренхолла и покои принца.

⟡ · ⊹ · ⟡

Процессия двинулась по коридорам. Они дошли до покоев принца, тех самых, где Джейн уже бывала не раз. Где она меняла повязки, где ненавидела его каждым своим вздохом. Дверь была тяжёлой, дубовой, окованной железом. Стражники открыли её и отступили в стороны. Эймонд вошёл первым. Джейн осталась на пороге. Дверь закрылась за ними с глухим, окончательным стуком. Звуки коридора, всё отрезало, словно ножом. В покоях стало тихо. Только треск поленьев в большом камине и далёкий, монотонный шум дождя за узкими бойницами. Комната была подготовлена заранее. Жаровни горели ровно, но главный свет и тепло шли от камина, высокий, широкий, с чёрным камнем, покрытым копотью. На низком столе у огня стояли кувшин вина, два серебряных кубка, холодное мясо, сыр и несколько яблок, скромно, почти скудно по меркам королевского двора. Джейн приросла к полу. Ноги отказывались двигаться. Она стояла у самой двери, сердце колотилось так сильно, что каждый удар отдавался в теле. Повязка на правой ладони, ещё влажная и тёплая от их общей крови, слегка жгла кожу, аккуратно завязанная его пальцами всего несколько минут назад. Эймонд прошёл вперёд медленно, хромая заметнее, чем днём. Усталость наконец взяла своё. Он дошёл до тяжёлого деревянного стула у камина, опустился на него с тихим, едва сдержанным стоном и поставил трость рядом. Огонь осветил его лицо: бледное, с резкими тенями под единственным глазом, с напряжённой линией челюсти.Он медленно, почти лениво провёл пальцами по шнуровке и сам до конца расстегнул дублет, осторожно двигая перевязанной правой рукой. Тяжёлая ткань соскользнула с плеч, открыв белую рубаху и повязку на боку. Он бросил дублет на спинку стула и вальяжно опустился на сиденье, вытянув длинные ноги к огню. Теперь он сидел расслабленно, почти по-хозяйски, хотя в каждом его движении всё ещё чувствовалась боль и усталость. Один локоть он положил на подлокотник. Он протянул руку к кувшину, налил вино в два кубка. Тёмно-красная жидкость блеснула в свете пламени, как свежая кровь. Один кубок он поставил на край стола ближе к себе, второй, подвинул чуть дальше, на другой край стола. — Подойди, — сказал он тихо. Голос был низким, усталым, без привычной насмешки. — Не стой там, словно я собираюсь тебя съесть. Вино уже налито. Джейн не шевельнулась. Она стояла, прижавшись спиной к тяжёлой двери, и смотрела на него. Внутри всё сжималось, ненависть, острая и чистая, страх, тяжёлый, как камень в груди, и странная, тёмная тяга, которую она ненавидела больше всего на свете. Эймонд поднял свой кубок, сделал глоток. Огонь камина отбрасывал красные блики на его лицо, на чёрно-красный дублет, на бледную кожу. — Не заставляй меня ждать, — произнёс он, не глядя на неё. Джейн сглотнула. Она подошла к столу, взяла кубок. Вино было тёплым, пряным, с лёгкой горечью. Она села на стул напротив него. Плащ Таргариенов соскользнул с одного плеча, открыв бледно-голубую ткань платья. Эймонд смотрел в огонь. Он сделал ещё глоток. — Странно, — сказал он наконец. Голос звучал почти задумчиво, устало. — Я думал, что сегодняшний день будет другим. Джейн повернула голову и посмотрела на него. В её глазах мелькнуло усталое, но острое любопытство. — Каким ты его себе представлял? — спросила она тихо. Эймонд криво усмехнулся уголком рта, не отводя взгляда от пламени. — Я думал, что кто-нибудь из моих верных лордов решит, что бастард Севера в моей постели, это уже слишком, и воткнёт мне нож между рёбер прямо под Чардревом. Или что твои северяне кинутся на нас с топорами, как только увидят, как я надеваю на тебя свой плащ. Ждал крови. Резни прямо посреди обряда. Думал, что эту свадьбу не дадут довести до конца… а вместо этого мы сидим здесь. Он сделал ещё глоток вина и добавил с холодным, усталым сарказмом: — Поздравляю, северянка. Мы оба сегодня выжили. Для Харренхолла это уже почти чудо. Джейн молчала. Она тоже смотрела в пламя. Языки огня лизали поленья медленно, жадно, как драконы когда-то лизали стены этого замка. Вино грело грудь, но внутри оставался холод. Она медленно стянула с плеч тяжёлый плащ и аккуратно положила его на спинку стула. Без него ей стало заметно прохладнее, но дышать стало легче. Эймонд потянулся к низкому столу. Он взял кусок холодного вяленого мяса, отломил небольшой ломоть и начал есть. После нескольких глотков он посмотрел на Джейн и кивнул на поднос. — Возьми что-нибудь, — сказал он низко. Джейн покачала головой. — Я не голодна. Вместо этого она взяла свой кубок и сделала ещё один долгий глоток. Вино уже начало мягко кружить голову, притупляя страх и отвращение. Эймонд смотрел на неё поверх края своего кубка. Его единственный глаз блеснул в свете камина. — Не налегай так сильно на вино, — произнёс он повелительно, но с усталой ноткой. — Я не хочу, чтобы ты была пьяна. — Мне хочется забыться, — ответила она, и в голосе её прозвучала усталость. — Расскажи мне что-нибудь, — продолжил он. — Что-нибудь из другого времени. Из твоего детства. Она подняла кубок. Вино обожгло горло. Тепло разлилось по венам, смешиваясь с усталостью и тем тяжёлым комом, что сидел внутри. — В Винтерфелле… — начала она медленно, глядя в огонь. — Однажды я украла у повара горячий пирог с ягодами и спряталась в богороще. Сидела под сердцем-деревом и ела его, пока пальцы не обожглись. Мне было семь. Я думала, что старые боги меня накажут. Но они просто молчали. Листья только шелестели. А я сидела и чувствовала, как сок течет по подбородку. Это было… единственное время, когда я чувствовала себя просто ребёнком. Эймонд усмехнулся уголком рта, устало, без насмешки. Он налил себе ещё вина. — В Красном Замке, — ответил он, поворачивая кубок в пальцах. — Лето длилось вечно. Жара, пыль, интриги. Однажды я спрятался в библиотеке и читал старые свитки про Валирию всю ночь. Мейстер нашёл меня утром,я уснул на столе, а вокруг лежали карты древних драконов. Меня выпороли. Но я запомнил запах пергамента и пыли. И то, как огонь в жаровне отбрасывал тени на стены, похожие на крылья. Я тогда подумал, что когда-нибудь у меня будет свой дракон. И я буду летать выше всех. Он сделал глоток. Джейн тоже. Вино теплело в крови. Между ними повисла странная, тяжёлая тишина. Просто два человека, запертые в одной комнате, в одну ночь, когда всё уже решено богами и людьми. Эймонд откинулся на спинку стула. Джейн тоже молчала, глядя в огонь. Кубок в её руках слегка дрожал. Огонь потрескивал. Дождь за бойницами лил не переставая. — А что насчёт твоего народа? — спросила она наконец, голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Валирия... Какие легенды рассказывали в Старой Валирии? О первых драконах? О тех, кто первым оседлал их? Она подняла взгляд и посмотрела прямо на него. Эймонд замер. В единственном глазу мелькнуло искреннее удивление, смешанное с чем-то тёплым, почти удовольствием. Огонь камина отразился в вине, превратив его в жидкое золото и кровь. — Легенды... — повторил он медленно, растягивая слова, словно пробовал их на вкус. — Мало кто из северян просит об этом в брачную ночь. Он взял кубок перевязанной рукой и слегка натянулась при движении пальцев. Сделал глоток и поставил кубок обратно на стол. — Хорошо. Слушай. Это то, что рассказывали мне, когда я был ещё слишком мал, чтобы понимать, что такое драконья кровь. Легенда о том, как мы стали теми, кем стали. Эймонд понизил голос, и в покоях стало ещё тише, только дождь за бойницами и треск поленьев. — Давным-давно, когда Валирия ещё не была империей, а только землёй пастухов и рудокопов, в Четырнадцати Пламенях жили драконы. Они были частью той земли так же, как лава,часть горы. Дышали огнём и не знали всадников. Он замолчал. Смотрел в огонь. — Никто не помнит точно, как это началось. Мейстеры пишут одно, старые предания говорят другое. Но все сходятся в одном: первые валирийцы, те, что подошли к драконам, подошли не с оружием и не с цепями. Они пришли с кровью. Своей кровью. Говорят, что дракон не признаёт силу. Он признаёт только то, что ему равно. Эймонд чуть повернул голову. Голос его стал тише. — Поэтому мы говорим — Огонь и Кровь. Не потому что любим войну. А потому что дракон, это не зверь и не оружие. Это… продолжение. Той же крови. Того же огня, что горел в Четырнадцати Пламенях до того, как появились люди. Когда Валирия пала, когда Рок разорвал землю и всё Свободное Владение рухнуло в море — многие сказали, что это кара богов. За гордыню. За власть, которой не должно быть у смертных. Может, так и есть. Но старые предания говорят иначе. Они говорят, что Пламена просто угасли. И забрали своё с собой. Мы уцелели. Только мы. Потому что ушли раньше. Потому что одна из наших видела это во сне и успела предупредить. — Усмешка, едва заметная. — Или потому что та кровь, что текла в нас — часть того огня — оказалась достаточно живучей, чтобы пережить даже это. Вот и вся легенда, северянка. Никакой славы. Никакого торжества. Просто кровь, огонь и то, что остаётся после, когда всё остальное сгорает. Джейн не успела ответить. Эймонд вдруг отвёл глаз в сторону, к узкой бойнице, где дождь всё так же хлестал по камню. — Вхагар, как она там... — сказал он вдруг, тихо и почти для себя. Голос вышел хриплым, с той самой болью, которую он обычно прятал за холодом. — Без неё… будто половины меня нет. Она всегда была рядом. Он замолчал. Эймонд смотрел в огонь, единственный глаз потемнел, челюсть напряглась. — Довольно историй, — сказал он низко, и голос его вдруг стал твёрдым, как сталь. Он опёрся ладонями о стол, встал. Рана в боку отозвалась острой вспышкой, он едва заметно поморщился. Выпрямился во весь рост, высокий, раненый, но всё ещё опасный. Он протянул руку Джейн, ладонь открытая, пальцы слегка дрожали от усталости и того, что он пытался скрыть. — Вставай, северянка, — произнёс он тихо, но в голосе уже не было просьбы. Только приказ, смешанный с чем-то почти нежным. — Ночь наша. И пора её закончить так, как она должна закончиться. Вино кружило голову. Усталость тяжелила тело. Ненависть всё ещё горела внутри, но к ней примешивалась странная, тёмная близость, та, что рождается только в клетке, где двое заперты вместе. Она вложила свою ладонь в его и поднялась. Пальцы Эймонда сомкнулись вокруг её запястья. Он потянул её ближе. Они стояли так близко, что она чувствовала жар его тела. Они смотрели друг на друга. Камин освещал их лица красным, кровавым светом. Его единственный глаз был тёмным, тяжёлым. Эймонд поднял руку. Пальцы коснулись её волос, нежно, почти осторожно. Он провёл ладонью по тёмным прядям, по красной ленте, вплетённой в косы. Тыльной стороной ладони он провёл по её щеке, большим пальцем легко коснулся скулы, спустился к линии челюсти, задержавшись на миг у уголка губ. Кожа его была горячей, шершавой от мозолей, но прикосновение вышло почти благоговейным, словно он впервые видел перед собой не пленницу, а женщину. Джейн закрыла глаза. Пальцы его были горячими, мозолистыми от меча, но в этом прикосновении не было грубости, только странная, тяжёлая нежность, которой она от него не ждала. Он начал расплетать косы. Медленно. Одну за другой. Толстые северные косы поддавались его пальцам. Красная лента выскользнула первой. Он взял её в руку, сжал в кулаке, словно это был трофей. Вторая коса расплелась. Третья. Тёмные волосы упали тяжёлыми прядями на плечи, на спину, закрывая бледно-голубое платье. Запах озера и трав всё ещё держался в них. Второй рукой он притянул её за шею. Пальцы легли на затылок, под волосы. Он наклонился ближе. Носом провёл по её шее, медленно, вдыхая запах кожи, дождя, вина. Дыхание его было горячим, прерывистым. Они замерли. На миг всё остановилось. Только сердце колотилось у него под ладонью, только дождь стучал за бойницей да огонь в камине тихо потрескивал. Джейн чувствовала, как его тело напряглось рядом. Она сама не дышала. Дрожь пробежала по ней волной, от макушки до пят, и тело отозвалось против воли, предательским теплом внизу живота. Эймонд потянулся к ней и поцеловал. Губы его были горячими, требовательными. Язык коснулся её губ, размыкая их. Поцелуй вышел глубоким, почти жадным, будто он ждал этого момента весь вечер и больше не мог терпеть. Джейн попыталась отстраниться, инстинктивно, резко. Руки упёрлись ему в грудь. Но он не позволил. Рука на затылке держала крепко, не давая отодвинуться. Вторая легла на поясницу, прижимая её к себе ещё ближе. Она почувствовала его тело целиком, твёрдое, горячее, раненое, но полное той самой драконьей силы, от которой у неё перехватывало дыхание. На миг она попыталась раствориться. Отдаться. Губы её ответили, неосознанно, слабо. Она почувствовала вкус вина и крови на его языке. Почувствовала, как его пальцы сжимают ткань платья. Как дыхание его обжигает кожу. Эймонд торопливо расшнуровал платье. Пальцы двигались уверенно. Шнуровка поддалась. Корсаж ослаб. Тяжёлая ткань бледно-голубого платья с серебристой вышивкой ив соскользнула с плеч. Оно упало к её ногам. Джейн осталась в одной тонкой нижней сорочке. Ткань обрисовывала каждую линию груди, талии и бёдер. В этот миг в глазах Джейн вспыхнуло лицо леди Джиллиан с глазами, полными старой, выжженной ненависти. Слова мачехи ударили в голову, будто только что были произнесены: Твоя мать — шлюха... соблазнила моего мужа... полезная лекарка, а потом — в его постели... родила ублюдка... опозорила весь дом... Джейн почувствовала, как эти слова обжигают изнутри, будто горячий воск снова брызнул на кожу. Она, дочь той самой развратницы. Та же кровь, что сейчас предательски разгорается под прикосновениями человека, которого она должна ненавидеть. Она, продолжение той самой позорной истории. Она резко оттолкнула его. Руки упёрлись ему в грудь с такой силой, что Эймонд пошатнулся. Он отступил на шаг, морщась от боли в боку. Джейн обхватила себя руками, прикрывая грудь. Нижняя сорочка была почти прозрачной в свете огня. Она дрожала. Глаза её были широко раскрыты, полные ужаса и отвращения к самой себе. — Я не могу, — прошептала она. Голос сорвался. — Не трогай меня, пожалуйста. Эймонд стоял перед ней. Он смотрел на неё долго. Единственный глаз потемнел. Усталость и желание смешались в нём с чем-то тяжёлым, почти болезненным. — Так брак будет недействительным, — сказал он тихо, но в голосе звенела сталь. — Перед богами и перед людьми. Если мы не ляжем вместе сегодня... весь Вестерос скажет, что союз был ложью. Что Север не склонился. Что ты осталась пленницей. Он шагнул ближе. Джейн отступила. Он остановился в двух шагах. Не касался её. Просто смотрел. Мгновение тянулось. Эймонд медленно выдохнул, тяжело, сквозь зубы, и провёл ладонью по лицу. Пальцы задержались на повязке, прикрывающей пустую глазницу. Он поморщился. Он отвёл взгляд в сторону, к догорающему камину. Красные угли отбрасывали на его лицо длинные тени, делая шрам ещё резче. Желание всё ещё тлело в нём, но усталость и вино наконец взяли верх. Он выпрямился, насколько позволяла рана, и кивнул в сторону широкой постели. — Ложись, — сказал он. — Я тебя не трону. Джейн не шевельнулась. — Не смотри на меня так, будто я сейчас передумаю. Ложись в постель, жена. И Засыпай. Он отвернулся первым. Медленно дошёл до стула у камина, опустился на него с тихим, едва сдержанным стоном и потянулся за кувшином. Налил себе ещё вина, уже не спеша. — Я посижу здесь, — добавил он, не оборачиваясь. — А ты... спи. Джейн стояла, обхватив себя руками, тонкая льняная сорочка прилипла к телу, едва прикрывая наготу. Кожа её горела от недавних прикосновений, но внутри всё сжималось в тугой, ледяной ком. Платье лежало всё также у её ног. Красная лента валялась на полу. Волосы тяжёлыми прядями падали на плечи. Эймонд сидел у камина. Он сделал глоток, длинный, глубокий, словно хотел утопить в вине весь этот день. Лицо его было обращено к пламени, единственный глаз полуприкрыт. Он не сказал больше ни слова. Только огонь потрескивал и дождь шумел за бойницами. Джейн сделала шаг к кровати. Ноги были холодными. Она подошла к краю постели, простыни оказались ледяными, когда она села на край. Холод проник сквозь тонкую сорочку, заставив её вздрогнуть. Она легла медленно, не отрывая взгляда от Эймонда, легла на спину и потянула за собой тяжёлое покрывало. Ткань с шорохом накрыла её до груди, ещё холодная и тяжёлая, но уже не такая безжалостная, как голые простыни. Сначала холод всё равно холодил кожу, сквозь сорочку, сквозь тонкую шерсть покрывала. Джейн лежала неподвижно, чувствуя, как он впивается в спину, в плечи, в бёдра. Но время шло. Тело постепенно отдавалось теплу, которое она сама несла в себе. Покрывало медленно согревалось от её кожи, простыни под ней тоже стали чуть мягче, менее враждебными. Холод отступал, сменяясь тяжёлой, сонной истомой. Она всё ещё смотрела на Эймонда, на его силуэт у камина, на кубок в руке, на красные блики, что плясали по его лицу, но веки уже начинали тяжелеть. Иногда он прикрывал глаз, откидывался на спинку стула, но не поворачивал головы в её сторону. Рана в боку, видимо, ныла сильно, он иногда прижимал ладонь к повязке. Джейн лежала и смотрела. Грудь поднималась и опускалась чаще. Повязка на ладони, ещё влажная от их смешанной крови, слегка пульсировала и тянула кожу при каждом вдохе, напоминая о том, как Эймонд сам перевязал ей руку. В голове крутились обрывки дня: клятва перед Чардревом, кровь на губах перед Семерыми, его поцелуй, его руки, расплетающие её косы, его дыхание на шее. Я лежу здесь, — подумала она, не отрывая взгляда от его силуэта. — Одна, в его постели. А он просто сидит и пьёт. Она закрыла глаза на миг, но сразу открыла. Страх, что он встанет, был сильнее. Но Эймонд не двигался. Он налил себе ещё. Вино плеснулось в кубке. Огонь отразился в нём, как кровь. — Ты не ляжешь спать? — спросила она тихо. Голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. Он не ответил сразу. Сделал глоток. Потом поставил кубок на стол и провёл ладонью по лицу. — Лягу, — сказал он наконец. Голос был низким, усталым. — Позже, когда вино сделает своё. Засыпай. Она повернулась на бок, лицом к нему. Руки всё ещё обхватывали тело, словно могли защитить. Она смотрела, как он пьёт. Как огонь освещает его волосы, превращая их в медно-красные пряди. Как тени пляшут по его лицу, подчёркивая шрам под повязкой на глазу, который он потерял давно. Время тянулось. Минуты или часы, она не знала. Дождь за бойницами лил не переставая. Камин потрескивал. Иногда он закрывал глаз и откидывался назад, но не вставал. Джейн чувствовала, как усталость наваливается на неё тяжёлой волной. Глаза начали закрываться сами. Она боролась с этим, но тело уже не слушалось. Холод постели смешался с теплом вина, оставшимся в крови. Она лежала, глядя на его силуэт, и мысли становились всё тяжелее, всё медленнее. Она не заметила, как заснула.

⟡ · ⊹ · ⟡

† Эймонд Таргариен † Он допил вино. Последний глоток обжёг горло тяжёлой, пряной горечью, в которой всё ещё чувствовался привкус металла, тот самый, что всегда оставался после крови. Кубок звякнул о стол, тихо, но в тишине покоев звук разнёсся, словно удар кинжала о камень. Он поставил его. На дне ещё блестели тёмно-красные капли. Эймонд посмотрел на неё. Она лежала в его кровати, укрытая покрывалом, словно в тёплом, безопасном логове. Тонкая льняная сорочка едва виднелась из-под края покрывала. Тёмные волосы разметались по подушке тяжёлыми прядями. Лицо её было бледным, почти прозрачным в свете догорающего камина. Даже во сне между бровями осталась напряжённая складка, та самая, что не исчезала весь день. Она спала глубоко. Впервые за много дней, как он видел. Он вспомнил, как она металась в бреду совсем недавно. Тогда он сам сидел у её изголовья, держал её за плечи железной хваткой, чтобы она не сорвала повязки и не разодрала рану, пока её тело наконец не обмякло в его руках. Теперь же она лежала тихо. И эта тишина казалась ему почти подарком. Он провёл ладонью по лицу. Рана в боку пульсировала тупо, но упрямо. Вино притупило её, но не убрало. Тело было тяжёлым. Усталым. Он потерял всё. Враги вот-вот настигнут их. А он здесь, в этом проклятом замке, женился на бастарде, чтобы остановить кровь. Чтобы выжить. Он думал о ней. О Джейн Сноу. О волчице. Она дала ему свою кровь. Она позволила ему надеть на неё его плащ. А теперь спала здесь, в его постели, и даже во сне выглядела так, будто готова в любой момент проснуться и вонзить в него кинжал. Эймонд усмехнулся уголком рта. Горько и устало. Ночь тянулась. Поленья прогорели почти до углей, и красные блики стали тусклее, мягче. Тени в комнате удлинились. Он сидел и смотрел на огонь, пока тот не стал совсем слабым. Потом он встал. Встал медленно, покачиваясь. Вино ударило в голову тяжёлой волной. Ноги были ватными, бок прострелило острой болью, когда он опёрся на трость. Он стиснул зубы, чтобы не застонать. Он стащил через голову рубаху, медленно, морщась, когда ткань задела повязку. Ткань упала на пол. Воздух коснулся кожи, прохладный, но после камина почти тёплый. Он стоял у огня полуголый, с повязкой на боку, с шрамами на груди и плечах. Он заметил на полу красную ленту. Ту самую, что вплели ей в косы утром. Она лежала смятой, как капля крови на камне. Он нагнулся, медленно, держась за спинку стула. Поднял её. Лента была тонкой, шёлковой, ещё влажной от дождя. Он поднёс её к лицу, пытался уловить запах. Запах её волос чего-то женского, тёплого, что осталось от неё. Он вдохнул глубже. Запах был слабым, но он был. И сжал ленту в кулаке. Красный цвет обжёг ладонь. Огонь и Кровь. Его девиз. Сегодня он стал и её. Эймонд посмотрел на неё снова. Она спала. Грудь поднималась и опускалась ровно. Губы были слегка приоткрыты. Лицо расслабленное, впервые за весь день. Он подошёл к постели. Медленно и тихо. Не хотел её разбудить. Лёг рядом, не касаясь. Просто лёг на спину, на холодные простыни, которые уже чуть согрелись от её тела. Пламя камина едва освещало потолок. Тени плясали. Он лежал и смотрел на неё. На её профиль. На разметавшиеся волосы. На бледную кожу плеча, где виднелся ожог. Ты моя жена, — думал он. — Перед старыми богами. Перед Семерыми. Перед всем Вестеросом. Но ты всё ещё волчица. И я всё ещё дракон. Мы оба в клетке. И клетка эта, наш брак. Он закрыл глаз. Рука всё ещё сжимала красную ленту. Запах её волос остался на пальцах. Тело было тяжёлым и усталым. Вино кружило голову. Дождь шумел за бойницами. Он провалился в сон. Сон пришёл быстро. Тяжёлый. Без видений. Без драконов. Без крови. Просто тьма, в которой не было ничего, кроме ровного дыхания женщины рядом и слабого тепла её тела, которое он чувствовал даже сквозь расстояние в ладонь между ними. Ночь тянулась. Дождь не утихал. Камин догорел до углей. А они всё ещё спали.

༺ ⚔ ༻