Часть 2

Вздёрнутый нос девушки метнулся ещё выше, будто кость попыталась уйти от боли, и застыла, отклонившись вправо. Под глазами стремительно наливались тёмные тени, а синяя тушь, прежде подчёркивавшая изящество миндалевидных зелёных глаз, стекала неровными дорожками, превращая красоту в пугающую маску страдания. Она тихо всхлипывала, слезы катились по лицу, оставляя покрасневшие дорожки на щеках. Итама Сенджу закрыл лицо ладонью — не из слабости, нет. Этот жест был единственным, что удерживало его от безудержного гнева. От ярости, которую нельзя было позволить при чужих, особенно при Учихах. Итама Сенджу искренне любил всех своих детей — своей, особой, почти суровой родительской любовью. Его сердце наполнялось гордостью каждый раз, когда они возвращали плоды его стараний: будь то выдающиеся достижения на поле битвы или прорывные научные разработки. Неполноценных детей у него не было. Таких в их клане не рождают. Трое сыновей стали искусными стратегами, будущими советниками и полководцами. Их детство было выковано тренировками, их юность — дисциплиной. Они знали цену приказу и цену крови, чтобы однажды с достоинством носить звание наследников клана Сенджу и вести народ за собой. Илаида же была для него особенной. Она унаследовала внешность покойной бабушки: такие же волнистые блондинистые волосы, изумрудные глаза, тонкие губы и вздёрнутый аккуратный нос, и потому Итама не мог позволить никому осквернить последнее живое воспоминание о матери. Маленькую Илаиду даже не отправили в школу генинов — базовый уровень образования в Деревне Листа, — лишь бы её хрупкое тело и невинный разум не столкнулись с жестокостью мира. На её коже не было ни единого шрама, способного напомнить о шалостях детства; она всегда была окружена стайкой служанок, неотступно следовавших за ней по коридорам дворца. Каролин тоже была любима — как сыновья. И именно поэтому она не могла смириться с тем, как любили Илаиду. Она всегда завидовала Илаиде: той было достаточно похлопать ресницами перед отцом, чтобы заполучить всё его внимание и заботу. Каролин же приходилось на ежедневной основе проживать испепеляющую боль во всём теле, когда сосуды чакры отказывались вырабатывать ещё больше топлива для плетения печатей. Они лопались от искусственно созданного низкого давления, неправильно заживали и приводили к ещё худшим результатам. Как бы она ни тренировалась, стать высококлассным шиноби ей было не дано. Она была ловкой как рысь: её тело было слишком тяжёлым для воспроизведения акробатических приёмов, часто становилась мишенью во время учебных поединков. Холод и разочарование в глазах отца, появившийся в тот день, когда стало ясно, что Каролин не обладает талантом к сложным печатям, до сих пор отзывался в её горле горьким комком обиды. Тётя Цунаде, покинувшая клан двадцать лет назад, стала для Каролин ориентиром в мире медицины. Воинственная и смелая женщина, Цунаде основала первый центр помощи шиноби в Стране Гроз — уже после дипломатического брака с одним из вельмож. Однако союз оказался не из крепких и продержался всего год. Обманутый богач пришёл в ярость, узнав, что его «благочестивая» супруга страдает лудоманией и пристрастием к алкоголю. Собственно, Цунаде вынесла из дома последние драгоценности этого старого пердуна, чтобы проиграть всё в пух и прах назло бывшему, но по воле судьбы сорвала первый в жизни джекпот. Именно он впоследствии стал финансовой базой для постройки медицинского центра. Кроме того, Цунаде была одной из немногих ныне живущих обладательниц Бьякуги — силы, позволяющей накапливать и концентрировать чакру во всех клетках тела одновременно, чтобы высвободить её одномоментно, запуская мощную регенерацию. Заполучением этой заветной силы стала грезить Каро. О меньшем она не смела мечтать, желая быть наконец признанной в семье. Поэтому, как только ей исполнилось шестнадцать, она поступила в медицинскую академию при клинике и стала одной из мастериц, обучающейся у самой Цунаде. Здесь не обошлось без родственных связей — именно так она оправдывалась перед собой, хотя поступила в академию по общему вступительному экзамену. Спустя четыре года она стояла в полумрачной комнате. Правая рука онемела — она почти не чувствовала её, но пальцы всё ещё намертво была вцеплены в волосы старшей сестры. Ссадины на костяшках жгли, не давая забыть, с какой яростью она раз за разом наносила удары. Удар. Короткая пауза. Холод на ладонях — рефлекс, восстановительная техника, сработавшая сама по себе. Ещё удар. Она делала это не в ярости — хуже. Хладнокровно. Словно отрабатывала движение, которое повторяла слишком долго в голове. Илаида пыталась вырваться. Сначала. Потом — только дёргалась и перестала сопротивляться. Лицо сестры больше не напоминало того безупречного образа, который так долго сводил Каролин с ума. Этого должно было быть достаточно для подготовленного сценария. Этого обязано было хватить. Но обида, копившаяся годами, не отпускала. Зависть не хотела завершать сцену. Каролин не была героиней этой истории — и никогда не собиралась ею становиться. Потому что счастливого конца здесь не существовало. По крайней мере — для неё. Тишина держалась неестественно долго, и Каролин почувствовала, как её мысли вязнут, словно в густом тумане. Она взглянула на руки — и обомлела: рядом не было старшей сестры. Сердце дрогнуло, и её взгляд, как бешеная птица, рванулся по помещению в поисках ответа, пока наконец не упал на Итачи. Его глаза были алыми, словно в них горел внутренний огонь — холодный, беспощадный, читающий каждую её слабость без слов. Итачи Учиха активировал Мангёке Шаринган, полученный им после отцеубийства. По нижнему краю его правого глаза пробежала тонкая струйка крови, которая, не находя себе выхода, растеклась по впалой бледной щеке. На нём было тёмное кимоно клана Учиха, сидевшее идеально, будто выкроенное из самой тени. Широкие рукава свободно спадали, скрывая руки, но создавая ощущение скованной мощи, готовой вырваться наружу. Алый веер на спине был не украшением — это было молчаливое предупреждение, воплощение неизбежности. Каждое его движение говорило: он хозяин этого пространства, ситуации, её разума. — Достойной замены? — холодно проговорил Итачи, лишь слегка приподняв бровь, и в голосе его не было ни тени сомнения. Каролин пыталась сосредоточиться, но поток чакры, влитый в её тело, словно поднял уровень боли и тревоги до предела. Его контроль над кровообращением её мозга делал каждую мысль чужой, каждый вдох — борьбой. — Я не допущу бессмысленного кровопролития и голода вновь, — её голос дрожал, но звучал решительно. — Настанет новая эпоха, в которой дети не будут знать горечи утраты родителей на поле битвы. Итачи молчал, его взгляд прожигал её до костей, не щадя ни одного уголка сознания. — Не кажется ли вам слишком дерзким бросать такие громкие слова о мире, — произнёс он ровно, — когда вы жестоко избили собственную сестру, чтобы занять её законное место? Каролин ощутила резкое сжатие в груди — поток чакры в её теле взревел, как разъярённый зверь: холод, жар, туман в голове. — Я рожу вам сильного наследника, — выдавила она сквозь сопротивление. — Но мне нужна гарантия мира, как минимум на пять лет. В тот момент Итачи рассмеялся — тихо. Холодно. — Вы слишком далеко завели наши отношения, — голос его лился ледяной улыбкой, — я не рассматриваю вас в качестве невесты. Удар прозвучал в сердце Каролин, как раскат грома. — Если вы отказываетесь от моего предложения руки и сердца… — слова её дрожали, но в них был вызов, — …то лучше мне не жить. С дрожью в пальцах она вынула длинный охотничий нож, весь вечер скрывавшийся в рукаве праздничного кимоно, и поднесла его к животу. В этот момент тишина стала осязаемой — словно сама комната задержала дыхание в ожидании следующего такта. Итачи смотрел на её действие равнодушно, с лёгкой скукой. Звук рвущейся ткани раздался слишком громко в пустом зале. Пятно крови расплылось по нежно‑розовой одежде, и Каролин закашлялась, густая алая кровь медленно вытекала иза рта, придавая яркости тонким безжизненным губы Но в тот же миг на её лбу вспыхнула крошечная точка — мягкое сияние, которое быстро распространилось по коже, по шее, по плечам и по всем конечностям. Бьякуга активировалась. Поток регенерирующей чакры пронёсся по её телу, растворяя боль, восстанавливая ткани и внутренние органы так стремительно, что казалось, будто время само сглаживает раны. Раны исчезали, словно никогда и не существовали, оставляя после себя лишь разорванные складки кимоно — единственное напоминание о колкой ране. —Это всё меняет, — спокойно произнёс Итачи с той самой ледяной ухмылкой, которую невозможно было ни оспорить, ни забыть. — Я согласен.