Против правил

Татьяна сидела за столом на кухне и обдумывала визит пьяных Зиновьева и Каменева. Они всегда шли против правил. Татьяна невольно вспомнила, что ей рассказывала дочь горничной: как только она выходила из дома, то шла драться к мальчикам во двор, гоняла кошек; дрались улица на улицу, лазили по деревьям… А Татьяна всё время просидела в царских покоях. Она решила действовать. Встала, наделась, вышла на улицу, зашла в какой-то, богом забытый, дворик на Варварке, где, как говорил Феликс: «Ошивалась всякая рванина, за которых волнуются матери». А ещё он говорил, что беспризорники жёстче семейных ребят. Мальчишки гоняли мячик. Он прокатился к ногам девушки. Мальчики замерли, увидев красивую девушку. Татьяна посмотрела на мячик, на мальчиков. Они, увидев дочь царя, затолкали друг друга локтями и зашептались. Из толпы вышел один чумазый мальчик. — Тётя, — начал он, — отдайте мячик. — Отдам, — ответила Татьяна, — если меня к себе в игру примете. Мальчики переглянулись. — А вы умеете? — спросил другой. — Умею, — ответила Татьяна. — Куда мне? На ворота? — На воротах я, — сказал второй мальчик. — А вы можете в команду к Мишке пойти. У него как раз одного человека не хватает. Через пять минут игра была в самом разгаре. Татьяна, приподнимая юбку, ловко отбивала мячи от импровизированных ворот из деревянных пустых ящиков. Они играли до вечера, пока нескольких мальчиков, видимо, их мамы не позвали домой. А затем все стали расходиться. — Вы бы, тётя, шли домой, — подошёл к ней мальчик семи лет. — Сейчас Сёмка с Житной выйдет, всех положит. А у вас шубу украдёт. Давайте я вас доведу? — Ну давай, — сказала Татьяна. — Как тебя зовут? — Юра, — ответил мальчик. Когда они дошли до Красной площади, то Юра спросил: — А вы в храме живёте? Монашка что ли? — Нет, — ответила Татьяна. — Я живу вон там. Она показала в сторону Кремля. Мальчик убежал прочь. Татьяна посмотрела ему вслед и пошла в указанном ранее направлении. Когда она вернулась в квартиру, Феликс спросил её: — Куда ходила? — С мальчиками, во дворе на Варварке. Они там мячик гоняли, а я подумала: почему бы и нет? — А ты туда одна? — Феликс наконец поднял взгляд. — Без охраны? — Феля, — Татьяна села на стул рядом со столом. — Ну какая охрана? Там мальчики хорошие, один меня до площади довёл. — А ты меня скоро до ручки доведёшь, — парировал Дзержинский и встал. — Ты жена начальника ВЧК и пошла в какой-то двор одна. Ты понимаешь, что сейчас вся Москва кишит белыми подпольями, и все хотят убить кого-то красного из верхушки… — Феликс, — перебила его Татьяна, — я всё поняла. — Я за тебя очень рад, — ответил он, садясь напротив неё. — Но ты меня дослушай. Все белые подполья хотят меня или ещё кого-то из приближенных Ленина убить. А тут — ты, идёшь в какой-то двор, где ты у всех на виду, и тебя можно быстро и незаметно убить. — Феликс, я поняла, — сказала Татьяна. — Это было легкомысленно и безответственно. За что прошу прощения. Дзержинский продолжал смотреть на неё молча. Татьяна выдохнула. — Феликс, я обещаю, что впредь буду тебя предупреждать. — Подожди, — сказал он, затем протянул руку к её волосам. Он распутал ей спутанные пряди. — У-у-у, — протянул он. — Что там? — спросила Татьяна. Он показал ей листик, который достал из её головы, и в шутку добавил: — В каких кустах вы лазали, Татьяна Николаевна? Он сел опять за стол и стал что-то писать. — Фель, — прервала Татьяна, — а правда, что ты грозил Зиновьеву и Каменеву набить им, мягко говоря, лицо, если они напьются? — Они нажаловались? Или… — предположил он, а затем положил ручку и посмотрел на неё. — Подожди. Свердлов жаловался мне, что эти двое опять напились… Они сказали тебе об этом. — Рассказали, — выдохнула Татьяна. — И ты им поверила? — Поверила… — И ты обещаешь так не делать? — Обещаю… — Вот и славно. Феликс продолжил писать. Вечер шёл своим чередом, но когда время подошло к половине восьмого, Феликс стал куда-то собираться. — Ты куда? — спросила полусонная Татьяна. — Срочное заседание у Ильича, — ответил он, надевая шинель. У двери он развернулся, подошёл к Татьяне и поцеловал в уголок губ. — Я скоро буду. Часы пробили восемь вечера. Татьяна знала, что обычно, если Дзержинский задерживался, он присылал ей краткую записку в одну, максимум две строчки. Но сейчас от него не пришло никакой записки. Настало девять вечера — вестей нет. Десять, одиннадцать, половина двенадцатого. Татьяна подумала, что у них на собрании важный вопрос, и Феликс не может ей написать, поэтому стала готовиться ко сну. Когда она легла в кровать, то пролежала спокойно ровно пять минут, а затем мозг стал рисовать страшные картины: выстрел в затылок из-за угла, удар в висок… Романова резко села на кровати, пытаясь отогнать мысли. Но рука сама потянулась к позолоченным часикам — которые ей подарила Анастасия перед отъездом сестры — чтобы узнать время. Половина первого ночи. Татьяна встала, закуталась в пуховый платок, подошла к окну, за которым, гляди — не гляди, не было ни души. Она взяла книгу, включила керосиновую лампу, стала читать. Непонятно сколько времени прошло, но в коридоре послышался шорох. Как ужаленная, Татьяна закрыла книгу, выключила лампу и побежала к выходу в коридор. Там она увидела, что вошла тёмная, высокая, худая фигура, в которой девушка, в отличие от других, узнала мужа. Он — Феликс Дзержинский, гроза контрреволюции и саботажа, сейчас пытался раздеться как можно тише, чтобы не разбудить жену. Не замечая супруги, Феликс пошёл к окошку, чтобы прикрыть форточку, но что-то резко обвило его, а сзади крепко прижалось. У Дзержинского сначала пронеслась мысль, что его хотят убить, и он уже был готов двинуть тому, кто сзади, локтем, но потом вспомнил, что Татьяна как-то говорила, что каждый раз, когда он уходит, она боится, что он её бросил и не вернётся. — Таня, раскрывать — расстрелять! — шепнул он, не вырываясь. — Ты же знаешь, как я мог отреагировать. 1918 год. Для спасения страны по приказу партии Дзержинскому пришлось жениться на бывшей княжне Татьяне Романовой, Троцкому — на княжне Ольге. Их поселили в кремлёвских квартирах, по соседству. Ольга попала в больницу с нервным срывом. После левоэсерского мятежа Дзержинский посадил под домашний арест сам себя, и Татьяна заставляла его лечиться. 14 июля 1918 года. Феликс разбирался в бумагах, которые притащил Петерс, говоря, что он ничего в них не понимает. Феликс тогда был уставшим и попросил оставить их на столе. Дзержинский был настолько захвачен отчётом о раскрытии двух подпольных белогвардейских организаций, что не услышал шагов Татьяны, когда она зашла. — Так, всё, — она встала за креслом, стала собирать бумаги Феликса в одну стопку и убирать их. — Таня, подожди, — сказал Феликс, пытаясь ухватиться за отчёт Уншлихта, который она вырывала. — Тут самый интересный пункт. — Потом почитаешь, — сказала Татьяна, — иди поешь. Они сидели за столом и ели чечевичный суп. — Знаешь, Таня… — начал Феликс, мешая суп, — иной раз, когда я читаю доклады и описания с места убийства, которые пишет Орджоникидзе, я понимаю, что ему бы не документы писать, а книжки. — Фель, — начала Татьяна, делая из салфетки оригами-бабочку, — извини, что затронула, возможно, неприятную тебе тему, но ты всегда так много говоришь о работе, а о своём детстве никогда не говорил. — Знаешь, Танюш, — начал Феликс, — после всего того, что я прожил — а это 11 лет в тюрьмах в общей сложности и эмиграция — как-то уже и нет времени вспомнить о детстве. — Просто моё детство, — перебила его она, — прошло в Царском Селе, Петергофе, на «Штандарте», но там всегда были правила. Да и мама была строга. А у тебя была вольная жизнь, и я думала, что ты что-то расскажешь… — Татьяна положила бабочку на стол и посмотрела на Дзержинского. — Петерс к нам сегодня придёт? — Да чёрт его знает, — сказал он. — Может, придёт, может, нет. А что? — Я просто к Ольге сейчас пойду, — Таня взяла чашку, блюдце и тарелку и понесла их к раковине. Затем пошла в комнату переодеваться. Феликс взял оставленную бабочку и стал вертеть её в своих тонких длинных пальцах. Он думал о том, что Татьяна сказала правильную вещь — в этой борьбе за власть все совсем позабыли, что они такие же люди, как и другие. Через час Дзержинский сидел один в своём кабинете в полной тишине. Он почему-то вспомнил, что когда он сидел в Шлиссельбургской крепости, эта тишина давила на него, заставляя стучать в висках, нервно настукивать по подоконнику темп польской народной пляски… Но сейчас, рядом с Татьяной, ему стало спокойнее. Он не любил её, но что-то тёплое просыпалось в груди при мысли о том, что Татьяна будет снова ругать его за то, что он не прислал ей никакой записки. Тело Феликса расслаблялось, веки наливались свинцом, сознание плавно ныряло в пучину сна. Когда сон прервал стук в дверь, за окном уже темнело. Феликс, по привычке быстро проснувшись, пошёл открывать. За дверью оказался курьер. — Письма для гражданки Романовой, — отчеканил он и протянул два конверта. Дзержинский принял их, поблагодарил курьера и закрыл дверь. Он провёл рукой по лицу, стараясь снять с себя остатки сна и наконец «понять ситуацию», как сказал ему один бывший сосед по камере в 1907-ом году, затем посмотрел на конверты. В первом письме отправителем значилась Ирина Юсупова — двоюродная сестра Татьяны, во втором — бабушка Мария Фёдоровна. В этот же момент вернулась Татьяна, и когда увидела письма, то сказала: — Положи, пожалуйста, их ко мне на тумбочку. Я потом прочитаю. Уже в семь вечера, после ванных процедур, она уселась на кровати и стала читать письма. Феликс в это время сидел на кухне и прекрасно видел профиль супруги. И ещё видел, как иногда уголки её губ подрагивали в незаметной улыбке, как хмурила брови, как заправляла несуществующую прядку за ухо. Затем она читала второе письмо, после которого пошла на кухню. Феликс, как бы невзначай, видя немного приподнятое настроение Тани, сухо поинтересовался: — Что пишут? Таня набирала воду в стакан. — Ира пишет, что её дочка, тоже Ира, гоняет Зубровку, которую они увезли из Зимнего. А бабушка пишет, что очень скучает по мне и волнуется за всю нашу семью, а за папу — отдельно. Как интересно, — Татьяна сделала глоток воды, — у известного революционера зять — бывший царь. Знал бы ты, Фель, как бабушка описывала мне свой шок, что я, дочь царя, замужем за начальника ВЧК. Если бы дедушка узнал, то придушил бы того, кто такое придумал. — А мне необычно, — начал Дзержинский, поджигая папиросу, — что у меня зять — бывший царь, тёща — бывшая императрица, золовки — княжны, и дальше все известные княгини и князья. Феликс опять сильно закашлял. — Я нашла хорошего врача-румына, — сказала Татьяна, когда он откашлялся. — Не надо мне врача, — сказал Феликс, — поболит — пройдёт. И вообще, ты придаёшь этому слишком… кхм, большое значение. — Всегда вы, мужчины, так, — сказала Таня, протирая стакан, — здоровье не бережёте. Значит так, мой милый друг, — она поставила стакан на полку, а полотенце положила на гарнитур, — хочешь ты или нет, но я тебя вылечу. Будешь у меня к врачу, как на Первомай, ходить. И не смей со мной спорить! Дзержинский минуту молча смотрел на девушку, а потом, начиная читать газету, сказал: — Упёртая, прям как я. — Приятно это слышать, — ответила Таня и ушла в комнату.