Левоэсерский мятеж

6 июля 1918 год. Газета, которую утром прочитала Татьяна, как и все другие, кричала на первых строчках о втором дне после открытия Пятого Всероссийского Съезда Советов Рабочих, Солдатских, Крестьянских и Казачьих Депутатов. Для крестьян это был шанс стать более значимыми, для белогвардейцев — неудачей, для большевиков и левых эсеров — возможностью выдвинуть свои требования и пожелания. Но для Татьяны это значило, что она будет думать, как там её Феликс. А он снова придёт уставшим, с головной болью от криков, запаха табака, духоты и лозунгов. Затем станет рассказывать о том, что было: как разнимали драку матроса и эсера в портьере, как Троцкий выкрикивал лозунги, и что сам Дзержинский подписал сегодня десять списков с фамилиями, носители которых были обречены. Но это будет потом. Сейчас Татьяна допивала чай, а Феликс чиркал что-то в бумагах в своём кабинете, иногда прерываясь, когда ему звонил Ленин или Свердлов сообщить о некоторых изменениях. Когда Дзержинский, наконец, вышел из кабинета, то сказал, то ли жене, то ли себе: — Сегодня будет тяжелее. Спиридонова должна будет выступать несколько раз. Она перевернет своим энтузиазмом весь зал. — Садись, — сказала Татьяна, — чай остыл. Но в кабинете зазвонил телефон. Феликс, сказав что-то про «твою мать», пошёл отвечать. Романова поставила свою кружку в раковину и, когда повернулась, увидела, что Феликс стоит в дверях кабинета мрачнее тучи. — Ты чего, Фель? — Взрыв в немецком посольстве в Денежном переулке, — сказал он. — Убит Мирбах. По словам пострадавших, пришли двое и предъявили мандат, якобы ЧК. Я должен туда поехать. Феликс пошёл к дверям. — Феликс, — Таня, неожиданно для себя, схватила его за локоть, — пиши, пожалуйста. Он скрылся за дверями. День потек своим чередом. Татьяна была в полном одиночестве и полностью предоставлена сама себе. Она готовила, вышивала на шёлковой салфеточке свои инициалы, рисовала акварелью какую-то деревню на Волге… Но что-то всё время не давало ей покоя, давило на грудь, сжимало в висках. Татьяна не предала этому особого значения, списывая на излишнее волнение, которое её преследовало с того момента, как она поняла, что любит Феликса, и духоту в квартирке. Она раскрыла окна во всех комнатах, прикрыла дверь и пошла гулять по коридорам Кремля. Время было около семи вечера, поэтому в каких-то соседних квартирах из-за тонких стен слышались шаги, приглушённые голоса, шум воды. Когда она прошла часть здания с жилыми помещениями, началась часть с кабинетами, куда Феликс запретил ей ходить. Поэтому Таня развернулась и пошла обратно, встретившись с Надеждой Константиновной, которая впервые за все месяцы посмотрела на девушку с некоторым сожалением. Квартирка за время отсутствия хозяйки достаточно хорошо проветрилась, и в спальне веяло прохладой. Татьяна посмотрела на часы и вздохнула. Половина десятого, и от Феликса опять никаких записок. «Я скоро с ним буду ругаться по этому поводу, — однажды писала она сестре Марии. — Нас хоть и заставили заключить брак, но уже как-то стерпелось, слюбилось». Таня пошла в ванную умыться, и когда она включила воду, свет моментально погас. Она чуть было не вскрикнула и выбежала из ванной в коридор. Теперь дверь вела не в светленькую и чистенькую ванную комнату, а в поглощающую кромешную тьму, за которой была неизвестность. Татьяна пошла и зажгла свечку, а затем понесла её к часам. — Ого, половина одиннадцатого, — едва слышно проговорила она, затем пошла в спальню, задула свечку, легла и уснула. На часах было половина третьего ночи. Татьяна проснулась и поняла, что Феликс так и не пришёл. Она накинула на плечи платок и пошла в коридор. Когда закончилась жилая часть и началась рабочая, она не развернулась и пошла дальше. Таня дошла до кабинета Свердлова, постучала, а когда ей никто не ответил, дёрнула за ручку и обнаружила, что кабинет пуст. Решительным шагом Романова направилась к Ленину. Когда она постучала и зашла, то увидела там Ленина, Свердлова и Межинского, которые не слышали её и о чём-то спорили. — Доброй ночи, — тихо сказала Татьяна, и воцарилась гробовая тишина. — А вы Феликса Эдмундовича не видели? Все переглянулись. Свердлов подошёл к ней, аккуратно взял за плечо, посадил на кресло и стал рассказывать: — Татьяна Николаевна, сегодня утром, как вы уже знаете, был убит Мирбах. Дзержинский выяснил, что это сделал левый эсер Яков Блюмкин, и поэтому он поехал арестовывать его. Но когда Феликс приехал, то его самого арестовали ещё до начала съезда. — А где же он сейчас? — спросила Татьяна, пытаясь сохранить спокойствие. — Вероятно, — начал Межинский, — в заложниках у эсеров. Но как только мы на съезде об этом узнали, то заперли всех левых в Большом театре, и сейчас по всей стране восстание эсеров, и в Москве сейчас тоже неспокойно. Раздался очень громкий выстрел, как будто стреляли ядрами в соседнем кабинете. В кабинет прибежал Рыков. — Левые эсеры начали обстрел Кремля. Конный отряд ВЧК перешёл на их сторону. — Татьяна Николаевна, — сказал Свердлов, — идите к себе. Уверяю, что как только мы вытащим Дзержинского, вы будете первой, кто об этом узнает. Татьяна направилась к себе и всю ночь просто сидела на полу возле кровати. Только под утро она смогла уснуть. Солнышко золотило веснушки Татьяны, и лучи шептали, что пора ей проснуться. На часах было три минуты десятого. Татьяна, сморщившись, открыла глаза. Первое, что она заметила: дверь в спальню была прикрыта и оставляла маленькую щёлку, хотя девушка ясно помнила, что оставляла дверь открытой настежь. Второе: немного пахло табаком, будто кто-то совсем недавно курил. Татьяна отвернулась от окна и продолжила дремать. — Таня, Ольга где лежит? — В клинике неврозов Соловьева. На Шаболовке, — не поворачиваясь и не открывая глаз, ответила Татьяна. — Я тебе машину на без пятнадцати три закажу. — Спасибо. И тут же Татьяна открыла глаза, посмотрела в дверной проём — никого. «Приснилось, что ли? Видимо», — подумала она. Примерно через полчаса она встала и пошла на кухню. Движения стали механическими, а сознание ещё спало — уши слышали, как через слой воды; глаза видели, но не воспринималось мозгом. — Таня, — послышалось сзади, и она обернулась. Сзади стоял Феликс. — Надо поговорить. Она подошла к нему и, медленно, будто боялась, что он рассыплется от одного прикосновения, прижалась щекой. — Я подал заявление о том, — продолжил он, — что считаю себя под домашним арестом на время следствия по делу об убийстве Мирбаха. Она подняла на него глаза. — Тебя там били? У эсеров? — Нет, что ты, — ответил Феликс, затем пошёл к столу, поджёг папиросу, выпустил струйку дыма и продолжил. — Просто посидел на лавочке около суток, поговорил с предавшими нас ребятами и прямо в глаза сказал своему секретарю, что расстреляю его. А всё оставшееся время сидел и думал, что нужно отложить пост начальника ВЧК до выяснения всего этого. — А кто же будет на твоём месте? — Петерс, — ответил он, повернув голову. — Да, именно Яков Христофорович. Он вполне умён, хоть и молод. — Ты говоришь, будто тебе пятьдесят лет, — сказала Татьяна, подойдя к нему и обняв за руку. — Тань, я ведь, вправду, уже не молод, — ответил Феликс. — Мне сорок. — Феля, в сорок лет жизнь — только начинается. И мне кажется, что самое главное в любом возрасте — это не расстраиваться и не опускать руки. — Сама подумай, — повернулась она полностью к нему, — мне сорок, тебе — двадцать три. Да ты мне в дочери годишься, Таня! — Знаешь что, Феля, — начала Татьяна, поправляя пуговицу на воротнике френча мужа, — раз уж ты под домашним арестом, то теперь ты, наконец, сможешь начать нормально лечиться. В дверь постучали. Татьяна пошла открывать. За дверью стояли Свердлов и Ленин. — Доброе утро, — сказал Ленин и прошёл в коридор квартирки. В дверях уже стоял Дзержинский. — Феликс Эдмундович, что за бред вы мне написали в заявлении? Что с вами было, пока вы писали? Вас эсеры заставили? — он повернулся к Татьяне. — Представьте себе, Татьяна Николаевна, Феликс Эдмундович написал, что он… — Я уже знаю, Владимир Ильич, — перебила его она. — Тем более! — Ленин опять повернулся к Дзержинскому. — Петерс без вас не сможет. Да что Петерс? Мы! Мы все без вас не сможем, — он повернулся к Свердлову. — Правда, Яков Михайлович? — Полностью согласен, — сказал он. — А мне всё нравится, — сказала Татьяна. — От чего же? — спросил Ленин. — Времени мало? — Про время я молчу, — парировала она. — А вот здоровье можно подлатать. Яков Михайлович, Владимир Ильич, — она обратилась к ним, — я вам жалуюсь, что Феликс Эдмундович не бережёт своё здоровье и саботирует лечение. Прошу, вернее, требую, чтобы вы его отправили на лечение. — Вот видите, Феликс Эдмундович, — заулыбался Ленин и положил руку ему на плечо, — даже ваша жена стала на вас жаловаться. Теперь мы точно отправим вас на медкомиссию, а после — на лечение. Мы с вами ещё поговорим. До свидания. — До свидания, — сказал Свердлов и тоже ушёл.