Контур клетки

Из-за наказания Тайлер пропустил смену в кафе и вернулся домой раньше, чем было запланировано. В другой день он бы расстроился из-за потерянных часов, но сейчас был слишком окрылён произошедшим, чтобы думать о чём-то ещё, кроме Уэнсдей Аддамс. Полный энергии, он направился на кухню мыть посуду, скопившуюся в раковине ещё со вчерашнего утра. Доновану было всё равно — одноразовая посуда, пустые коробки. Единственное, что всегда оставалось безупречным, — форма и служебная машина. Тайлер не услышал, как открылась входная дверь. Он заметил отца только тогда, когда тот остановился в проёме кухни. Парень выключил воду. Капли ещё несколько секунд падали с крана, нарушая тишину. Он повернулся. Отец медленно снял куртку, аккуратно повесил её на спинку стула. Затем — так же неторопливо — положил ключи на стол. Звук металла о дерево прозвучал громче, чем должен был. Тайлер сразу понял — тот уже в курсе сегодняшнего прогула. Улыбка, ещё недавно не сходившая с его лица, исчезла без следа. Донован посмотрел на раковину. На тарелки. На мокрые руки сына. — Я, кажется, ясно выразился, — произнёс он наконец, негромко, почти буднично. — Держаться подальше от Уэнсдей Аддамс… Глаза Тайлера потемнели. Знакомая ярость которую он копил в себе все эти месяцы — сдерживал, запирал, приучал себя не чувствовать, — медленно, опасно подняла голову. Он сильнее сжал мокрые пальцы, чувствуя, как внутри становится тесно. — Ты не имеешь права решать, с кем мне общаться, — сказал он ровно. — Я больше не ребёнок. Челюсть Донована напряглась. Взгляд стал жёстче. — Пока ты живёшь под моей крышей, — произнёс он, — ты будешь делать так, как я скажу. Мужчина сделал шаг вперёд. Тайлер не отступил. — Под твоей крышей, — негромко повторил парень. — Или под твоим контролем? Донован смотрел на сына сверху вниз — так же, как всегда. Как на подчинённого. — Ты забываешься, — тихо сказал он. Тайлер позволил себе поднять подбородок. Сердце колотилось так, что, казалось, его было слышно на всю кухню. Но отступать было поздно. — Я устал быть тем, кем ты хочешь меня видеть, — ответил он тем же тоном. — Это всё равно ничего не изменило. Ты только сильнее давишь и душишь во мне всё… что делает меня мной. — И кто же ты, м? — слова сына не произвели на Донована должного эффекта. — Малолетний хулиган, который чуть не заработал судимость? Забыл, что только благодаря мне ты тогда легко отделался? — Я не просил помогать мне! — огрызнулся Тайлер. Донован сделал ещё полшага. Теперь между ними не осталось ничего — ни мебели, ни воздуха. Тайлер сглотнул. — Пока я жив, — произнёс мужчина внушительно, — я буду защищать тебя от проблем. И от личностей вроде Аддамс. — Ты просто бесишься, потому что не смог упечь её отца за решётку… Донован резко шагнул вперёд и схватил его за воротник расстёгнутой рубашки поверх футболки. Рывок был коротким, точным — таким, в котором не было вспышки эмоций, только привычка к власти. — Не смей говорить со мной так, — произнёс он тихо, почти беззвучно. Тайлер почувствовал, как внутри всё сжалось. Каждая клетка тела словно заранее приготовилась к удару, но он лишь сильнее задрал подбородок, до боли в шее, до напряжения в челюстях. Смотрел прямо в лицо отцу — упрямо, вызывающе, не позволяя себе ни дрогнуть, ни отвести взгляд. Отчаянное упрямство человека, который устал бояться, но ещё не научился не бояться вовсе. Неподдельная ненависть в глазах сына — и ещё кое-что, чему у шерифа не нашлось объяснения, — остановили его. Не разум, не самоконтроль. Животный страх, внезапный и иррациональный, будто нутро уловило скрытую угрозу. Донован держал его ещё секунду — долгую, тяжёлую. Затем медленно разжал пальцы, словно делал одолжение. — Дело не в её отце, — начал шериф с натяжкой, словно выдавливая слова. — Она сама ещё та беспредельница, каких поискать. Знаешь, за что её выгнали из прошлой школы? Тайлер промолчал. Он смотрел куда-то мимо отца, в окно, стараясь, чтобы дыхание оставалось ровным. Ему хотелось, чтобы этот разговор поскорее закончился — прежде чем он окончательно сорвётся и превратится во что-то, из чего уже не выбраться без крови. — Пустила пираний в школьный бассейн, — продолжил Донован, явно смакуя подробности. — Там, где тренировались парни. Один остался без яичка. На секунду повисла тишина, а потом из уст Тайлера вырвался смешок. Короткий, хриплый — он даже не сразу понял, что смеётся. За то недолгое время, что он успел узнать Уэнсдей Аддамс, этот поступок казался ему логичным. Почти идеальным отражением её сути: изобретательность, дерзость, готовность идти до конца, не оглядываясь на последствия. В этом было что-то пугающее — и одновременно притягательное. То, чем он сам тайно хотел быть. — Тебе это кажется смешным? — холодно спросил Донован. Но Тайлер уже не мог остановиться. Смех вырвался наружу — громче, резче. Он смеялся отцу в лицо, впервые не пытаясь спрятать реакцию, не сгладить углы, не быть «удобным». Челюсть Донована напряглась, зубы скрипнули. Он уже открыл рот, чтобы продолжить, но в этот момент зазвонил телефон. Донован бросил взгляд на экран: Сантьяго, которая должна была выяснить адрес сегодняшней жертвы. — Мы не закончили, — предупредил он, забирая ключи и куртку. Голос был ровным, но в нём звучало обещание. — Ещё поговорим. Он вышел, и дверь захлопнулась с сухим, окончательным звуком — так хлопают не в гневе, а когда ставят точку. Тайлер остался один на кухне. Он стоял, опираясь ладонями о столешницу, и всё ещё смеялся — глухо, нервно, будто не мог остановить этот звук, вырывающийся из груди. Гнев никуда не делся: он по-прежнему жил в нём — плотный, горячий, опасный, как тлеющие угли под кожей. Но теперь к нему примешивалось кое-что ещё. Решимость.

***

Он покинул дом ещё до рассвета. Скандал не заставил себя долго ждать. Отец вернулся поздно вечером — как раз в тот момент, когда Тайлер уже собирался ложиться спать, — и продолжил воспитательную беседу, словно паузы между ними не существовало вовсе. Он больше не мог этого терпеть. Если условие «слушаться» напрямую зависело от условия «жить под его крышей», Тайлер был готов заплатить эту цену. У него имелись кое-какие накопления: можно было снять номер в «Эппл Холлоу». Он знал владелицу — возможно, удастся договориться о проживании в обмен на работу в гостинице. По дороге он заметил знакомую чёрную фигурку среди деревьев. Что она делает здесь в такое время? — Уэнсдей… — негромко позвал он. Девушка не откликнулась. Он пошёл за ней. Аддамс вела его к старому Дому собраний. — Ты снова преследуешь меня, — констатировала Уэнсдей, стоя посреди руин и не оборачиваясь. Над разрушенными стенами висело тяжёлое небо. Грозовые тучи стянулись так низко, что казалось — ещё немного, и они заденут крышу… если бы крыша здесь всё ещё существовала. Рассвету не оставили ни единого шанса: свет был серым, безвременным, как будто утро передумало наступать. Уэнсдей медленно повернулась к нему. — Что ты здесь делаешь? — спросил он, подходя ближе и от волнения сжимая лямку рюкзака в ладони. — Я могу спросить тебя о том же. — Я вроде как сбегаю из дома. — Почему? — на лице девушки не дрогнул ни один мускул. — Мы ещё не настолько близки, чтобы я посвящал тебя в такие подробности. — Ещё? — бровь Аддамс едва заметно дёрнулась. Тайлер посмотрел ей в глаза. В чёрных зрачках — гладких, как отполированное стекло, — он увидел себя. Не размыто, не искажённо. Слишком ясно. Так смотрят в самую душу. Он протянул руку — медленно. Уэнсдей не отступила. Расстояние между ними сократилось до дыхания. Мир вокруг начал терять чёткость. Контуры Дома расплылись, доски потемнели, будто их залили чернилами. Небо сжалось, придавливая всё вокруг. Тайлер был уверен: ещё мгновение — и он коснётся её губ. И в этот момент — он проснулся. Взгляд зацепился за тумбу с электронными часами: без пяти минут полночь. Он был в своей кровати. В комнате темно; только свет поднимающейся луны серебрил стены. Рядом лежала книга, которую он читал перед сном. Ночник выключен. Неужели отец вернулся и, застав его спящим, просто погасил свет? Тайлер сел и провёл рукой по лицу. Всего лишь сон. Но почему тогда ощущение потери было таким реальным?