I

«I will walk with my hands bound,

I will walk with my face blood»

Кап-кап. Нечем дышать. Грудную клетку словно зажали в тиски. С каждой секундой всё тяжелее. С каждым вздохом пыль оседает в лёгких, к горлу подкатывает ком — хочется откашляться, избавиться от этого мерзкого ощущения тесноты. Кап-кап. Вокруг темно, но армейский фонарик, всё ещё включённый, не помогает. Перед глазами пелена. Он еле видит свои же руки. Кап-кап. Теперь не кажется. Капелька крови струится по лицу, падая на грязный пол. «Что же это за дрянь такая?..» С трудом Беркут переворачивается на спину, пытаясь отдышаться. Где-то сверху слышны глухие шаги того самого чёртового техника и его непонятные, нервные смешки. — О, какая новость! Ты уже пришёл в себя! Даже с кем-то связался уже… нужно было отобрать передатчик… или хотя бы сломать… — раздался тот самый противный голос, приглушённый стенами вентиляции. — Впрочем — плевать. Пусть слушают хозяева, как сдохнет их пешка! Мысли всё ещё плывут, но Сергей уже чувствует, как его с головой накрывает злость. — Что тебе надо? — О, немногое. Только то, солдат, что ты можешь мне дать. Тебе не привыкать… мне нужна всего лишь твоя жизнь! «Не хватает только наигранно зловещего смеха», — ловит он себя на мысли. — Какого чёрта?! Афанасий, чёрт тебя подери! Где ты? Выпусти меня отсюда! Я же здесь для того, чтобы… — Хватит врать! Я видел твою форму! Ты раб корпорации! Такой же, как и все другие! О да, эта форма знакома мне! Ты пришёл, чтобы нас всех убить! Только в этот раз я успел первым… — Ты совершаешь ужасную ошибку, техник! — Не такую ужасную, как ты, солдат! Ты оказался не в том месте, и не в то время! Я несколько суток живу в этом аду здравствую. А ты… и такие как ты, которые лишь сеют смерть… Вы все обречены. — Что… что ты собираешься делать? — Это сложно, но я попытаюсь объяснить. Ты же заметил здесь кровь, верно? — Ты хотел сказать: лужи крови? Это всё — твои жертвы? — О нет, солдат, я не маньяк. Я не устраиваю потешные бои, в которых ставка — жизнь. Мне это нужно для дела… — Ты чокнутый, чёрт тебя подери… — Не зли меня! — А то что, урод? — Попридержи коней, солдат! Или, когда я замолчу, ты умрёшь. Решай сам. У меня нет учёных знаний, солдат, но я умею смотреть и ВИДЕТЬ. И я многое увидел с тех пор, когда НАЧАЛОСЬ! Инфицированные уже через несколько часов после трансформации становятся агрессивными. Но их силы истощаются без новых жертв. Ещё через двадцать часов они впадают в безумие. Грызут друг друга. Но такая пище их не устраивает. Природа адского вируса… Хотелось просто закрыть уши и не слушать всё это. Бред всё это, полнейший бред… Собравшись с силами, Беркут смог встать на четвереньки, прежде чем полностью выпрямиться, ухватившись рукой за край металлического стола. — Хорошо, спасибо за лекцию. Но стесняюсь спросить, причём здесь я?! Вопрос, ответ на который кажется довольно очевидным, однако никто не хочет этого признавать. — Ты? Ну это же очевидно! Ты послужишь хорошим обедом. — Те слова, что не хотел услышать ни Беркут, ни оператор. — Ты здоровый мужчина, который отдаст свою жизнь, чтобы другой мог пожить подольше. — Больной ублюдок! Ты собираешься скормить меня зомби?! — Ну… как-то так… «Просто пиздец». Как только открылась дверь и в проёме показалось то самое существо, которое язык не повернётся назвать человеком, к горлу Сергея подкатила тошнота. Скрюченные руки и ноги, взбухшие вены, побледневшая кожа. При виде такого мало кто сможет сдержаться. Инфицированной потребовалось буквально несколько секунд, чтобы почуять его и броситься вперёд…

***

Холодный пот стекает по его спине и лицу, когда он резко подскакивает с дивана и в панике пытается нащупать пистолет в набедренной кобуре. Пальцы отчаянно хватаются за пустоту, а адреналин так и хлещет по венам. Украдкой осматриваясь, он ищет укрытие, но не находит ничего в старой комнатке. Зловещим красным светятся электронные часы на верхней полке, свет от фар проезжающих по улице машин падает на шторы и стены в пожелтевших от времени, местами оборванных обоях. Тени играют с его сознанием, вызывая непонятную и дикую тревогу. Хочется просто забиться в угол и ждать, когда наступит его час. Но он не такой. Он — боец. Был, есть и будет. В ушах звенит, и он бросается в атаку на очередную длинную тень, но упирается в стену, больно ударяясь лбом. И в этот момент пелена рассеивается, и гул аварийных генераторов сменяется на возмущенные голоса соседей в общежитии. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Прежде чем нахальная соседка, Наталья Алексеевна, и, по совместительству, хозяйка комнаты, заходит без стука и резко включает свет, Беркут успевает придумать историю об упавших пыльных журналах с покосившейся книжной полке — достаточно правдоподобную, чтобы у сонного человека не возникло лишних вопросов. С недовольным «ещё одна такая выходка, и можешь искать себе новое жильё», Наталья прикрывает за собой дверь и рассказывает эту же историю остальным жильцам в блоке. В ту ночь Сергей не смог больше уснуть. Стоя на утро на общем балконе, с недопитой кружкой кофе, он смотрит на медленно встающее из-за горизонта солнца. Холодный ветер неприятно бьёт в лицо, и он щурится. На нём лишь старый свитер, камуфляжные штаны и чёрные резиновые тапочки. Недельная щетина и синяки под глазами делают его похожим на алкоголика нежели на солдата. Возможно, это была ошибка — бросить работу и жить на государственные выплаты, не стараясь даже что-то изменить. Беркут смотрит вниз, на уже куда-то спешащих людей, проезжающие машины. На улице серость, туман накрывает город уже который день. Еле хочется существовать. Куда все торопятся в такую рань? Ведь сейчас даже нет и семи утра, а на остановке неподалёку будто даже плюнуть негде. Ведь это всё бессмысленно… В чём толк от всей этой рутины, если в конечном итоге все окажутся в двух метрах под землёй? Как такая жизнь способна приносить хоть какие-то эмоции, если ты изо дня в день, из года в год следуешь одному и тому же маршруту, выполняешь одни и те же нудные поручения начальника… — Эй, брат, не против, если я закурю? Хриплый голос отвлёк Сергея от своих мыслей. Это был дядя Боря, мужчина лет 50, вечно как будто одевающийся в одну и ту же рубашку и брюки, и слишком бодрый для своего возраста. Всё, что Беркут знал о нём, это то, что он живёт на противоположном конце коридора и провёл больше половины своей жизни в тюрьме. Из чужих разговоров он слышал, что тот практически ни на минуту не выпускает сигарету из пальцев. — Без проблем, дядь Боря. Сам Беркут не курил и никогда не чувствовал этой тяги, но за время службы уже успел привыкнуть к запаху табака. Однако буквально спустя минуту он уходит с балкона по направлению к себе в комнату. Нет ни малейшего желания контактировать с людьми. Вместо какой-либо телепередачи старый «пузатый» телевизор показывает белый шум. Беркут крепко сжимает в руках кружку с кофе. Он не сделал ни глотка. Ему просто нужно за что-то ухватиться, чтобы реальность не ускользнула опять. Каждый день, каждую ночь в голове перемешиваются все события из его не слишком долгой жизни, но только почему-то эта проклятая лаборатория перетягивает всё на себя. За стеной слышно, как кто-то смотрит старый фильм. В ушах Сергея отчётливо раздаются звуки выстрелов, выкрикивания командира. Его руки дрожат, и кружка почти падает на пол, когда он резко тянется за пультом от телевизора, делая звук громче, чтобы тот перекрывал теперь такую ненавистную, своеобразную песню войны. Сердце бешено колотится, в комнате словно стоит запах напалма. Он хочет держаться, хочет бороться, но в очередной раз приступ оказывается сильнее.

***

Беркут стоит на общей кухне и терпеливо ждёт, пока закипит чайник. Внимательно наблюдает, и резко подскакивает, когда показываются первые облака пара и убирает чайник с конфорки. Рука предательски задерживается, прежде чем выключить газ. «Нет, нельзя так», — говорит он себе каждый раз. Ведь здесь же живут и другие люди. Что о нём подумают, если что-то пойдёт не так? Что Сергей Беркут, старший лейтенант, член группы «Клинок», вот так вот просто сдался, так ещё и даже с этим не справился? Такого он себе позволить не может. Он вздрагивает, когда в тусклом свете старой, болтающийся на проводе лампочки появляется тень. — Тише, брат, — знакомый, хриплый голос. — Я увидел свет на кухне и думаю, дай загляну. А тут вот, ты. — Добрый вечер, — резко, но вежливо здоровается Беркут и поворачивается, чтобы посмотреть на соседа, а сам упирается спиной к газовой плите. — Какой-то ты напряжённый вечно, пацан. Не думал хотя бы раз расслабиться? — Вместе с этим, он достаёт из-под кожаной куртки бутылку водки и ставит на стол. — В хорошей компании и всё такое. А то понимаешь, не с кем тут ни выпить, ни по душам поговорить. А тебе, я вижу, есть, о чём поболтать. Беркут смотрит на него, скрестив руки на груди и слегка прищурившись. На столе рядом стоит его кружка, всё ещё пустая. Однако долго думать он не стал, потому что ещё одну ночь в одиночестве он вряд ли выдержит. — Прям здесь что ли? Странный вопрос: никто бы и не подумал шастать по старому общежитию поздно ночью. — А почему нет? Все уже спят, а стены что тут тонкие, что там, — со смешком отвечает дядя Боря. Он встаёт и подходит к одному из холодильников, берёт оттуда небольшой пакет мандаринов, а с полки над раковиной — две стопки, и садится обратно на поскрипывающий стул. Сергей аккуратно садится рядом на такой же стул. От дяди Бори веет смесью спирта, табака и чего-то такого неуловимого, особенного. Когда он смеётся после очередного анекдота, виднеются два золотых зуба, а стол слегка подрагивает. Смех у него глухой, прокуренный, но отчего-то такой живой, настоящий. Вливая в себя очередную стопку, он даже не морщится, но рука уже сама по себе тянется за долькой мандарина. С непривычки водка обжигает горло, но после отдаётся приятным теплом по всему телу. Беркут не мог сказать, почему согласился сесть с дядей Борей за стол, но что-то глубоко внутри подталкивало его. Уже после третьей стопки он чувствует, как спадает напряжение в мышцах. На пятой он почти ни о чём не думает, рассказывая о своей судьбе соседу, пока тот кивает и трясущимися руками наливает им ещё алкоголя. Когда заканчивается первая бутылка, дядя Боря горько вздыхает и снова поднимается и идёт к холодильнику, находя там ещё одну бутылку, но наполовину пустую. Не то чтобы это их уже волновало. Сосед рассказывает Беркуту истории из своей молодости: как он с друзьями забирался в чужие сараи в деревне, как в девятом классе первый раз решился со старшими товарищами вынести из маленького магазина пару бутылок пива, как первый раз оказался за решёткой за хранение и сбыт наркотиков, второй и третий — за кражу и разбой, последний — за убийство двух человек с особой жесткостью. Будь Беркут трезв, вряд ли он отреагировал на эти истории спокойно, но сейчас он лишь неразборчиво произносит: «Ну ты даёшь, дядь Борь», — и кладёт голову на сложенные на столе руки. Дядя Боря лишь хмыкает и осторожно поднимает его со стула. — Хватит тебе, пацан. Сейчас добрый Боря уложит тебя спать, — приговаривает он пока медленно ведёт Сергея в свою комнату. Не включая свет, он неожиданно аккуратно для пьяного человека усаживает Беркута на диван и помогает тому лечь. Он что-то говорит напоследок и уже собирается закрыть дверь, как его останавливает чья-то сильная рука: — Дальше я сам.