II

«Father?»

«Yes, son?»

«I want to kill you»

Он хорошо помнил тот день, когда совсем маленький стоял рядом с отцом, а тот держал в руках большой бело-розовый букет, перевязанный серебряной лентой. Помнил, как через несколько минут из белого здания больницы вышла его мать — тогда ещё молодая, с широкой улыбкой на лице и каким-то свёртком в руках. Этим свёртком была Аделина. Он смотрел, как отец передаёт матери цветы, приобнимает её и глядит на девочку. — Пап, а можно и мне посмотреть? — спросил он звонким голосом, нетерпеливо подпрыгивая, желая узнать, что же такое интересное было в руках взрослых. — Не сейчас, Ген, — ответил отец. Всю дорогу до дома он лишь хмурился, скрестив руки на груди и болтая ногой. В его детском разуме не укладывалось, как же родители могут так отвернуться от ребёнка и предпочесть ему что-то маленькое, морщинистое и кричащее при любой возможности. Он хорошо помнил, как в ожидании первого в жизни школьного дня сидел и всё глядел на здание школы в соседнем дворе из окна своей комнаты на тринадцатом этаже, представлял, скольких друзей заведёт и как весело ему будет. А потом первого сентября он стоял возле высоких ворот и смотрел на табличку на большом здании, по-детски медленно читая: «Кадетское училище». Он всё помнил.

***

Его руки крепко держали два мальчика, пока третий в их компании, Вова, сын друга начальника училища, снова шарил по его карманам, ничего не стесняясь. — Ну что, Сорока, долетался? — приговаривал тот пока рассматривал найденные вещи и примерно подсчитывал их стоимость. — А я-то думал, куда же постоянно пропадают деньги из моей тумбочки. Сорока. Слишком умно для подобных людей. — Потому что ты — свинья раскормленная! — набравшись смелости, ответил он, в очередной раз пытаясь вырваться из хватки дружков Вовы. Тот в ответ лишь сплюнул на потрескавшийся асфальт. — Да ты хоть знаешь, кто мой отец?! — Я ему соболезную, — произнёс он тихо, едко, словно с угрозой. Вена на лбу Вовы вздулась, а лицо покраснело от гнева. Он почувствовал, как сильно Вова ударил его по животу. В шоке были даже его дружки, которые резко ослабили хватку и дали мальчику упасть на колени, а сами сделали шаг назад. Затем был ещё удар, и ещё. До тех пор, пока один из воспитателей не увидел, что происходит прямо на заднем дворе училища. Он сидел на койке в медпункте, склонив голову, напротив него — воспитатель и психолог. Дверь распахнулась, и вошёл начальник училища, высокий, широкоплечий мужчина в военной форме. — Сорокопут, объяснись, — произнёс он, поставив рядом с мальчиком стул. — Я ничего не делал. Гуров всё выдумал. — Не врёшь? Мальчик просто покачал головой, сжимая руками край койки. — А почему тогда обозвал его свиньёй? — На правду не обижаются. Только тогда Сорокопут взглянул на мужчину, а после и на психолога с воспитателем. В его глазах не было ни капли стыда, только чувство правильности своих действий и ещё что-то, слишком взрослое, когда он прищурился, всматриваясь в лица сидящих перед ним женщин, в ожидании какой-либо реакции. Начальник училища тяжело вздохнул и сделал пару шагов в сторону двери, нехотя отмечая про себя: «Устами ребёнка глаголет истина». — Лучше бы вы с Гуровым поговорили. Это он всегда первый начинает. Я тут ни при чём. Вернувшись через неделю в свою комнату, которую ему по несчастью приходилось делить с Вовой, он обнаружил, что все вещи были не на своих местах. Книги лежали хаотично, тетради были на полку выше, чем нужно, ручки и карандаши разбросаны по всем ящикам, а чёрная коробочка из бархата с золотым тиснением и вовсе отсутствовала — как и лежащая там цепочка. «А ещё меня сорокой обзывает».

***

Дым заполнил его лёгкие, и он резко закашлял, а товарищи вокруг залились смехом. — Да ладно тебе, Сорока! Это ж не «Беломорканал», — раздался голос Пашка, сержанта, всего на год старше. Он упёрся спиной в стену Академии и поглядел на остальных. Голова кружилась, мысли плыли, а смех отдавался неприятным звоном. Но… Это не была насмешка или попытка пристыдить; наоборот, Паша забрал сигарету, а Илья по-дружески положил руку на плечо: — Не ссы, для первого раз это нормально. — Нет, спасибо, второго раза мне не нужно. Парни лишь пожали плечами и переглянусь, продолжая курить. Обеденный перерыв должен был закончиться через двадцать минут — этого времени как раз хватит, чтобы успеть добежать до магазина и обратно и успеть занять места в аудитории. Две лекции по гражданскому праву отсидеть нелегко, тем более, когда преподаватель говорит монотонно и со своеобразным возрастным акцентом. Уже на занятии, они сели в середине — идеально, чтобы можно было позаниматься своими делами и в то же время слушать преподавателя и перечерчивать схемы с доски. Илья всё время что-то рисовал в тетради и тихо хихикал. Сорокопут периодически поглядывал на него и, заметив лёгкий румянец на щеках товарища, спросил: — Чем ты там занимаешься? Тот поглядел на него в ответ и протянул тетрадь, всё с той же странной ухмылкой. Часть страниц была исписана обрывками лекций, а на другой части красовались карикатурные наброски их одногруппницы, в основном — полуобнажённой, в различных позах и с различных ракурсов. Он поднял бровь, а на лице промелькнула тень отвращения. — Ты совсем дурак что ли? — громче, чем следовало, сказал Сорокопут и резким движением вернул Илье тетрадь. Сложно было не заметить, как сидящие рядом курсанты повернулись в их сторону, кто-то с осуждающим взглядом, а кто-то, бормоча: «Не хотите учиться, так другим не мешайте», — и подобные фразы. Им очень повезло, что преподаватель был увлечён очередной схемой из учебника и даже не повернулся на шум. Сорокопут вздохнул и снова посмотрел на доску. Он вырисовывал чёткие линии схемы в своей тетради; каждая буква была идеальна в своих острых, резких углах. Они стояли близко друг к другу, словно сбившиеся в кучу косули, ожидающие нападения. Чернила пропитывали бумагу, оставляя тёмно-синие, практически чёрные, следы. Сильный наклон влево отличал его крупный почерк от остальных, образуя своеобразную систему, разобрать которую мог только он сам.

***

Ветер бил в лицо через приоткрытое окно, а его руки крепко сжимали руль «Крузака». С прищуром он смотрел на дорогу впереди, как проносятся деревья и другие автомобили, как мерцают светоотражающие элементы на отбойниках по сторонам, как ярки звёзды на чёрном небе. Тонкого полумесяца не хватало, чтобы достаточно осветить дорогу. Голос Трента Резнора доносился из динамиков вместе с загадочно-мрачной мелодией индастриал-рока. Его руки постукивали по рулю в такт музыке, и он не смог сдержаться и начал тихо подпевать. Было только семь часов вечера, и хоть за весь месяц ни разу не падал снег и не ударяли морозы, декабрь давал о себе знать другой, более противной вещью — коротким световым днём. Каждую зиму как в первый раз: недовольство тем, что уже даже в четыре часа солнце скрывалось за горизонтом и город погружался во тьму. Словно день прожит зря. Петляя по узким и разбитым дорогам, он неосознанно всматривался в чужие окна, где горел свет, и в силуэты за шторой. Медленно, маленькие одноэтажные дома сменились старыми «хрущёвками» и «брежневками», маленькие ларьки — сетевыми магазинами. Он остановился около круглосуточного гипермаркета. Пару секунд просто смотрел вперёд, словно собираясь с мыслями. Затем вышел из машины, в одной футболке и широких брюках-карго бежевого цвета. Быстрыми шагами он обошёл весь магазин, взяв только самое нужное: две бутылки минеральной воды, несколько протеиновых батончиков и пару сэндвичей. Только после этого он всё-таки накинул на плечи чёрный бомбер и пошёл вдоль небольшого парка в сторону общежития, сверившись с адресом. Старая входная дверь со скрипом открылась, и сразу же в нос ударил сильный запах мочи и перегара. Синяя краска в подъезде облупилась, обнажая белые стены, местами покрытые чёрной плесенью. Грязно-оранжевая плитка, которую словно не меняли со времён Советского Союза, в каких-то липких пятнах, двери лифта все в кривых надписях маркером, и каждая из них вульгарна во всех смыслах. Зеркало в лифте было разбито, а внутри кабины виднелись знакомые тёмно-коричневые застывшие капли. Затем — длинный коридор со множеством дверных проёмов по обеим сторонам; некоторых дверей не было, а проход закрывала обычная простыня. О приватности в этом месте, видимо, не слышали. Несмотря на приближающуюся ночь, многие стояли в коридоре и болтали, кто-то сидел за небольшим столом и играл в домино, кто-то не выпускал сигарету из рук, пока сетовал на происходящее вокруг. Он чувствовал на себе взгляды всех этих людей, недоверие, непонимание, страх и даже отвращение читалось на их лицах. Что не удивительно. Среди детей с покалеченной судьбой, алкоголиков, наркоманов и зэков, бывших заводчан и пенсионеров он выглядел как ангел. Угловатые черты лица, нос с небольшой горбинкой; светлые волосы коротко пострижены, обнажая старый шрам над правой бровью, и словно отражают жёлтый свет от старых ламп. Он возвышался над жильцами общежития и словно сканировал их лица, проходя мимо, заставляя тех невольно напрягаться под взглядом холодных голубых глаз. Его шаги лёгкие и чёткие, он точно знал, куда ему нужно. Женщина с длинными, неровно покрашенными волосами, собранными в неаккуратную косу, стояла у плиты и варила какой-то суп. От запаха Сорокопута передёрнуло, но он всё равно прошёл на кухню и встал у окна, наблюдая за ней. Она была слишком увлечена своим супом и сплетнями по телефону, поэтому, когда повернулась, чтобы взять что-то из холодильника, вздрогнула и чуть не выронила половник. — Кто ж так подкрадывается, молодой человек! — Наталья Алексеевна, верно? — спокойно спросил он. Женщина кивнула и сказала что-то, прежде чем сбросить звонок. Прищурившись, она будто вспоминала что-то, пока смотрела на него, а после положила половник и сказала: — Третья дверь слева, потом направо, замка нет. Он кивнул в ответ. Пройдя совсем немного до нужной двери, он увидел, как старый худощавый мужчина с грязными и поплывшими татуировками вёл под руку другого, более молодого шатена, который что-то невнятно бормотал, судя по движению губ, и сразу понял, что не просчитался. Он тихо проследовал за ними. — Дальше я сам, — сказал он, осторожно схватив мужчину за руку, когда тот хотел прикрыть дверь. От неожиданности он вздрогнул и выругался, а после, когда заметил в лице гостя слишком знакомые черты, проговорил: — Как знаешь, товарищ, — и поспешил уйти, явно не желая знать, что может быть дальше. Зайдя в маленькую комнату, Сорокопут осмотрелся. Под ногами — старый красный ковёр с орнаментами, который явно давно не стирали. Маленький диван стоял в противоположном от двери углу, откуда всё помещение хорошо просматривалось. «Умно», — отметил он про себя. Напротив стоял старый телевизор, местами покрытый сверху пылью. Старое деревянное окно закрыто тёмно-зелёной шторой. С другой стороны от двери стоял журнальный столик, на котором лежало несколько старых книг и белые таблетки. Он взял одну из книг и осмотрел её. Слегка растрёпанный корешок, пожелтевшие страницы, на одной из которых красовалось название: «Мастер и Маргарита». Вряд ли бы Беркут стал читать такие книги. На подоконник он поставил бутылки с водой и сэндвичи, а сам осторожно открыл протеиновый батончик. Не снимая бомбер, он сел на единственный стул в комнате, нога на ногу, и исподлобья смотрел на пьяное тело наёмника на диване. Глаза уже привыкли к темноте, и он тихо наблюдал за каждым вдохом Беркута. Поговорить они всегда успеют.