Седьмое предложение

Киврин проснулся задолго до будильника — новогодняя гирлянда, так неудачно повешенная соседями аккурат напротив окна его спальни, при ветре, всегда поднимавшемся на рассвете, раскачивалась и пробиралась сквозь жалюзи своим неприятным неоновым светом. Проснулся — и тут же ласково, но невесомо, чтобы не потревожить чужой сон — обнял обнаженную фигуру, лежащую рядом.  Сердце, оказавшееся под самой ладонью, билось мерно и спокойно — Кира еще крепко спала. Придвинувшись ближе, чтобы уткнуться по привычке носом в оголенную длинную шею и заснуть, убаюканный родным запахом, еще на пару часов, Киврин опустил ладонь с груди чуть ниже и непроизвольно сжал губы: Меж ребрами Киры, хорошо прощупывавшимися под бледной тонкой кожей, присущей всем рыжим людям и колдунам, аккурат под сердцем, отчетливо ощущался пласт змеиной кожи. Грубой, ледяной, царапающей пальцы и окруженной загрубевшим ожогом. Гирлянда за окном снова нервно закачалась. Киврин вздохнул, невесомо целуя теплое женское плечо. В тот день, почти год назад, когда этот змеиный шрам появился, тоже был канун Нового года. Тогда ни он, ни Кира не могли ничего подозревать — день был замечательным, светлым, в Китежграде выпал обильно снег, и директорские окна, припорошенные по подоконнику, были украшены изысканным морозным узором. Кира, в совершенно не свойственной себе манере, кокетничала и даже за столом не могла усидеть — ходила туда-сюда по кабинету, иногда как бы невзначай проводя ладонями сидящему напротив её стола Киврину то по плечам, то по щеке, то, совсем уж раззадорившись, ерошила его седеющие волосы. Веселье было вызвано тем, что они впервые за долгое собирались выбраться вдвоем практически на свидание — и не куда-нибудь, а в столичный театр. У Киры, несмотря на семилетнее затворничество в наукограде на краю земли, оставалось, как пелось в песне знаменитого Высоцкого, «два знакомых артиста кино и один популярный артист из Таганки», и артисты эти постоянно приглашали ее то на дефицитные спектакли, то на премьеры, то на вернисажи, то просто на творческие квартирники, на которых Кира со всеми своими научными регалиями и рассказами о чародейских казусах, выступала не меньшей звездой, чем все знакомые ей люди искусства. Так и в этот раз — кто-то из друзей Киры прислал конверт, в который вложил два пригласительных на премьеру в модный московский театр и письмо, где в ультимативной форме просил «Кирочку» немедленно «пригонять в столицу и прихватить с собой какого-нибудь красавчика за компанию». — Придется тебе поработать «красавчиком», — иронично усмехнулась Кира и, чтобы Киврин не сомневался в том, что она его таковым и считает, поймала лицо своего заместителя в ладони и нежно поцеловала в губы. Она любила Москву, любила Киврина, любила театр, и возможность наконец-то выдохнуть и провести законный выходной вдали от НУИНУ, где приходилось вечно прятаться, там, где можно было наконец-то держать любимого мужчину под руку, не оглядываясь, и капризничать, как ей того хотелось, выбирая между шампанским и коньяком в буфете, вселяла в нее почти детский трепет. Киврин любовался ей такой — смешной и лёгкой, какой она бывала очень редко, и грешил на новогоднее чудо: что еще могло сотворить с вечно собранной Шемаханской такую восхитительную метаморфозу? Но у вселенной были на них свои планы, и в планы эти не входила ни легкость, ни смех, ни пресловутый московский театр, потому что спустя всего секунду, как Кира разорвала их поцелуй, по кабинету прокатился оглушительный звук сирены, а на столе у Шемаханскрй загорелась тревожная кнопка. — Пожар, что ли? — все еще слегка сбитый с толку непривычной Кириной нежностью, спросил Киврин, но директор, подлетев к столу, уже смотрела на него прежним командирским взглядом. — Нет, при пожаре срабатывает другой сигнал. И быстрым, отработанным движением набрала номер службы безопасности. — Кира Анатольевна, чрезвычайная ситуация, — вместо приветствия ответил начальник службы, подотчетный Комитету Безопасности, — Гарин напал со своей установкой на отдел связи. Я квалифицирую это как захват заложников!  С лица Киры сошла вся краска.  Петр Гарин, молодой инженер, гениальный в той же степени, что и глупый, как пробка, разработал вне рабочего плана странный агрегат — тепловой луч, который помещался в подобие поршня и, доработанный технологией давления, представлял собой, по сути, лазерный бластер, который одним только выстрелом мог прошить насквозь не только человеческое тело, но и мрамор, и даже гранит. Установка, естественно, имела бы большое значение для оборонной промышленности, но Кире, которой Гарин изначально казался ненадежным сотрудником, сама идея сознания оружия ближнего боя такой мощности, казалась почти кощунственной. Она даже советовалась с министром по колдовским вопросом — разумной и прекрасной товарищем Чудотворцевой — и с министром Обороны, который, при всей своей солдафонистости, был человеком умным и просчитывающим риски, и, подтвердив свои опасения, получила с обеих сторон совет установку до процесса защиты не допускать, а самого Гарина уволить из института при любой возможности.  Но всё-таки Кира в первую очередь была ученым, и мальчишка с безумными идеями, хоть и крайне неприятный, вызывал у нее чисто по-научному сочувствие. Так что увольнять своевольничающего инженера она не стала, но поступила в каком-то смысле еще хуже — довела-таки Гарина до защиты, чтобы не обрубать на корню молодой талант, а уже там, подготовившись теоретически и выспросив консультации у соответствующих специалистов, в пух и прах разнесла проект, выдав Гарину заключение о том, что его тепловой луч не может быть признан научным открытием, и ему, чтобы спасти свою научную репутацию, нужно было срочно взяться за новое изобретение. Кира учла всё: и характер ученых подобного рода, и увлекаемость молодых инженеров любым делом во имя спасения самолюбия. Но главного она не учла: Гарин был мстительным безумцем. И теперь этот безумец, вооружившись своим самопальным бластером, напал на подведомственное ей учреждение. — Он выдвигает какие-либо требования? — ледяным тоном спросила Кира. В трубке замешкались. — Кира Анатольевна, его единственное требование — вы, — нервно проговорил начальник безопасности,— но вы же понимаете, что это невозможно? По протоколу безопасности, на ваш кабинет сразу были наложены чары непроницаемости. Он до вас не доберется. Я уже сообщил в Москву, к нам выслали группу захвата! — Да пока эта группа захвата прибудет, он кого-нибудь убьет! — воскликнула Кира, — это же отдел связи, там одни девочки-практикантки! — Сейчас мы ничего не можем сделать, — отчеканил, взяв себя в руки, безопасник, — нужно ждать. С ним переговаривается наш сотрудник. — Выпустите меня из кабинета! Я не имею права здесь отсиживаться! — орала уже на своим голосом Кира. — А я не имею права вами рисковать, — выплюнул собеседник и повесил трубку. Сирена продолжала истошно орать где-то под потолком, но даже в этом гомоне Киврин слышал, как Кира заскребла когтями по столу. — Что ты задумала? — похолодевшим тоном спросил он, уже не сомневаясь, что Кира скорее лбом прошибет защитные чары, чем останется с кабинете. И даже он не сможет её удержать. Кира же тем временем, что-то зло прошипев себе под нос, выдернула от злости с корнем  из своего стола нижний ящик. Тот треснул, жалобно ухнул, и на кафель с мерзким звоном посыпались многочисленные скляночки, баночки, колбочки, бутылочки и пузырьки. Огромный запас тёмных, древних зелий, которые Кира втихаря продолжала варить, экспериментируя. — Черта с два я буду тут сидеть, пока этот урод держит на прицеле моих девочек! — рявкнула Кира, продолжая что-то искать в глубине стола. Киврин нервно улыбнулся — еще недавно Кира плевалась в глупых студенток ядом и говорила, что молодежь совершенно не понимает своих обязанностей. Его всегда поражала способность Киры совершенно не задумываясь брать ответственность за любого, кто хоть как-то имел к ней отношение и был в чем-то слабее. Киврин так не умел.  И ему было страшно. Не за себя — за безумную отважную ведьму, которая наконец-то выудила из дальнего ящика какой-то сложный и зловеще переливающийся амулет. — Ты же понимаешь, что эта дверь тебя не выпустит, — попытался вразумить её Киврин, с сомнением наблюдая, как Кира сосредоточенно распутывает сложные цепочки и водружает на шею каскад камней загадочной формы, от приближения которых к её коже глаза ведьмы вдруг стали совершенно змеиными, а клычки, всегда изящно торчащие под губой, удлинились и пожелтели, будто налились ядом. — Кто сказал, что я пойду через дверь? — прошипела Кира не своим голосом и влила в себя, как матрос пинту грога, три склянки с зельем разом. — Что ты делаешь?! — подлетел к ней Киврин и с ужасом понял, что Кира и без каблуков вдруг стала выше его на голову, — что ты приняла?! В змеиных глазах засверкало вновь что-то нежное. — Не бойся, — неожиданно острые коготки погладили его по щеке, — это просто ежовье зелье. — Какое?! — не понял Киврин, все еще удерживая ведьму за руку и завороженно наблюдая, как камни на её шее, трепеща, становятся такими же хризолитовыми, как и её змеиные глаза. — Пробуждающее древнюю силу рода, — терпеливо объяснила Кира, — лучевой бластер Гарина штука опасная, не хотелось бы с ним столкнуться без равных шансов на успех. И, сжав его плечи, отодвинула Киврина в сторону, уходя куда-то в пальмовые заросли в глубине кабинета. — Ты можешь за мной не ходить, я уверена, я быстро справлюсь, — на всякий случай сказала Кира, заметив, что Киврин, едва поспевая за ней, ползет меж лиан следом. Тот лишь фыркнул. — Я тебя одну не отпущу! И не проси! Кира, преисполненная пролезшей хронической сутью, кривовато — клыки мешали — улыбнулась и, сжав ладонь Киврина, другой рукой открыла в двери маленькую дверку. — По протоколу безопасности, пожарные выходы не перекрываются. Особенно те, о которых никто не знает. Спустя несколько минут ходьбы по темным, пыльным коридорам, о которых не то, что служба безопасности, а, кажется, ни одна живая душа не знала, директор и её заместитель добрались до пресловутого отдела связи. Зрелище было жуткое: Разбитые бластерными лучами стены, обожженые столы, перевернутые шкафы с бумагами и — Кира побледнела, больно вцепившись в ладонь Киврина — два хрупких женских тельца, лежащие в этом бедламе извернутые, без движения. Остальные девушки, зареванные, сбившиеся вместе, сидели в углу, сотрясаемые паникой. Над ними, разухабисто потряхивая самодельным бластером, стоял Гарин — в грязном лабораторном халате, со всклокоченными волосами, со взглядом настолько безумным, что и без своего жуткого оружия внушал ужас. — Я повторяю, — орал он в рацию, вырванную почти с корнем из сетевого трансформатора, — если мне не приведут сюда директора Шемаханскую, я буду каждый час отстреливать по одной курице в этом кабинете!  И Киврин ничего не успел сделать, когда Кира, распахнув каблуком пожарную дверцу, встала позади безумного ученого. — Ну вот я здесь, Гарин. Чего ты хотел? Инженер обернулся, тряхнув головой. — В глаза тебе, твари, хотел посмотреть. И пальнул, без предупреждения, лучем прямо Кире в голову. Произошло невероятное: быстрый, прожигавший все на своем пути луч, вдруг остановился и рассыпался в искры — Кира, успевшая поднять ладонь, поймала своей собственной магической силой смертоносный выстрел.  — Что за черт? — завизжал инженер и выстрелил снова. Киврин, попеременно глядя то на Киру, то на забившихся в угол связисток, вдруг понял, что ему делать. Осторожно, стараясь не наделать шума, он по стеночке пролез к заложницам, и, пока их пленитель был увлечен битвой с неожиданно всесильным директором, потянул сидящую ближе к себе девочку за руку. Он хотел проверить, живы ли были те, кто лежал без движения под ворохом бумаг, но времени на это не было — Кира не могла отвлекать безумца вечно.  Лучи, которые она и так уже с трудом ловила, рикошетили об потолочные балки, срывая с потолка пыль и мешая рассмотреть, что вообще происходило перед носом.  Краем глаза Киврин увидел, как в окне протянулись неясного происхождения тросы и понял — наконец-то прибыла группа захвата.  Сейчас всё кончится. Он успел закрыть пожарную дверцу за последней из девушек, когда инженер, очевидно, не поняв, куда же делось так раздражавшее его женское хныканье, обернулся. — Ваня, нет! — крикнула Кира и, болезненно зарычав, отбросила ничего не успевшего понять Киврина силой в сторону, за секунду до того, как на место, где он только что стоял, прилетел лазерный залп. Неизвестно, что произошло дальше: то ли Кира слишком долго смотрела в сторону, куда, как маленький камушек, отлетел, ударившись о стену, её заместитель, то ли отвлеклась на звон стекла, выбитого группой захвата, да только следующий — последний — выстрел, который успел совершить Гарин прежде, чем его скрутили силовики, пронзил её в грудь. Туда, где у человека расположено сердце. Киврин помнил эти секунды, будто не жизнь проживал, а смотрел плохонький, потёртый диафильм из восьми картинок. Как Кира, округлив глаза, хватается руками за дыру посреди груди. Как смотрит на чёрные от свернувшейся из-за жара крови руки. Как оседает на колени. Как шепчет что-то одними губами. Как в уголке этих губ ползет, словно лезвием бритвы по листку бумаги полоснули, тоненькая струйка крови. Как падает, словно сломанная кукла, на бок. Как он сам, кашляя и превозмогая боль от явно сломанных ребер, бежит к ней, протягивая беспомощно руки. — Ванечка, — прошептала Кира, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, — ты такой молодец… ты их спас… Киврин едва сдержался, чтобы не завыть волком. Она снова думала о нём в первую очередь. Она никогда не думала о себе. — Пожалуйста, говори со мной, — громко сказал он, укладывая Киру на спину и зажимая, без особой пользы, её страшную рану своими руками, — тебе нельзя терять сознание. Сейчас придут медики, они приехали с группой захвата! Сейчас тебе помогут!  Ее била крупная дрожь. Пальцы, легшие поверх его, такие же чёрные и окровавленные, были ледяными. — Прости, что с театром не получилось… — прохрипела она, закашлявшись, и Киврин, подняв ей голову, чтобы она не захлебнулась кровью, с отчаянием прижался к её губам.  — Мы еще сходим, — попытался он звучать бодро, но чувствовал, как его голос его не слушается, — вот поправишься, и пойдём. И в Таганку, и в Большой. На «Щелкунчика» пойдём, как раз на Новый год! Ты балет любишь? Говори, Кира, пожалуйста, не отключайся! Она взглянула на него начинавшими мутнеть глазами. — Ванечка, — шепнула она, из последних сил сжимая его ладонь, — мне очень страшно… — Все будет хорошо, — надрывно заверил её Киврин и вдруг почувствовал, как чьи-то сильные руки отрывают его от её тела. — Гражданин, отойдите, — рявкнул врач, склоняясь над уже совсем белой, как скатерть, Шемаханской, — мы забираем её, срочно!  — Я поеду с вами! — прокричал Киврин, совершенно игнорируя собственную боль в ребрах. — А вы кто? Сотрудник? Не положено!  Киру уже клали на носилки. — Я ее муж! — выпалил, не подумав Киврин, и вдруг заметил, что Кира приоткрыла глаза. — Да, это мой муж, — совершенно неожиданно произнесла она и скривилась — рот ей свело судорогой.  Иван так и осел, все еще удерживаемый медиками, на залитый кровью пол, впервые в жизни не зная, от какой эмоции ему больше хотелось потерять сознание. От того ли, что Кира была на грани жизни и смерти? От того ли, что все это произошло из-за того, что она его — его, слабого, бесполезного! — спасала? От того ли, что она, так и не сподобившись добраться до загса после всех его предложений, кажется, и без всяких штампов в паспорте считала себя его женой? Он не верил в провалы в памяти, но мог поклясться, что в его сознании момент, когда врач поднимал Киру на носилки, и тот, где он сам, спустя явно не один день, стоял, перебинтованный, у дверей её палаты, произошли один за другим, без пауз. — Я вам врать не буду, — тихо сказал врач, выходя из дверей, — ситуация довольно критическая. Кира Анатольевна сильная колдунья, но даже ее сила не может справиться с таким количеством разорванных внутренних органов. Повезло еще, что не задето сердце, еще пара сантиметров, и… — Она не умрет, — резко, даже зло отозвался Киврин, — она не может умереть! Это неправильно! Доктор сочувственно положил ладонь ему на плечо. — Всё решит сегодняшняя ночь. Если она переживет её, то… у нас появятся шансы. Киврин так сжал кулаки, что ногти вонзились ему в ладонь до крови. — Единственное, что может помочь ей выкарабкаться, это зелье, которое она приняла перед столкновением с убийцей, — вкрадчиво начал доктор, будто сомневаясь в чем-то, — оно есть у нас в достаточном количестве, но… — Так чего вы ждёте?! — воскликнул Киврин, — скорее вводите ей его! Доктор потупил взгляд. — Это древнее колдовство. При попадании в организм безвольного чародея из рода, подобного роду Яги, оно вводит его в… кхм… изначальное хтоническое состояние. — Вы хотите сказать, что Кира Анатольевна… — Превратится в подобие древней лесной бабы Яги, и я не могу гарантировать,что она выйдет из этого состояния. Киврин посмотрел на доктора с подозрением. — Если это позволит ей остаться живой, то почему вы вообще спрашиваете об этом моё мнение?! Доктор лишь пожал плечами. — Мне передали, что вы женаты. Вы готовы, если что вдруг, всю жизнь прожить рядом с нежитью? Киврин взглянул на доктора с такой яростью и гневом, что в его, обычно человеческих, глазах, казалось, тоже заплясали черти. — Если эта нежить будет жить, я готов на всё, что угодно! Ему вдруг остро — осознанно! — захотелось, чтобы Кира действительно была его женой. С кольцом на пальце, со штампом в паспорте, с полным пакетом документов и общественным одобрением. Последние семь лет он делал предложение легкомысленно, в целом, понимая, что принимают его формально, без шансов дойти до загса. Они ведь не могли пожениться — оба не выдержали бы пересудов на работе и постоянных смешков от коллег. Так ему казалось. К тому же, последние семь лет они жили практически, как муж и жена. В квартирах обоих было по два комплекта вещей, оба запаслись за годы достаточным количеством компромиссов, чтобы считать их быт абсолютно семейным и отлаженным. У Киврина не было поводов настаивать на браке всерьез. Но теперь, когда Кира лежала там, за стеклянной дверью реанимации, с дырой в груди, и даже врачи задней мыслью думали, что лучше бы ей было умереть так, чем превратиться ради спасения своей жизни в чудовище, Киврин твердь знал: Он хочет быть ее мужем. И он им будет. Сквозь маленькое окошко он видел, как Кире вводили страшное зелье, как жутко выгнулось от него её тело, как покрылось сначала струпьями, а затем черной, острой чешуей, как впились в койку разорвавшие пальцы звериные когти, и как лицо — прекрасное, с такими нежными чартами, с вечно хитрой улыбкой и скептически поднятой бровью — сморщилось, посерело, будто превратившись в сгусток глины. — Можно я с ней посижу? — спросил Киврин у выходящего в коридор врача. Тот лишь сочувственно пожал плечами. — Сидите. Ночь долгая будет.  Они смотрели на него, как на героя, который, превозмогая себя, берет в ладони когтистую лапу и гладит уродливое старушечье лицо.  Никому и в голову не могло прийти, что он всего этого не видел. Для него на постели за всем этим хроническим ужасом лежала всё еще его Кира. Змеиная чешуя никак не мешала бы ей также смешно подцеплять по утрам бараночки из миски одним мизинцем. Острые когти никак не влияли на способность шутить и язвить в нужные моменты. И, он был уверен, лицо, похожее на смятый башмак, никак не могло утратить способности хитро выгибать бровь и приоткрывать рот в моменты особой сосредоточенности. Кира была внутри этой страшной оболочки и не могла никуда испариться — он это точно знал. — Пожалуйста, любимая, вернись ко мне, — отчаянно зашептал он, целуя, царапая губы, покрытые острыми чешуйками костяшки женских пальцев, — я на что угодно согласен. Делай со мной, что хочешь, хоть козленком обрати, только будь, пожалуйста, живая… Он, кажется, так и заснул, не выпуская из рук страшную когтистую лапу, а на утро вдруг очнулся от того, что рука — прежняя, ласковая, человеческая, вплелась в его волосы. Кира — бледная и изможденная, но, несомненно, живая и непохожая на древнюю злую сущность — смотрела на него из-под прищура. Она впервые за все эти дни открыла глаза. — Ванечка, — прохрипела она пересохшими губами, — не смотри на меня, я не причесана… Страшное, наверное, зрелище? Доктора потом с трудом отодрали совершенно потерявшего самообладание и позорно разрыдавшегося Ивана Степановича от Киры, чтобы провести анализ, и шокировано переглянулись — жуткая рана на груди директора НУИНУ, которая еще накануне выглядела неизлечимо, заросла прочной змеиной чешуей — будто в разорванную кожу заплатку вплавили. Ее отпустили из больницы через две недели — под строжайшую ответственность  Киврина, который пообещал не отходить от Киры ни на шаг. Он и не отходил: поселил её, вопреки всем возражениям, в своей квартире. Той самой, с часами на каждом шагу — и в этом был свой сакральный смысл. Ведь все часовые ритмы, которые были во власти Киврина, всю энергию течения времени по его велению направили на поддержание ритма жизни в самой Кире. И теперь, если все часы шли ровно, Иван Степанович мог быть уверен — Кира чувствовала себя хорошо. Она была очень слаба первый месяц, но всё равно старалась быть полезной — выпрашивала на дом документы, постоянно переговаривалась с кем-то по телефону, колдовала простейшие заклинания, и так уставала, что под конец дня Киврин вынужден был вливать ей суп вперемешку с лекарствами почти в бессознательно открытый рот. Его собственные ребра из-за постоянной беготни по больнице срослись неправильно, и ему иногда приходилось даже опираться на трость, чтобы не упасть, но все это не имело для него значения. Он поклялся себе, что не оставит Киру — и он был с ней, чтобы ни случилось. И даже теперь, спустя почти год, когда Кира, заворочавшись под его объятием, вдруг лениво потянулась и, перекатившись, улеглась на него, игриво прикусив мочку уха, он все еще нервно вздрагивал, боясь растревожить израненное тело. — Ну что не так?! — раздраженно зашипела Кира, когда он мягко отстранил её потянувшуюся под одеяло руку. — Ты уверена? — спросил он, — у тебя сегодня ответственный день, тебе нужно много сил… Кира, гортанно зарычав, прижала его ладони к спинке кровати. — Ты мне надоел со своей гиперопекой, — шикнула она ему прямо в лицо, — я уже здорова! Я полна сил! И я хочу идти на испытание, будучи полностью удовлетворенной! Перестань относиться ко мне, как к хрустальной! Я устала чувствовать себя беспомощной! Это раздражает! — и вдруг она отвернулась, — хотя, впрочем, если тебе просто не хочется… Но Иван Степанович не дал ей закончить, аккуратно подмяв под себя и, все-таки, удостоверившись рукой, что со страшным шрамом всё в порядке (хотя что с ним могло случиться — он давно зажил!), прижал к кровати всем своим веслом. — В отношении тебя, дорогая, слова «не хочу» не существует! И жадно впился поцелуем в ямочку меж ее хрупких ключиц. Кира ушла первая — довольная, энергичная, на ходу поправляющая свой костюм и поддающаяся, хоть и с притворным шиканьем, под недвусмысленные поцелуи, которые осмелевший Киврин уже на пороге норовил оставить на её шее, плечах, запястьях и даже, изловчившись, под юбкой, где на подвздошной косточкой, прямо под поясом для чулок, еще багровел его ранний укус.  Она, напоследок хитро улыбнувшись, расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки и по-хулигански прихватила зубами кожу над плечом — так, чтобы остался след. — До встречи в институте, — шепнула она ласково и, совсем как девчонка, сбежала вниз по лестнице. Ей страшно хотелось доказать ему, что она больше не нуждается в его опеке. Что она здоровая, сильная, все еще всемогущая ведьма, которая может сама за себя постоять даже с дырой в груди. Но Киврин, облизав губы, на которых все еще ощущался вкус её поцелуя, всё-таки по привычке прислушался к бою часов. Те шли,  спокойно, тихо, мерно позвякивая, успокаивая своего хозяина. Если часы шли спокойно, значит, и за Кирино состояние можно было не волноваться. — Идут, родимые, — зачем-то вслух произнес Иван Степанович и, покружившись на каблуках, посмотрел на Кирин портрет, висевший меж этими часами. Так механизмам проще было улавливать колебания энергии. Да и портрет был красивым — эту фотографию Киврин сам сделал, кажется, на третий год их отношений. Тогда они, кажется, впервые заговорили о браке серьезно, когда он оказался при смерти. Теперь же, когда наконец-то ни один из них не находился на «краю», он снова хотел быть серьезным. И, выдохнув с улыбкой, подтянул к себе рабочую папку, выудил их нее листок бумаги и написал размашисто, большими буквами, борясь с неизвестно откуда взявшимся волнением: «Заявление на имя тов. Шемаханской К.А. В седьмой раз убедительно прошу вас выйти за меня замуж. Заместитель директора по науке Киврин И.С.»