Шестое предложение

Иван Степанович, скептически изогнув бровь, уставился на огромную корзину дефицитных роз, водруженную на директорский стол раскрасневшейся от напряжения — корзина-то тяжелая! — молоденькой секретаршей. — Интересно, нам в этом месяце что, зарплату цветами выдают? — скривился он, пытаясь разглядеть за этим изобилием еще секунду назад смотревшее на него с улыбкой лицо директора Шемаханской. Та, так и не показавшись из-за «зарослей», подала голос: — Вы слишком хорошо думаете о моей зарплате, Иван Степанович, если считаете её эквивалентной этой роскоши. Ольга, потрудитесь объяснить, что это за флороманифестация? Секретарша Оля, обычно флегматичная и исполнительная, отчего-то покраснела. — Это принесли от Панкратия Венедиктовича… Киврин скрежетнул зубами так, что, казалось, в кабинете задрожали стекла. Панкратий Венедиктович Чудотворцев, чародей бездарный, но административно-подкованный, с недавних пор назначенный на пост министра по колдовским вопросам, стал его личной головной болью и таким же личным поводом для постоянного беспокойства. Всё дело было в том, что где-то с месяц назад, когда новый министр только вступил в должность и устроил по этому поводу встречу с директорами всех подведомственных магических учреждений, то умудрился глупо — абсолютно по-сказочному!  — влюбиться в директора Шемаханскую с первого взгляда. И беда была не в том, что потерявший голову министр начал постоянно вызывать Киру в Москву «на ковер» для абсолютно ненужных разговоров, вечно наведываться в НУИНУ с липовыми проверками и, наконец, засыпать даму своего сердца букетами, конфетами и прочей чепухой, которая, исполненная с министерской стороны, становилась чепухой дорогой и помпезной. Беда была в том, что Кира в упор не понимала, что странный толстый мужчина на министерском посту открыто ее добивался. — Нет, ну это уже ни в какие рамки! — воскликнул Киврин, когда за Олей закрылась дверь, и он мог больше не изображать ироничного заместителя, — Кира, да скажи ты ему уже! — Обильный веник, спорить не буду, — флегматично протянула Кира, — но это, наверное, в честь нашей номинации на государственную премию? Иван Степанович страдальчески хлопнул себя по лбу.  — Кира, ты же умная женщина, — почти закричал он, — ты что, не понимаешь, что он за тобой ухаживает?! Кира изогнула бровь. — Ваня, ухаживают, это когда приглашают в рестораны, дарят дорогие подарки, зовут на свидания и открыто заявляют о симпатии. А это просто корзина цветов. — Это третья корзина цветов за месяц! — Киврин вскочил на ноги, чтобы рассмотреть наконец за этими ненавистными розами лицо своей начальницы, — Кира, это уже просто-напросто неприлично! Он тебя домогается! Внезапно лицо директора Шемаханской расплылось в хитрой, по-ведьмински противной улыбке. — Иван Степанович, вы что, ревнуете? И она была готова, услышав смущенное или рассерженное «конечно, нет!», продолжить линию нежных издевательств, но Иван Степанович был человеком прямолинейным и искренним: — Да, Кира, я ревную! — буркнул он, снова падая на место, — Даже, вернее, не так: я не сомневаюсь в том, что ты не давала этому высокопоставленному хмырю повода, но то, что ты никак ему не противодействуешь, мне неприятно! Он почувствовал, как его плечи оплетает ласковое, извиняющееся объятие. — Ванечка, у тебя нет совершенно никаких поводов для беспокойства, — тихо, как виноватая кошка, промурлыкала Кира, — но сам посуди, как же я его остановлю? Он мой начальник! И что мне делать, кроме того, чтобы просто игнорировать этого дурака? Киврин вздохнул.  Ведь и правда — что может сделать женщина, которую решил взять в оборот вышестоящий по званию чиновник? — Знаешь, что самое в этой ситуации противное? — с тоской протянул Киврин, но все-таки коснулся в ответ нежных длинных пальцев на своем плече, — что я даже не могу вызвать этого напыщенного индюка на мужской разговор! Ведь я не имею на тебя никаких прав! Ты же, радость моя, все никак не можешь найти время, чтобы стать наконец моей женой! Кира насупилась. — Но я же дала свое согласие… — Да, я знаю, и не один раз, — смягчился Киврин, — но одного «да» мало, Кира. Шемаханская улыбнулась. — Ты только что сказал, что «да» было не одно! Киврин поджал губы. — Оно в любых количествах не имеет юридического веса, пока мы не дойдем до загса. А без юридического веса я даже не могу, прости за лексикон, набить кому-нибудь за тебя морду! Кира вдруг очень нежно и легко рассмеялась — высоким, трепетным голосом, совершенно не сочетавшимся со строгим костюмом и галстуком, затянутым под самую тонкую шейку. — Мой дорогой, я боюсь, что если бы ты, даже будучи моим мужем, набил морду министру по колдовским вопросам, легче бы от этого не сделалось! И поцеловала, не прекращая смеяться, все еще насупленного Киврина в приоткрытые в возмущении губы. Прервал их — по традиции — мерзкий писк селектора на директорском столе. — Кира Анатольевна, — проговорила испуганно секретарша Оля, — к вам товарищ министр по колдовским вопросам. Лично… И тут же, не дожидаясь ответа от хозяйки кабинета, дверь отворилась, и к Кире, едва успевшей отпрянуть от своего заместителя, приблизилась огромная, упитанная мужская фигура, расточавшая по всему помещению такой обильный аромат удушливого дорогого одеколона, что у Киврина в глазах защипало. — Панкратий Венедиктович, вы к нам зачастили, — вежливо, но холодно сказала Кира, присаживаясь за стол, чтобы уже потянувшийся к ней руками министр до нее все-таки не дотянулся — букет мешал. — Ах, драгоценнейшая Кира Анатольевна, а вы сами меня вынуждаете! — масляно улыбнулся неприятный человек, без разрешения плюхаясь в кресло напротив директорского, — кто же виноват, что от вашего НУИНУ к нам такие заковыристые отчеты приходят? Вот и приходится самому всё проверять да обхаживать! Ах, а букет мой уже доставили, оперативненько!.. Он всё-таки изловчился и, испепеляемый взглядом Ивана Степановича, схватил Киру за руку, минуя злосчастные розы. Та по-змеиному ядовито обнажила зубы. — Все отчеты НУИНУ составлены в соответствии с министерским стандартом, — прошипела она, балансируя на грани вежливого тона, — если вас что-то беспокоит, вы можете всё узнать напрямую у меня или у моего заместителя по науке. Она красноречиво кивнула на Киврина, молчаливо буравящего незваного гостя тяжелым взглядом, но министр от него лишь отмахнулся. — Я, собственно, за тем и приехал, — засмеялся, растопырив брылья, Чудотворцев, — я созываю совет директоров магических НИИ в Москве. И подумал, почему бы, раз я все равно здесь, нам не поехать туда вместе? «Ну да, конечно, ты совершенно случайно здесь оказался, и созвать пятый раз за два месяца совет директоров, конечно, очень необходимо» — подумал про себя кипятящийся и неприлично краснеющий Киврин, наблюдая, как жирные лоснящиеся губы министра тянутся к рукам, которые только что его, Киврина, так нежно обнимали. — Панкратий Венедиктович, боюсь, мне придется вас расстроить, — наигранно  пригорюнилась Кира, — у меня сегодня вечером испытание очень важное! Никак не могу пропустить! Как только закончу — полечу первым же вечерним рейсом! Министр даже не заподозрил обмана. — Так я вас подожду!  — Не надо, не надо! — затараторила Кира, вставая, и министр, попавшись на уловку, встал следом, оказавшись ближе к двери, — у вас дел в столице много, вам ведь еще готовить совет? Министр запнулся, поняв, что попался в свою же ловушку. — Ну да, готовить надо… — Вот и поезжайте, не смею вас задерживать! — Кира, пойдя на блеф, слегка коснулась плеча министра, и тот, затрепетав, сделал еще один лишний шаг к двери. — Но мы ведь увидимся сегодня, Кира Анатольевна? — лилейно проговорил он, извернувшись и снова ухватив за руку несчастного директора. Кира застонала — министр явно думал, что от его сального прикосновения, но на деле от невыносимого идиотизма происходящего. — Непременно, Панкратий Венедиктович, непременно, — оскалилась она и тут же едва сдержалась, чтобы не скривиться, потому что министр припал к её руке влажным, мерзким, затяжным поцелуем. А когда чиновник, забывшись, провел по тонкому указательному пальчику Киры языком, то Киврин, не в силах больше сдерживать свой гнев, так вцепился в стеклянную журнальную подставку у директорского стола, что та разлетелась в мелкие осколки. — Пойду я, — очнулся наконец министр, довольно улыбаясь, — я очень жду вас вечером, Кира Анатольевна, очень жду. И я, и весь совет… И скрылся, мерзко подхихикивая, за входной дверью. Кира так и застыла, брезгливо держа обслюнявленную руку на весу. — И вот что мне с ним делать?  И обернулась к Ивану, ожидая, что он как обычно посмеется или остроумно сыронизирует, но тот, стоя среди осколков с таким лицом, будто у быка, вышедшего на корриду, смотрел на нее зло и разгневанно.  — Руку вымой. С мылом. — Что? — не поняла Кира, но Киврин, будто сам не свой, подскочил к ней и, схватив брезгливо пальцами за рукав, потащил к раковине в глубине «зарослей» лиан позади стола. — Ольга, — холодно рыкнул он, включая по дороге селектор, — у нас совещание по секретному оборонному проекту. Проследите, чтобы никто нас не беспокоил. И, не дождавшись даже ответа от сбитой с толка секретарши, наложил на весь кабинет звуконепроницаемое заклинание. — Ваня, ты меня пугаешь, — попыталась возмутиться Кира, но Киврин, отчего-то невероятно сильный, что за ним никогда не водилось, крепко держал её руки над умывальником, не давая Кире даже вытащить их из-под струи воды. — Да что с тобой?! — крикнула она, наконец, вырвавшись, но Киврин тут же поймал её, схватив её за запястья. — Это только моя привилегия, — зло зашептал он, припадая яростным поцелуем к ладоням, — так тебя целовать! И, словно дикое животное, пытаясь стереть даже мнимый след противника, точно также, как некогда министр, провел языком по указательному пальцу — но не остановился на этом. Кира, замерев от неожиданности, внимательно смотрела на то, как Киврин, сбросив очки, вцепился жадными губами в её руку и не отпускал, пока не оставил невесомые, но ощущавшиеся жаром на коже следы на каждом пальце,  затем на запястье, а также и на сгибе локтя. Дойдя поцелуями до того места, где под бледной кожей билась ниточка пульса, Киврин абсолютно по-звериному рыкнул и прикусил её, трепетавшую, зубами. Кира от неожиданности вскрикнула. — Да что с тобой, милый?! Иван Степаныч — славный, сдержанный, флегматичный всегда Иван Степанович! — посмотрел на нее совершенно по-людоедски. — Я устал быть милым. И совершенно по-хозяйски, грубо повалил потерявшую от неожиданности равновесие Киру на стол, спихнув с него предварительно на пол ненавистные розы по рублю каждая.  Шемаханская, хоть и выглядела испуганной, казалось, не была окончательно против такой выходки. Визит министра и в ней оставил желание поскорее «смыть» с себя его неприятное внимание, и когда непривычно жесткие пальцы Киврина с силой рванули галстук с её шеи, так, что тот затрещал, она решила, что на всякий случай возражать не будет. — Ваня, мы же на работе… — для приличия попыталась вразумить она заместителя, уже готовясь добавить, что им нужно подождать всего ничего, а потом под каким-нибудь предлогом уйти домой и продолжить непотребства в более подходящем месте, но Киврин так зверски укусил её за шею и сжал грудь ладонью, что Кира подавилась звуком. — Я устал молчать! — свирепо прорычал заместитель по науке, хозяйским жестом закидывая обессиленные ноги к себе на плечи и кусая почти до крови нежную кожу бедер под приспущенными чулками, — устал смотреть, как тебя трогают другие мужчины и не мочь ничего сделать!  Кира, растрепанная и растерзанная, с большим любопытством наблюдавшая за сорвавшимся с цепи заместителем, гремевшим где-то там вне поля ее видимости пряжкой своего ремня, хотела было сказать, что делает он как раз многое и может тоже, но тут ее властным жестом подтянули к краю стола, и говорить что-либо было уже невозможно.  Нескоро — через полчаса, не меньше, — когда запал ярости и сил у Киврина иссяк, и он, тяжело дыша, рухнул на уже какое-то время лежащую грудью на собственных разбросанных бумагах Киру, он наконец понял, что сделал. — Кира, прости меня, — заговорил он снова тоном прежнего, рассудительного заместителя по науке, — я не знаю, что на меня нашло, я… Я не сделал тебе больно?.. Кира, что-то лениво промычав, зашевелилась под ним, и Киврин, бледнея, рассмотрел сначала истерзанную, малиновую от яростных поцелуев шею, затем явственный укус на груди, а еще ниже — о, лучше бы он прямо на месте сгорел! — багровую ссадину на все еще подрагивающем женском бедре. Кира, обернувшаяся к нему, впрочем, расстроенной или оскорбленной совсем не выглядела. — Если бы я знала, что от ревности в тебе просыпается такой зверь, — хихикнула она и закашлялась, — дала бы Чудотворцеву обсосать мою вторую руку… Киврин икнул, захлопал глазами, посмотрел на Киру, как на сумасшедшую и вдруг облегченно рассмеялся. — Это была разовая акция, — нежно, но твердо сказал он, целомудренно сводя Кире красные от упора об стол колени и целуя её в лоб, — еще раз прости. Я не должен был этого делать. — В смысле «разовая»? — лениво возмутилась Кира, закинув ему на плечи одну руку, а другой пытаясь привести в порядок прическу, — я только вошла во вкус… Они успели, примирительно поцеловавшись, наскоро привести себя в порядок, как вдруг дверь кабинета без разрешения открылась, и внутрь, заставив директора и её заместителя воровато вздрогнуть, вошла незнакомая, изумительно красивая дама в заграничном платье и почему-то с банкой из-под соленых огурцов в руках. — Простите за вторжение, Кира Анатольевна, — с порога заговорила она, остановившись на мгновение перед сброшенной на пол и варварски растоптанной цветочной корзиной, — я жена товарища Чудотворцева. Киврин напрягся. Только семейной сцены ревности с другой стороны этой «баррикады» им тут не хватало. Дама же, внимательно изучив неряшливость гардероба обоих собеседников и задержав особое внимание на шее директора Шемаханской, которая, неприкрытая, напоминала по количеству темных пятен спину леопарда, флегматично продолжила: — Я бы хотела извиниться за своего супруга. Я знаю, он вам докучал. Советы всякие придумывал, отрывал вас от работы… Так вот, больше он вас не потревожит. С этими словами она с гораздо больше силой, чем надо было, потрясла перед присутствующими банкой: В ней, истерично стукаясь о стенки, летала жирная навозная муха. — Он посидит и подумает над своим поведением, думаю, дня три. Больше у него вряд ли выйдет. Мухи живут-то всего четыре. Она усмехнулась, и Кира с удивлением обнаружила у красавицы такие же заостренные, как у себя собой, острые клыки. «Родовитая ведьма» — пронеслось в мыслях. — Но кто же теперь будет министром? — спросил, наконец, придя в себя, Киврин. — Как кто? — подала плечами незванная гостья, — я, конечно же! Приказ уже подписан. Я ведь была его заместителем, не только женой. Вам, кажется, не нужно объяснять, как подобное происходит? Она многозначительно подмигнула покрасневшей Кире и развернулась на каблуках к выходу. — Я буду очень рада видеть вас в Москве, — она очаровательно улыбнулась, глядя попеременно то на Киру, то стоявшего столбом Киврина, — разумеется, когда у вас будет время. Не провожайте!  Киврин только и смог, что присвистнуть, глядя на также стремительно захлопнувшуюся, как и открывшуюся, дверь кабинета. — Интересный поворот, — он присел на край стола, соприкасаясь с Кирой плечами, — и что нам дает этот пересменок? Кира кривовато и нервно усмехнулась. — Ну, по крайней мере, никто, кроме тебя, больше не будет облизывать мои руки! А где-то за стенкой, ловя отзвук довольного грудного смеха, краснела Оля, клянясь себе всеми благами человечества, что никогда в жизни больше не будет подслушивать директорский селектор.