Пролог

«Рассуждения о добре и зле — старая, замшелая пластинка, звучащая на фоне всего человечества. Я слушаю её всю жизнь, вслушиваюсь в эти ноты, будто в них скрыт ответ, которого жду… нет, скорее, которого боюсь. Они — антагонисты, вечные близнецы, неразрывно связанные, и всё же столь отчуждённые. Кто из них я? Я раз за разом прокручивал в голове поступки — свои, чужие. Как ювелир с лупой — выискивая в них зерно истины: это — добро? Или это уже зло, только в красивой обёртке? Но с годами приходит отрезвление: всё, абсолютно всё — относительно. Добро, совершённое без страха и упрёка, способно обернуться трагедией. А зло, дикое, беспощадное, иногда даёт ростки справедливости. И тогда в голове звучит только один вопрос: что, чёрт возьми, делает поступок добром, а человека — злодеем? Мне семьдесят четыре года. День рождения. Никчёмная дата в пустой квартире. За окном свобода, в груди — пустота. Нет решёток. Нет кандалов. Нет кары. Но я заслуживаю её. Разве нет? Разве не должен я был уже давно вонять под слоем извести где-то под бетонной плитой? Почему же я всё ещё здесь? Где тот божий молот, что должен был опуститься на меня? Во всех книгах — от религиозных до детских — пишут, что зло должно быть наказано. Но если я — зло, и наказание так и не пришло, значит ли это, что мир сломан? Или, быть может, я вовсе не зло? Эта мысль сводит с ума. Отравляет меня медленно, как яд, капающий в сознание день за днём. Я больше не знаю, кто я. Иногда мне кажется, что я сижу на скамье подсудимых в собственной голове. Раз за разом. Представляю, как открывается дверь, как входят люди в форме, как холод металла ложится на запястья. И, честно говоря, в эти моменты мне становится легче. Впервые — ощущение порядка. Справедливости. Хотя бы иллюзии. Но на колени я не встану. Извинений не будет. Я не каюсь. Это чувство — чуждое мне. Могу ли я принять ответственность? Наверное. Но не прощение. Его я не достоин. Или, может быть, просто не желаю. Судья, который потребует извинений… будет идиотом. Ведь он никогда не поймёт, что значит годами вариться в боли, жажде возмездия. Я верю в «око за око». Пусть это примитивно, но по крайней мере честно. Я не спасал мир — я мстил. Я лечил зло своим злом. И если отец той девочки, убитой на заправке, узнает, что тот ублюдок сгорел заживо, не успев выбраться из горящей квартиры… быть может, он, хотя бы на миг, почувствует, что справедливость возможна. Что не всё зря. С каждым днём я чувствую, как тело слабеет. Уходит жизнь. Она не вырывается — нет, она утекает, медленно, как кровь из тысячи невидимых пор. Квартира — как гроб, только с окнами. Пустая, старая, пыльная. Всё здесь застыло. Книги покрыты толстым слоем забвения. Воздух тяжёлый, словно пропитан виной. Я живу в музее своей вины, но не в кающемся экспонате. Я — экспонат, что улыбается сквозь трещины. И когда я смотрю в это окно… я не знаю, хочу ли быть прощённым — или просто исчезнуть.».