Часть 2

«Змечанёк» Смерть пришла в Змечанёк не как молния, а как туман — вязкий, тягучий, проникающий в каждый щёлку обшарпанных домов, в щели деревянных рам, в дыхание самих жителей. Никто не знал точно, с чего всё началось: то ли простая простуда, то ли проклятие. Но каждый день посёлок терял кого-то. Медленно, но неотвратимо. Врачи старались, как могли, но всё было тщетно. Болезнь выкашивала дома один за другим, не щадя ни стариков, ни детей. К середине девяностых Змечанёк почти исчез. Те, кто выжил, сбежали — кто в города, кто к родственникам, кто просто в никуда. Брошенные дома остались стоять в молчаливом оцепенении, как свидетели нерассказанной трагедии. С тех пор посёлок окутала дурная слава. Местные обходили его стороной, шептали у костров истории о блуждающих душах, о криках в тумане и о том, что сам воздух там — мёртвый. В 2015 году, спустя двадцать лет, Змечанёк выглядел так, будто время решило покинуть это место. Ржавые вывески с облупившимися буквами, сгнившие крыльца, проросшие травой дороги, где асфальт почти стёрся, уступив место земле и корням. Воздух пах затхлой древесиной, древними обоями, которыми когда-то гордились хозяйки, и пылью, покрывшей всё как саваном. На главной улице возвышалось синее трёхэтажное здание школы №2 — когда-то гордость Змечанёка, а теперь пустой короб с выбитыми окнами. Именно мимо него и шёл рыжеволосый подросток с рюкзаком за спиной и наушниками в ушах. Его звали Степан. Он был один в этом заброшенном уголке времени, окружённый тенями прошлого, шорохами ветра в пустых подвалах и воображаемыми шагами за спиной. Иногда он останавливался, переводя дух. Он мог бы быть где угодно — дома, на речке, на уроках — но вместо этого он выбрал Змечанёк. Что-то звало его сюда. Не просто интерес, не просто страсть к заброшкам — скорее, желание прикоснуться к настоящему, от которого остались только обрывки. Полуразваленные дома встречали его молчанием. Трещины в стенах напоминали старческие морщины, сквозь разбитые стёкла выглядывали остатки былой жизни: рваные занавески, выброшенные игрушки, старые шкафы, обугленные временем. Воображение мальчика рисовало картины: как когда-то здесь пахло борщом, как дети бегали по дворам, как женщины сушили бельё на верёвках между подъездами. Он шёл дальше, вдыхая запахи сырой древесины и старого клея, который держал на стенах остатки обоев с блеклыми цветами. Деревья поглотили многое: детские площадки, беседки, заборы. Всё утонуло в зелени и тишине, прерываемой только скрипом досок под его ногами и его же собственным дыханием. Музыка в наушниках была медленной, тягучей — как само место. Бас гитары будто отражал пульс Земли, голос вокалиста звучал, как внутренний голос, тихо размышляющий о смерти, боли, вечности. Песни будто бы были написаны здесь, в Змечанёке, — настолько точно они совпадали с тем, что чувствовал Степан. Он заходил в дома. В каждом — история. В каждом — остатки жизни. Лестницы, ведущие в тёмные коридоры, скрипели под его шагами, словно предостерегая. Обои отслаивались от стен, словно кожа мёртвого тела. Где-то стояла старая мебель, покрытая пылью. Где-то — лишь щепки и стекло. Его не интересовали драгоценности — он искал следы эмоций, отголоски чувств. В одном из домов он ощутил резкий запах гнили. Его вывернуло почти сразу — вонь была почти физически ощутимой. Он не нашёл откуда именно исходил этот мертвый неприятный запах, отчего он просто закрыл нос рукой и продолжил исследовать квартиру, не пытаясь искать что-то конкретное. Кухня, казалось, не изменилась с 90-х: советский холодильник, облупленный стол, переполненная пепельница с сигаретами «Космос». Стены будто кричали о боли, одиночестве, безысходности. Он хотел уйти, но взгляд зацепился за приоткрытую дверь в соседнюю комнату. Там были фотографии — десятки. Люди, прикованные цепями к батареям и кроватям. Лица — искажённые, изуродованные, страдающие. Пустота в глазах. Смирение. Жуткая сцена, словно вырезанная из кошмара. Цепи, ржавые крюки, металлический скрежет — всё дышало мучением. Стены этой комнаты были из серого кирпича, продуваемые ветром. Свист сквозняка звучал, как стон. Потолок казался слишком низким, словно давил. Воздух был густым, вязким. Сердце билось быстро, слишком быстро. Каждый шаг отдавался эхом внутри черепа. Всё внутри кричало: «Беги!» Но он не убежал. Он смотрел. Он изучал. Он запоминал. В центре комнаты — коробка с видеокассетами. Подписи были стёрты. Рядом — чёрная тетрадь. Заголовок: «Путеводитель». Он открыл первую страницу — и мир изменился. Он увидел не просто Змечанёк. Он увидел зло. И оно смотрело на него со страниц. И он начал читать. «Ты мерзкий человек, я бы даже сказал, гнилой. Однако ты жил с неким желанием очистить мир от страшных людей. Зачем? Почему ты тратил своё время на чужие судьбы. Собственная не интересовала? Именно этот вопрос ты задаёшь сейчас мне, читатель. Ты, наверное, считаешь, что я занимался грязным делом, вот только у этих действий есть обратная сторона монеты. Люди, что записаны здесь, заслужили это. Тебе не стоит осуждать меня раньше времени: я не трогал невинных людей. Я воспитан так: «В мире и так мало добра, зачем же делать ещё хуже». Но так считал только я: например, грязные братья Астаховы думали иначе — два головореза, что большую часть своей жизни проводили в колонии за те или иные поступки. Они убивали, насиловали, и им всё сходило с рук, потому что они имели связи в милиции. Но последняя их выходка вышла им боком. В один из летних вечеров я прогуливался недалеко от заброшенных новостроек своего родного города и, услышав странные звуки, исходящие из подвала одного из домов, с осторожностью спустился вниз, заметив, как двое мужчин рвали одежду на маленькой девочке. Её заплаканные глаза молили о помощи, а грязная тряпка во рту позволяла лишь мычать. Один из мужчин был жирным, как свинья, а таких я ненавидел. Его смех, словно хрюканье, отдавалось эхом в том пустом месте. В то время как он яростно сорвал с девочки её розовую юбку и джинсовый пиджак, второй стоял в сторонке и ублажал себя. Тогда я уже точно знал, что эти двое не доживут до утра. Именно в тот момент я осмелился на отчаянный шаг, что изменил мою жизнь. С собой я всегда носил складной нож. Но прыгать с ним на двух амбалов было бы глупо с моей стороны. Недолго думая, я нащупал кирпич, с прыжка ударил ублажающего себя ублюдка, однако его черепная коробка явно была крепка: он лишь пошатнулся и, руками нащупав стену, облокотился на неё и схватился за голову, начав фокусировать свой взгляд на мне. Я же решил не терять времени и свободной рукой нанёс жирному удар в самое уязвимое на тот момент место — в пах. Он сразу пал на колени: как только его лицо оказалось у моих ног, я что есть мочи ударил его по лицу. Тяжёлые сапоги всегда выполняли свою работу на отлично. Достав нож, я уверенным шагом направился ко второму, что за какие-то секунды успел натянуть штаны и поднять с пола железную трубу. Он слегка покачивался — я стал маячить перед его глазами, прыгая из стороны в сторону, и головокружение мешало ему сделать какое-либо движение. Я позволил ему подойти ко мне ближе и сразу пырнул в его жирное пузо. Вот только для того, чтобы продырявить его, потребовалось больше усилий, чем я предполагал. Второй оказался не таким слабым, каким я его посчитал изначально. Несмотря на боль в паху и разбитый нос, у него хватило сил встать на ноги и с голыми руками прыгнуть на меня. Он повалил меня на холодный бетон, и нож выскользнул из моих ладоней, а тем временем тушка уселась сверху и стала душить. Из его рта текли слюни, словно из пасти бешеного пса. Глаза горели яростью: он пытался что-то кричать, но его речь была неразборчива. Я чувствовал, что начинаю терять сознание и уже ничего не смогу сделать. Хватаясь за камни, лежавшие вокруг меня, я пытался ударить его по голове, но попытки были тщетны. Последнее, что я увидел — как к нам подбежала девочка, что всё это время отсиживалась в углу и наблюдала за происходящим. Она ударила сидячего на мне мужика по голове найденной палкой: её сил не хватило на то, чтобы вырубить его, но это дало мне возможность добраться до ножа и перерезать ему глотку. Храбрость этого ребенка оставила след в моей памяти — думаю, в ней заиграло чувство благодарности, ведь ей ничего не стоило просто убежать и отдать меня на растерзание. Но к моему удивлению, она приняла роль моей спасительницы». Читая эти строки, парень совсем забыл о времени, и на улице начинало темнеть, а значит, если он не успеет прибыть домой вовремя, то будут проблемы. На свой страх и риск, он убрал в рюкзак тетрадь и захватил с собой кассеты, решив, что после полного прочтения сразу отнесет всё в полицию. Сделав шаг на выход из комнаты, Степан заметил на рядом стоящей тумбочке значок, что был в форме звезды и выглядел очень старомодно. Несмотря на грязь и пыль, что-то в этом значке школьнику показалось привлекательным. Взяв его в руки, он несколько секунд рассматривал и крутил его в руках. Не сразу, но он обратил внимание на центр звезды, где заметил выграненную пасть собаки. Это был удивительно детализированный рисунок, что выделялся на фоне старого металла значка. Значок заставил Степана задуматься о возможной истории, которая связана с этим значком. Он принялся фантазировать о том, какая шокирующая и мрачная история могла быть связана с этим значком. Возможно, это был древний символ защиты или талисман удачи? Недолго думая, парень решил сохранить его и найти информацию о его происхождении. Мальчик вспомнил с уроков истории, что старые и пыльные предметы часто носят в себе удивительные истории и секреты, которые можно разгадать.

***

Уже стоя в коридоре, парень поймал строгий взгляд отца, который собирался отчитать мальца за опоздание. Кирилл Раскольников был мужчиной, наделенный тяжелым характером, являясь человеком, для которого пунктуальность и дисциплина имеют огромное значение. Он не переносит никакой небрежности или сложностей и требует от своего сына абсолютной точности и ответственности во всех делах. Мужчина имел нулевую терпимость к опозданиям, считая их проявлением неуважения и непрофессионализма. Ему было важно, чтобы сын всегда был на месте вовремя, выполняя свои обязанности безупречно и не вызывал проблем в школе или других сферах жизни. Строгим он был не только с единственным ребенком в семье, но и к супруге. Он держал её в ежовых рукавицах, требуя от нее полной подчиненности и безупречной выполнения своих обязанностей. Степан часто видел, как отец кричал на мать, унижая её и обесценивая труд женщины. Мальчик из-за этого часто ходил в наушниках, ибо слушать крики родителей было невозможно. Из-за этого Степан старался избегать всяческих конфликтов и лишних разногласий с отцом. Поэтому он старается быть особенно аккуратным, дисциплинированным и предусматривающим не только дома, но и в школе. — Ровно девять, — холодно произнёс он, даже не поднимая бровей. — Ровно девять, — тихо отозвался Степан, сжав плечи. Он аккуратно снял ботинки, как будто боялся, что даже шорох подошвы разозлит отца. Хочется исчезнуть. Раствориться в этой тесной прихожей, как пар в ванной. — Я уже думал, ты опять забыл о комендантском часе, — сквозь зубы, сдержанно, но с нажимом. — Не переживай. Я помню, — ответил Степан. Он пытался звучать спокойно, но голос дрогнул. Он всегда помнил. Память, натянутая на страх, работала безупречно. — Я верю. Тон был такой, как будто он, наоборот, совсем не верил. Или, может, ему просто было плевать. — Ужин на столе. Ещё тёплый. — Аппетита нет, — честно сказал Степан, чувствуя, как пустота разливается по животу. Еда в этом доме давно не казалась чем-то живым. — А меня это не волнует. Иди мой руки и за стол. Бегом, — резко, как выстрел. Кирилл не став более стоять у сына над душой направился в сторону гостиной комнаты, откуда доносился звук новостей по телевизору. Выполнив все водные процедуры, парень зашел в свою комнату, бросив рюкзак на пол рядом с письменным столом. Степан быстро переоделся в домашнюю одежду в виде длинных пижамных штанов в клетку и старую потертую серую футболку. На кухне он сразу встретился с невысокой женщиной, чьи длинные волосы были заплетены в тугие косы. Она стояла спиной к сыну, искусно работая с кухонным ножом. — Привет, мам. — Привет, — спокойным голосом произнесла женщина, не отвлекаясь от нарезки овощей. — как прошел первый день в школе? — Как обычно, директор зачитала заранее подготовленную воодушевляющую речь для всех учеников, а Есения Евгеньевна сразу завела шарманку про грядущие экзамены в конце года. — Ну и правильно, одиннадцатый класс, последний год в школе. — Я помню, но она про это так говорила, словно припугнуть хотела, нежели взбодрить. Рассказывала, как много нам нужно работать и учиться, а главное нельзя откладывать учебу на потом. — Так с вами и нужно, вы же тупые как пробки, один ветер в голове. Пока не пнешь, ничего делать не будете. Степан молча накладывал себе из кастрюли теплое пюре и брал со сковороды домашние котлеты. На рассуждения матери касаемо учебы, парень старался не обращать внимания. Она постоянно пинала его учиться, Светлана была женщиной душной. Парень не раз замечал, что она ставит его учебу выше, чем сама жизнь или счастье. Оценки стали фиксацией, не давая ей успокоиться и сохранить равновесие. Она переживала за каждую контрольную работу, тест или экзамен, ей было невозможно смириться с любыми неудачами или средними результатами Степана. В ее глазах, он видел, что ничто другое не важно. Уже не имело значения, что он любит, о чём мечтает или что делает его счастливым. Внутренний мир мальчика сильно страдал от этого постоянного давления. — Почему ты так думаешь? У нас в классе много кто хорошо учится. — Откуда ты знаешь? Может их родители так же пинают, как я тебя! В ответ не видя благодарности. — Мам, не начинай, пожалуйста. — Чего не начинать? Хочешь сказать я не права? — в эту секунду женщина повернулась к сыну лицом. — Давай вспомним, как ты нехотя делал уроки, а как прогуливал занятия! Это же вообще кошмар, я приходила на родительские собрания и краснела за тебя! — Но сейчас же всё хорошо, я сам занимаюсь, не нуждаясь в постоянной опеке. — Это до тех пор, пока у тебя хорошие оценки. — скрестив руки на груди, женщина наблюдала, как сын поглощает еле теплую пищу. — Надеюсь, ты сам понимаешь, как этот год важен. — Понимаю. — Надеюсь, ты отнесешься к нему серьезно. — Мам, ты всё лето только про это и говорила, я прекрасно осознаю всю серьезность данного года, перестать читать лекции. — Когда надо будет, тогда и перестану. — Ага, конечно, — буркнул парень. Склоняясь над тарелкой. В ту же секунду тарелка с едой исчезла прямо из-под носа. Степан поднял голову, проследив за потерей. Светлана выхватив тарелку с едой быстрым движением закинула её в микроволновку, громко хлопнув дверцей техники. — Ты даже еду не додумался подогреть, прежде чем начать есть, что ты как дикий зверь? Может, ещё и мясо сырым есть будешь? Или воду прямо из крана пить? — женщина громко поставила горячую тарелку с едой перед сыном, возвращаясь к нарезке овощей. На этом их разговор был окончен, Степан не осмелился проронить ни слова, молча жуя и благодаря мать за ужин. Покинув кухню, мальчик сразу ринулся в комнату, запираясь изнутри. Он сразу упал на кровать, начав рассматривать на потолке свои рисунки. В детстве он любил рисовать, изображая различных животных, природу или дома. В будущем он мечтал построить собственный дом мечты с двумя просторными комнатами и личным кабинетом. Он неоднократно перед сном представлял своё будущее, в котором он любящий свою работу трудягой, что своими руками построил идеальный дом мечты. В постройке была видна его индивидуальность и стремление к саморазвитию. Последние полгода Степан взялся за изучение различных архитектурных стилей и дизайнерских концепций, чтобы отобрать самые впечатляющие и вдохновляющие элементы для своего будущего дома. Мечта грела его душу, мотивируя не стоять на одном месте и приложить максимум усилий, дабы воплотить мечту в реальность.

***

Первый учебный день для взволнованного школьника начинался с тревожного биения сердца и ожидания волнующего момента. Степану не терпелось побыстрее после школы вернуться домой и взяться за прочтение найденного дневника, что нашел в заброшенной квартире накануне. Весь день его голова была переполнена вопросами и предположениями о содержании дневника. Он вообразил себе загадочного писателя, чьи слова могли раскрыть ему целую историю, забытую временем. У него не получалось сконцентрироваться на уроках. Единственное, что его интересовало, это возвращение домой, чтобы погрузиться в мир тайн и приключений из прошлого, которые скрывает дневник. До конца последнего урока оставались считаные минуты, когда в класс с резким скрипом двери вошла директор. За ней, с безразличным выражением лица, шагнул невысокий парень с пушистыми светлыми волосами и дорогим рюкзаком, небрежно перекинутым через плечо. Он не пытался кого-то впечатлить — наоборот, создавал впечатление, будто эта школа, как и люди в ней, его абсолютно не интересуют. Но именно это и притягивало взгляды. На его запястье поблёскивал золотой браслет, идеально сочетающийся с брендовой курткой и кроссовками последней коллекции. Девочки тут же оживились, а кто-то из задних парт уже начал шептаться. Остальные же в классе — кто с завистью, кто с раздражением — разглядывали нового. — Всем здравствуйте! — Людмила Александровна обвела класс тяжёлым взглядом, прерывая гул. — Я не поняла, в классе двое взрослых! — Здравствуйте, Людмила Александровна! — прогудел хор голосов, и ученики, как по команде, встали. — Есения Евгеньевна, пусть Владимир посидит у вас на классном часе, познакомится с ребятами. Это Владимир Вербин, приехал к нам с Москвы, теперь он ваш новый одноклассник. Надеюсь, вы встретите его по-человечески, а не как обычно. — Владимир, вон туда, за вторую парту, — кивнула учительница на свободное место у окна. Вова кивнул в ответ, не утруждая себя словами. Его походка была безупречна — прямая спина, лёгкая полуулыбка на лице, как будто он шёл не в незнакомый класс, а в свой личный кабинет. И всё же в груди покалывало знакомое ощущение неловкости, тщательно скрываемое за внешним холодом. Он скользнул взглядом на того, кто уже сидел за указанной партой. Растрёпанные волосы, надпись Amatory на выцветшей футболке, шипованный браслет на запястье. Пахло сигаретным дымом и дешёвыми духами. Вова едва заметно сморщил нос и сел, стараясь не касаться соседа даже взглядом. «Вот оно, местное царство — провинциальный дурдом имени табачного угара», — пронеслось в голове. Всё здесь — от обстановки до запахов — казалось ему временным и неприятным, как неудачная остановка по дороге обратно в нормальную жизнь. — Садись на место, — приказала классная руководительница, даже не удосужившись улыбнуться. Он опустился на стул, вытянув ноги вперёд и облокотившись на парту, словно хотел занять как можно больше пространства. В его мире не было места для таких, как тот, кто сидел рядом — с гопническим прищуром и дешёвым бравадом. — Мажорик, — фыркнул сосед, толкнув Вову локтем. — Ты где эту ботанскую форму спер, в бутике для отличников? Вова медленно повернул голову, окинул его взглядом снизу вверх, словно изучал музейный экспонат. Он не торопился с ответом — его пауза была почти издевательской. — Не привык вступать в диалог с уличными шавками. — Его голос был тихим, почти ленивым, но в каждом слове сквозила ледяная надменность. — Можешь дальше тявкать, если для тебя это единственный способ заявить о себе. Парень вскочил, стул с грохотом упал на пол. Глаза его налились злобой. — Берега попутал? — Будёнов! — рявкнула директор, не сдержав раздражения. — Сядь немедленно! Я тебя скоро реально на поводке водить буду! Будёнов с шумом поднял стул, тяжело дыша. Его взгляд палил затылок Вовы, но тот даже не шелохнулся. Его поза осталась прежней — холодной, закрытой, отстранённой. Как только директор вышла из кабинета, в классе воцарилась напряжённая тишина. Есения Евгеньевна продолжила говорить о будущих мероприятиях, но даже она понимала, что её никто не слушает. Все взгляды по-прежнему были прикованы к Вове. Он смотрел в одну точку, будто изучал не окно, а способ телепортироваться отсюда обратно в Москву. Его плечи были напряжены, но лицо оставалось безупречно спокойным. Он не знал, что его ждёт, и не был уверен, как правильно себя вести здесь, среди людей, чьи взгляды он ощущал, как нажим на спину. Но он знал одно: подстраиваться он не собирался. Это не его мир, и он не собирается делать вид, будто вписывается. Пусть они под него подстраиваются. Сразу после уроков Вову прижали у выхода — компания из шести человек, двое из которых были девчонки. Одна в рваных джинсах и с растрёпанной косой, другая — в обтягивающих легинсах и с таким слоем тоналки, что лицо казалось нарисованным. Обе таращились на Вову, перекидываясь ехидными взглядами, каждая старалась выглядеть круче другой. Среди ребят он узнал своего соседа по парте — того самого Будёнова, — а ещё троих незнакомых парней, явно постарше и повыше на голову. Один из них лениво жевал жвачку, другой дёргал молнию на худи взад-вперёд, а третий, самый широкий, просто молча сверлил Вову глазами. — Э, москвич, домой валишь? — Будёнов усмехнулся, наигранно вежливо, с прищуром. — А куда ж ещё, — Вова чуть пожал плечами, будто это и правда был единственный вариант. — А если я скажу — пойдём прогуляемся? Экскурсию тебе замутим. Тут всё равно больше делать нехрен, — голос у Будёнова был уже не такой злобный, скорее лениво-равнодушный, как будто он забыл, что совсем недавно хотел врезать Вове в классе. Вова внутренне напрягся. Желания идти с ними гулять не было никакого — интуиция орала, что это плохая идея. В Москве он бы даже не стал слушать до конца, просто прошёл мимо. Но здесь… здесь всё по-другому. Здесь ты — чужой. — Спасибо, конечно. Но, может, в другой раз? Надо ещё разобрать коробки, мама настрогала дел, — попытался он уйти по-английски, сохранив лицо. — А что, получаса нет? — Будёнов с прищуром двинулся ближе. — Я ж извиниться хотел. Реально, фигово вышло, психанул. Просто, ну, проверить тебя надо было, понял? — Проверил. И? — Ну чё, вроде норм. С яйцами. Это у нас редкость. Будёнов махнул рукой на своих дружков. Те лишь фыркнули и продолжили пялиться на Вову с ленивым интересом. Он молчал. Внутри всё бурлило. Отвращение, страх, злость, усталость — всё вперемешку. Он не знал, как надо себя вести в таких ситуациях. В Москве всё проще — или дружишь, или идёшь мимо. А здесь, в этом чёртовом лесном захолустье, всё иначе. Тут у всех свои ритуалы, свои взгляды, своя иерархия. — Через пару часов могу, если устроит, — бросил он после короткой паузы. — Сейчас правда надо домой. Он надеялся, что за два часа у Будёнова пропадёт желание быть гидом. — Подойдёт, — кивнул тот, — встретимся у крыльца школы. Вова молча кивнул и быстро двинулся прочь. Он чувствовал их взгляды в спине — как будто каждый пытался прожечь в нём дырку. Идти до дома было минут пятнадцать, но дорога казалась длиннее. Всё вокруг выглядело как будто выцвевшим: облупленные остановки, кособокие заборы, кучи прошлогодних листьев, вперемешку с пластиковыми бутылками. В посёлке царила какая-то усталая тишина, будто время здесь замедлилось или вообще встало. Дом бабушки ждал на краю улицы — двухэтажный, кирпичный, но всё ещё пахнущий затхлостью и чем-то старым. Вова терпеть не мог этот запах — он въедался в кожу, в одежду, в настроение. Переезд выбил его из колеи. В Москве у него было всё: репетиторы, тренировки, знакомые маршруты, своё место в жизни. А тут — дыра. Ни спортзалов, ни нормального интернета, ни даже кофе нормального утром не попить — только растворимый. Даже связь с друзьями и девушкой теперь стала словно через стекло. Он мог писать, звонить — но это не то. Они живут, а он будто замер. Отец тоже не особо помогал. Сказал, что надо «переждать» год, пока мать приведёт дом в порядок. Сам же почти сразу укатил по делам — и, кажется, был рад, что сбежал. Вова злился. На отца, на мать, на бабушку, на себя. Больше всего — на себя. За то, что не может смириться, не может просто «влиться» и стать таким же, как все эти ребята у школы. Он поднялся по ступенькам, открыл дверь, вдохнул пыльный воздух — и на секунду закрыл глаза. В этом доме он чужой, в посёлке — чужой, в классе — чужой. Единственное, что оставалось — не позволить никому почувствовать это. Стоило парню переступить порог, как первым делом его взгляд упал на Ольгу, что с энтузиазмом сдирала обои болотно-зелёного цвета. — Мам, тебе нужна помощь? — Спасибо, но я сама, только во вкус вошла, так давно не занималась этим, — её пышные волосы каштанового цвета были опрятно заплетены в тугой хвост, а спортивный и уже заляпанный в чём-то спортивный костюм аккуратно сидел на стройной фигуре женщины. Для своих лет она выглядела молодо, что всегда ей льстило. — Не знал, что тебе нравится заниматься ремонтом. — Конечно, когда в школе училась. У нас была летняя отработка, и нам давали лёгкие поручения: покрасить стены, помыть окна, обклеить парты, — она прищурилась, вспоминая школьные годы. — Так сказать, косметический ремонт проводили. — Я думал, что девочкам дают на таких отработках задания полить цветы, подмести да пыль со шкафов убрать. — Ну, так-то оно так, но это было очень скучно, и работа быстро заканчивалась, вот мы и шли к мальчишкам и спрашивали, не нужна ли им помощь. Они передавали нам инструменты, а сами бежали в футбол играть. — Откуда у вас столько энтузиазма было? У нас девочки обычно самую быструю и лёгкую работу разбирали. Женщина лишь пожала плечами, возвращаясь к работе. — И толку было тебя в школу вызывать на какой-то час? Хоть полезного узнал что-нибудь? — Нет, завёл только новые знакомства, — Вова, не став стоять в сторонке, всё же решил помочь матери и стал вместе с ней убирать ободранные обои в пакеты. — Я даже не уверен, что это те знакомства, которые мне нужны. — Это нормально. Я когда перевелась в новую школу, мне показалось, что меня сразу все возненавидели, хотя открытой ненависти не было. Думаю, ребята тут неплохие. По крайней мере, отец твой сказал, что в этой школе поддерживается строгая дисциплина, и происшествий с конфликтами почти не бывает. — Надеюсь. Кстати, один одноклассник пригласил меня прогуляться сегодня, показать окрестности. Поэтому через пару часов я уйду. — Хорошо, только возьми с собой зонт, обещали дождь. И да, на ужин тебя ждать? — женщина посмотрела на часы: стрелка показывала три часа дня. — Думаю, да. Сомневаюсь, что прогулка затянется надолго, да и показывать тут особо нечего. — Ладно. Ну, если опоздаешь, сам потом себе разогревать будешь, — женщина завязала пакеты и, взяв их в обе руки, понесла на улицу. Парень двинулся на второй этаж, где располагалась его новая комната: мебели в которой было немного. Мебель с Московской квартиры переехала вместе с новыми жильцами сюда. Среди старых окон и бледных обоев стояла двухъярусная кровать с диваном, выполненная в контрастных древесных тонах и оборудованная просторным спальным местом с защитным бортиком на втором ярусе, а первый был оборудован удобным раскладным диваном, комфортным для дневного отдыха и сна. Рядом располагался угловой компьютерный стол, совмещённый со стеллажом, нижняя часть которого представляла собой вместительную тумбу. В углу комнаты стояли ещё не распакованные чемоданы и коробки с вещами. Вова раскинулся на диване и, включив телевизор, принялся листать программы. До встречи оставалось полтора часа — у него было время на отдых и моральную подготовку. *** Степан, спокойно добравшись до дома, застал мать на кухне: она сидела за столом, жуя бутерброды и глядя в настенный телевизор. Парень с радостью присоединился к ней, рассказав о появлении нового мальчика в его классе, на что женщина лишь что-то промычала сквозь набитый рот. Через несколько минут она, собрав со стола грязные кружки и тарелки, направилась к раковине. — Оценки какие-нибудь уже получил? — женщина включила воду, повышая голос, даже не смотря в сторону сына. Степан не сразу разобрал вопрос матери из-за шума воды и нового платья, привлёкшего его внимание. На ней был длинный белый сарафан без рукавов в цветочек. Его удивил наряд матери, который он заметил только сейчас. — Степан, я вопрос задала, — худощавая женщина повернулась, буравя парня взглядом. — А, да, мам. Всё хорошо, в школе пять получил за доклад о том, как я провёл лето. Учительница придерживается традиций в первый же день — писать сочинение. — Отлично, так держать! — улыбнулась женщина, выключая воду и беря в руки полотенце. Степан не удержавшись решил напрямую спросить интересующий его вопрос. — Мам, а сегодня праздник? Ты нарядно выглядишь, извини, если забыл про какую-то особенную дату. На самом деле, память у него была отличная — он помнил множество дат из истории, дни рождения великих поэтов, учёных. Но сейчас не смог припомнить ничего. Она была серой мышкой: не любила краситься, тратить уйму времени с утра на то, чтобы сделать новую замысловатую прическу, хотя с её длинными и волнистыми волосами это было бы очень легко, полёт для фантазий огромный — столько разных вариантов существует, а она всё либо в косу, либо в пучок. Ибо так работать удобнее. А про наряды вообще можно молчать: она не видела смысла тратить деньги на большое количество одежды, ей казалось это лишним, привлекать к себе внимание она никогда не любила. Не сказать, что она против воли это делала. Отец, конечно, был человеком настроения и никогда не стеснялся в выражениях и действиях — поднять руку на супругу или сына для него ровным счётом не значило ничего. Он называл это закаливанием к жизни. — Хорошо, что заметил. Звонил твой отец, его повысили на работе. Вот и решила устроить праздник. Он сказал, что освободится сегодня пораньше, думаю, через пару часов будет дома. Я уже позвонила Наталье Борисовне, она с радостью согласилась помочь. Я всё приготовить не успела бы, поэтому она вызвалась приготовить вкусных рулетов. Потому зайди к ней через час и забери их. От такой, казалось бы, приятной новости Степан должен был радоваться, однако на душе почему-то всё помрачнело. Если отца повысили, то обязанностей у него прибавится: работать он будет больше, а, значит, и уставать сильнее. А всю свою злость он срывает дома и только дома. Мать считает, что это правильно, что семья и нужна для того, чтобы все негативные эмоции выпускать и с новыми силами идти навстречу следующему дню. Эта политика всегда бесила Степана. Спорить с матерью было бесполезно: она с детства воспитывалась в такой семье, она получила такое воспитание, и её уже не переубедить. Вот только Степану такое не нравилось. Благодаря огромному объёму информацию и интернету он узнал, что бывает по-другому. Из школьных уроков психологии, он узнал, что агрессии в семье не должно быть вовсе, и даже пытался найти способ, как бы в его семье стало лучше. Вот только поздно понял, что, если родители сами не захотят, то ничего не выйдет. Степан видел, как мать часто ходит поникшей — она никогда не жаловалась на проблемы в семье, никому из своих подруг или ещё кому-то не смела заикнуться о том, какой тяжёлый груз несёт на себе. Она жила ради родных, вот только есть ли счастье в такой семье? — Да, мам, конечно, схожу. Я очень рад за отца, он заслужил это повышение. — Спасибо за тёплые слова. Глядя на неё, у Степана складывалось впечатление, что всю свою жизнь она живет, скрываясь под маской: её взгляды на жизнь, семейные ценности словно ненастоящие. Но точно сказать он не мог. Может, ему просто хотелось думать так. Но платье ей действительно шло: издалека чувствовалось, что ткань приятна на ощупь — матушка никогда не любила грубый материал вещей. Одежды у неё было немного, но каждая её кофточка была настолько приятна к прикосновению, что не хотелось выпускать её из рук, а лёгкие юбки словно показывали её характер. Парню всегда было интересно, носит ли его мать маску, или нет. Когда-нибудь он узнает ответ на свой вопрос. А пока он решил не терять времени зря и, спустившись в свою комнату, заперев дверь на замок, достал самую интересную для него книгу на данный момент — тот самый дневник маньяка. Прочитав не так много, юноше стало понятно, что дальше пойдёт страшное откровение человека, переступившего черту. «После первого убийства воспоминания не отпускали меня. Не о самих телах, не о крови — а о девочке. О её испуганных глазах, в которых отражалась жизнь, чудом не угасшая. Я спас её. Всего лишь испуг, ссадины, шок. Но если бы я не оказался рядом в ту секунду… Что тогда? Неужели её жизнь оборвалась бы так же буднично, как щелчок выключателя? Или — страшнее — если бы я сам в ту секунду подумал иначе… если бы во мне оказались силы не спасти, а стать безмолвным наблюдателем? Или — ещё хуже — участником. Память не даёт покоя. Мысленно возвращаюсь к тому вечеру снова и снова. Представляю, что могли бы с ней сделать те двое. Бросить в канаву, сжечь, расчленить. Пугало не только то, что они могли сотворить… но и то, с какой легкостью это могло остаться безнаказанным. Сколько ещё таких уродов ходит среди нас, улыбается детям, держит двери открытыми для старушек, — а внутри них тень, чёрная, липкая, голодная. Тот случай стал переломным. Что-то во мне проснулось, будто вскрылась внутренняя пружина. Я начал иначе смотреть на людей. Не как на лица — как на оболочки, за которыми прячется нечто глубже. Я задавался вопросом: можно ли заранее распознать таких? Как они живут, как двигаются, что выдают жесты, мимика, тишина? Страх долго держал меня за горло: а что, если девочка расскажет? Пусть не прямым текстом, но намёком, взглядом — и всё полетит к чёрту. Но время лечит. Или, вернее, покрывает пеплом воспоминания. И когда страх немного отступил, я начал изучать людей. Поведение, микродвижения, логику, психологические паттерны. Читал, наблюдал, думал. Чувствовал себя неким исследователем человеческой природы. Миссионером, несущим свет в тьму. Это придавало мне сил. Я стал верить: возможно, именно моя дорога — предотвратить будущие трагедии. Но тогда я ещё не знал, какие ужасы придётся пройти, чтобы обрести право говорить об этом с уверенностью. Мои дни стали другими: заброшенные дома, подозрительные типажи, тёмные переулки. И всё же я не мог заглянуть в чужую душу, не мог «угадать» зло. Пока не встретил его — мужчину в очках, судью. Мы провели вечер в кафе, он пил чёрный кофе и говорил негромко, будто боялся потревожить само пространство. Но каждое его слово было как весомый камень. — Вы решаете судьбы людей, — сказал я. — Но разве не бывает, что вы ошибаетесь? Что сомневаетесь? Он помолчал. Потом сказал: — Конечно. Наверняка я сломал не одну жизнь. Но если кто-то смог уйти от закона и остаться не пойманным — возможно, он того заслуживал. Или был просто умнее. — Может, просто подкуп? — Сейчас всё возможно. Не все держатся. Мало осталось тех, кто по-настоящему верит в справедливость. — Но как вы определяете: виновен человек или нет? — По фактам. Не по душевным излияниям, не по детству, не по раскаянию. Только по фактам. Мотивация — дело вторичное. Человек убит — это уже преступление. — А если убийство было ради спасения? Если иначе погиб бы другой? — Это кровь на его руках. Он с этим живёт. Закон не взвешивает эмоции. Только результат. Я слушал — и словно тонул. В его устах всё казалось предельно логичным… и предельно равнодушным. Но как можно смотреть на убийство вне контекста? Как можно не видеть душу, не чувствовать её дрожь? После того вечера я задумался: разве я — преступник? Да, я убил. Но разве оставалось иное? Что бы сделали с девочкой эти двое? И даже если бы их поймали — разве получили бы они то, что заслуживают? А если бы купили следствие, купили суд? Я стал терзаться. Может, я мог действовать иначе? Позвонить в полицию, просто закричать, отвлечь. Но ведь я не сразу кинулся убивать. Я пытался защитить. Меня едва не убили — я отбивался. И если бы не я, там, в той разрухе, осталась бы не только одна жизнь. Осталась бы тишина и тайна. Их дело было бы сделано. Но всё равно… Я сомневался. Неужели я сделал это только потому, что захотел? Не из чувства справедливости, не из желания спасти, а из жажды почувствовать силу, власть, кару? Я снова и снова прокручивал момент в голове. Как в старой плёнке — кадр за кадром. И каждый раз пытался найти другой выход. Без крови. Без смерти. Но в каждом варианте заканчивалась история одинаково: или я погибаю, или она. Ночи я проводил с книгами, ища оправдания, ответы, примеры. И не находил. Всё было пусто. Я начал понимать: неважно, что ты чувствовал. Неважно, кого спас. Убив — ты уже перешёл черту. Люди видят не душу — поступок. Не мотив — результат. В глазах закона ты такой же, как они. В глазах большинства — убийца. А в собственных глазах? Вот где самый страшный приговор. И вынести его — труднее всего. Прошло несколько месяцев. Я сидел на деревянной скамейке в парке, у озера, и рвал хлеб на мелкие кусочки, бросая их в воду. Утки с шумом слетались, подныривали, хлопали крыльями. Маленькие пушистые утята приближались к самому берегу, жадно ждали новой порции. Они казались мне невинными, чистыми… настоящими. Я будто прятался за этим зрелищем — простым, тёплым, безмятежным. Люди, проходящие по аллее, улыбались. Я тоже пытался улыбаться, изображая умиротворение. И всё же внутри — пустота и дрожь. И вдруг — как будто ледяной палец провёл по позвоночнику. Я застыл. Ком подступил к горлу, дыхание сбилось. Она. Та самая девочка. Маленькая, хрупкая, в сиреневом платье, с белыми босоножками на тоненьких ножках. На голове — обруч с бусинами, сверкающими на солнце. Она шла, крепко сжимая руку мужчины в чёрном. Высокого, плотного, с бритой головой и тяжёлыми сапогами. Отец. Не могло быть сомнений. Они были слишком похожи: взгляд, осанка, даже тень на лице — одна и та же. Я повернулся. Инстинктивно. Хотел исчезнуть, раствориться в воздухе, стать тенью между деревьями. Сердце грохотало в груди, как молот. В голове пронеслась паника: она рассказала ему. Он всё знает. Сейчас подойдёт. Всё закончится. Но девочка уже мчалась ко мне — бегом, с раскинутыми руками, с восторгом и открытой, настоящей радостью. Я чуть не вскрикнул. — Здравствуйте! А можно взять немного хлеба и покормить уток? — она остановилась совсем рядом, подняв на меня глаза. Чистые, светлые, бездонные. Я бросил взгляд на отца. Он не подошёл. Остался стоять вдалеке, закурил. Наверное, выжидает. Присматривается. — Папа хочет покурить, а мама не разрешает ему делать это рядом со мной. Можно, пока он это делает, я с вами покормлю уток? — голос её звучал легко, будто звон колокольчика. Но в этих словах — сознание. Осознанность не по возрасту. Я кивнул. — Конечно… — выдавил я, отступая на шаг, будто между нами стояла грань, которую я боялся переступить. Я вообще больше не мог приближаться к детям. После того случая… Она села рядом, взяла хлеб и начала кормить уток, не спеша, вдумчиво. — Я вас узнала. Как у вас дела? — её голос был тихим, почти шёпотом. Её губы едва шевелились. Никто не мог слышать, что мы говорим. — Всё… в порядке. Спасибо. А у тебя? — я избегал её взгляда, боялся, что кто-то увидит в нём что-то лишнее. Даже слова подбирал аккуратно, словно ступал по минному полю. — Тоже хорошо. Я уговорила родителей записать меня на занятия по самообороне. Мама не понимает, зачем, а папа поддерживает. Он говорит, что не всегда может оказаться рядом… — она запнулась, лицо её помрачнело. — …А рассчитывать на кого-то… страшно. Сердце сжалось. Я видел, как она, такая маленькая, тащит за собой груз, который многим взрослым не по силам. Она помнит. Она всё помнит. — Ты молодец. Главное — быть осторожной. И сильной. Жизнь… она часто бьёт. Без предупреждений. Она улыбнулась. Улыбка — как свет сквозь трещину. — Я хотела сказать вам спасибо. Тогда не успела. Мне было очень страшно. Но теперь… я могу. Вы спасли меня. Вы добрый человек. Настоящий. Господи. Нет. Только не это. Не говори это вслух. Не сейчас. Не здесь. У меня руки вспотели, губы пересохли. — Пожалуйста… не надо. Лучше не говорить об этом. Мы оба знаем, почему. Она кивнула. Слишком понимающе для ребёнка. — Конечно. Но всё же… это важно. Мне снятся кошмары. Я не могу об этом говорить дома. Даже игрушкам. Боюсь, мама услышит. Но… если бы не вы, я бы сейчас не стояла здесь. Я написала сказку. Про маленькую фею, которую украли злые гоблины. А потом пришёл добрый волшебник и спас её. Её звали Лия. Мою сказку отправили на конкурс. Я заняла четвёртое место. Это не победа, но всё равно — я рада. Я посмотрел на неё. Впервые за весь разговор. Её глаза… сияли. Там было всё: боль, надежда, воля к жизни. Она пережила ужас. Пережила зло. Но не сломалась. Наоборот — расцвела. И тогда меня накрыло: я сделал правильно. Я избавил мир от уродов. От чудовищ. Я спас звезду. Маленькую, хрупкую, но настоящую. Во мне больше не осталось сомнений. Ни капли. — Правда? Я бы хотел прочитать. — Вы можете прийти в библиотеку номер три. Её сказка там ещё будет несколько дней, — вдруг послышался низкий, уверенный голос. Я вздрогнул. Отец подошёл. Высокий, как башня. Близко — почти нависает. И всё же… в его голосе — ни гнева, ни подозрений. Только спокойствие. — Спасибо. Ваша дочь… невероятная. — Спасибо. Это её первый рассказ. До этого она только пела и танцевала. Он говорил — просто, спокойно, с теплом. И тогда я понял: я ошибался. Он — не угроза. Он — защита. Он действительно любит её. Гордый, сильный, добрый отец. Я видел таких редко. И в тот миг… я почувствовал, как во мне что-то отпустило. Страх. Боль. Сомнение. Всё ушло. Осталась только лёгкость. Я сделал то, что должен был. Я спас не просто девочку. Я спас свет. Время ускользало, как вода сквозь пальцы. Степан сидел на полу своей комнаты, сгорбившись над дневником, который не выпускал из рук уже несколько часов. Он читал его взахлёб, будто строки — ключи от некоей забытой двери, ведущей в чужую, болезненно притягательную правду. Каждая новая запись сбивала с толку ещё больше. Мысли путались, чувства к автору метались: от жалости до злости, от сочувствия до отвращения. Был ли тот человек жертвой? Или всё же палачом? Искателем света — или лжецом, блуждающим в собственных тенях? Дневник тянул в какую-то бездну, в серую зону между добром и злом, где всё перемешалось и не поддавалось чёткому объяснению. Но реальность требовала возвращения. Ему нужно было к Наталье Борисовне — простая просьба от матери, не больше десяти минут ходьбы. Погода, как назло, только усугубляла его внутреннюю смуту: небо нависло низко и серо, будто само страдало от давящего, немого предчувствия. Даже собаки во дворе, обычно такие шумные, молчали. Всё будто затаилось. Уже подходя к нужному подъезду, Степан ощутил тревогу. На крыльце стояла Екатерина Михайловна — соседка Натальи Борисовны. Обычно опрятная, улыбчивая, она теперь выглядела чужой: волосы растрёпаны, одежда помята, руки дрожат, в глазах — бессонница и паника. — Стёпка! Иди сюда! — голос её сорвался, в нём слышалось отчаяние, смешанное с лихорадочной злостью. — Ты Митю не видел? Ты же мимо площадки часто ходишь! Он молча мотнул головой. Прежде эта женщина встречала его с тёплой улыбкой, наливала чай, иногда угощала пряниками. Сейчас она была другой — сломанная, но не покорённая. В ней бушевал страх, сдерживаемый только на грани. Она металась по крыльцу, судорожно хватала телефон, тут же роняла его, хваталась за голову. Степан поспешно вошёл в подъезд, стараясь не оборачиваться. Старые ступени хрустели под ногами, воздух был затхлый, с примесью хозяйственного мыла, пота и дешёвого табака. Коммуналка дышала своим тяжелым, вечно больным ритмом. Он поднялся на второй этаж и постучал. Наталья Борисовна открыла почти сразу — в фартуке, с косынкой, лицо уставшее, но приветливое. Ей не было и пятидесяти, но жизнь в коммуналке и постоянная усталость оставили на ней глубокие следы: морщины, круги под глазами, вечно сжатые губы. — Здравствуй, — начал он, — мама просила зайти. — Да-да, я в курсе. Она уже позвонила. Заходи, постой в коридоре, сейчас всё вынесу. Коридор был как выставка человеческой суеты и тесноты. Обувь — десятки пар, вперемешку детские ботинки, мужские кроссовки, женские сапоги. Куртки, пальто, старые лыжи, даже чья-то стремянка — всё было навалено как попало. Воздух пропитан влажной пылью и варёной капустой. Пол скрипел под шагами Натальи Борисовны — старые половицы отзывались на движение, как живые. Где-то за углом вдруг раздался детский плач, и почти сразу — раздражённый, грубый женский голос. Зинка. Мать-одиночка, уже с четырьмя детьми. Три мальчика и совсем недавно — девочка. Плод её «любви» к соседу из той же коммуналки, любителю женщин и дешёвого одеколона. Красивый, обаятельный — и пустой, как барабан. Ходил по квартире с гитарой, пел романсики, пил за чужой счёт. Зинка всё прощала. А дети — страдали. Степан часто задавался вопросом, как можно так жить? Как можно на шести квадратных метрах растить детей, терпеть крики, ругань, запах еды, ссоры, ночные визиты «любовников» и вечно включённый телевизор? Наталья Борисовна появилась в коридоре с тяжёлым пакетом. — Всё собрала. Держи, аккуратно неси. — Спасибо. Он уже вышел за порог, но что-то внутри не давало уйти. Он обернулся. — А… Что с Митей? Екатерина Михайловна кричала, что он пропал. Женщина на секунду замялась, избегая взгляда. — Да, ушёл. Ночью. Спать уложили — утром постель пустая. Окно открыто. Первый этаж… Мог вылезти. — Почему ночью? Он же совсем ребёнок… — Да вот и не поймём. — Она понизила голос. — Последние дни странный был. Просыпался, просил шторы задернуть. Всё боялся. Спрашивали — молчал. Только к матери прижимался, как котёнок. А теперь… исчез. Степан молча кивнул. Шёл обратно, и мысли вихрем проносились в голове. Вспоминалась Екатерина: неистовая, как дикая львица. Измотанная, но не сломанная. Он видел её такой однажды — после развода. Скандал был на весь посёлок. Муж-алкаш орал, кидая в её сторону проклятия. А она стояла, не двигаясь, и вдруг, неожиданно громко, сказала: — Ты не человек и не мужчина. Просто ошибка, которая разрушила мне жизнь. Эти слова врезались в память Степана. Ему тогда было пятнадцать. Соседи затаились за стенами, но слышали всё. После того вечера Екатерина изменилась. Улыбалась чаще. Завела цветы у подъезда. Рисовала — акварелью. Говорила, это помогает ей «дышать». Теперь же дышать ей, похоже, было нечем. Митя… Светлый мальчишка. Мечтатель. Строил песочные замки на пустыре, говорил, что хочет стать архитектором волшебных городов. Но он исчез. Бесследно. Посреди ночи. В коммуналке, где слышно каждый шаг.