Глава 45. Джейкобсон против вселенной.

Утренний свет едва касался окна комнаты Майи —равнодушный свет Города, который давно решил двигаться дальше, не заботясь о том, кто и как себя чувствует. Майя лежала совершенно неподвижно. Не спала. Не двигалась. Низ живота пульсировал медленными, тяжёлыми волнами — не острыми, не колющими — хуже. Тупыми. Неотступными. Будто что-то внутри сжимало и отказывалось отпускать. Она прижала ладонь к себе, словно это могло помочь. Не помогло. Дверь тихо открылась. Вошла мать. Волосы ещё влажные после утреннего душа. Сегодня был один из тех дней, когда её смена начиналась в восемь утра и заканчивалась в четыре часа дня. Уже одета. Бейдж на воротнике. Глаза Джулии Джейкобсон смягчились в ту же секунду, как нашли лицо Майи. Она знала. — Майя. Майя не ответила. Джулия села на край кровати. — Ты останешься дома сегодня. Майя повернула лицо в подушку. — Нет. Джулия закрыла глаза на полсекунды. Потом — почти уговаривая: — Ну же. Ты же не хочешь пропустить поездку "Риф". Мы не сможем обсуждать такие вещи без тебя. Майя не шевельнулась. Голос Джулии оставался спокойным. — Два дня, — сказала она. — Минимум. Пока не прекратится кровотечение, ты пробудешь дома. Майя перекатилась на спину. — Я могу танцевать. — Ты можешь кровоточить, — поправила Джулия. — Мне всё равно. — Мне — нет. Майя сглотнула. Джулия протянула руку и легко провела пальцами по волосам Майи. — Это ради того, чтобы не стало хуже, — мягко сказала она. — А не наказание. Ты слышала Ройи. Поверь мне, есть вещи, в которых он понимает лучше, чем я. И лучше, чем ты. Челюсть Майи напряглась. — Вы обращаетесь со мной как с больным младенцем! Иди няньчи Арбэль. Взгляд Джулии стал острее — но не злым и не обиженным. — Мы обращаемся с тобой как с тем, кого любим. Майя отвернулась. — Я отстану по учёбе. — Нет. — Отстану. Джулия встала. — Я позвоню в школу и объясню ситуацию. Майя покачала головой. — Они подумают, что я слабая. Тишина. Джулия медленно выдохнула. — Не подумают. Майя встретилась с ней взглядом. — Ты не можешь этого знать. Джулия знала. Она не стала спорить. Не стала читать нотации. Она просто сказала: — Ты остаёшься дома. Майя кивнула. Идеально. Послушно. Слишком быстро. Мать приняла это за согласие.

***

В студии пахло канифолью и потом. Зеркальная стена отражала сотню версий одной и той же мечты. Идеальная осанка. Идеальный разворот. Идеальные линии. Майя заняла своё место у станка. Руки лёгкие. Плечи опущены. Пресс стабилизирован. Плие. Тандю. Дегажé. Тело знало этот язык. Боль пульсировала. Майя не позволила боли добраться до лица. Сфокусировалась на осанке. На дыхании. Вдох. Выдох. Преподаватель хлопнула в ладоши один раз. — Ещё раз! Девочки повторили. Майя почувствовала, как пот собирается у основания позвоночника. Почувствовала жар, не имеющий отношения к температуре. Она скорректировала позицию. Продолжила. В другом конце зала две девочки шептались. Кого-то уже поправляли. — Выше. — Ниже. — Прямее. Майя любила это. Даже сегодня. Особенно сегодня. Если она остановится — боль победит. На середине урока зрение слегка поплыло. Недостаточно, чтобы упасть. Достаточно, чтобы сбавить темп. Она закончила комбинацию. Никакмх аплодисментов. Ни слова похвалы. Только выживание, что ощущалось как победа.

***

Майя вернулась домой раньше, чем должна была. Вилла была наполовину залита мягким позднепослеполуденным светом, который проскальзывал между зданиями и отражался от стекла и бледных стен. Тот самый свет, который делает всё мягче, чем оно есть на самом деле. Эйтан сидел на полу в гостиной. Спиной к дивану. Ноги вытянуты. Арбэль прижалась к его груди, глубоко недовольная тем, что провела целых четыре часа в яслях без отца. Её крошечный кулачок запутался в ткани футболки Эйтана, как будто она вела с ним агрессивные переговоры. Рядом лежал открытый журнал по педиатрии. Он услышал как открылась дверь и не поднял голову. Потому что уже знал. Майя тихо скинула сандалии. Слишком тихо. Попыталась проскользнуть, но не прошла и трёх шагов. — Как дела в школе? Его голос был нейтральным. Слишком нейтральным. Майя остановилась. — Нормально. Эйтан закрыл глаза. Всего на секунду. Арбэль шевельнулась во сне и издала тихий недовольный звук. Ладонь автоматичесеи легла на спину малышки, медленно и привычно. — Определи «нормально», — сказал он. Майя пожала плечами. — Я пошла, потому что не хочу, чтобы они думали, что я негодная. Или нытик. Или больная. В первую неделю в Тельме. Вот оно. Не: я отдохнула и я в порядке, а только: я пошла, чтобы обо мне не подумали плохо. Эйтан наконец посмотрел на неё. Лицо было бледным. — Мама сказала тебе оставаться дома. Майя скрестила руки и упрямо выпятила подбородок. — Её здесь нет. Эйтан медленно вдохнул через нос. Педиатр в нём напрягся. Брат в нём призвал всё своё терпение. Будущий директор центра развития ребёнка прогнал статистику по выгоранию, травмам и упрямым подросткам с наследственной самоуверенностью. А человек в нём просто устал. —У тебя слишком сильное кровотечение, — сказал он. Майя напряглась. — Я в порядке. — Тебе больно. — Нет. — Майя. Тишина. Он приподнял Арбель повыше на груди и стал ждать. Майя отвернулась. — Мне нельзя оставать по программе. Уголок рта Эйтана дёрнулся. Не улыбка.Не злость.Узнавание. — Я слышал эту фразу, — тихо сказал он. — От мамы. От Ройи. От себя. От каждого гениального идиота в этой семье. Майя сверкнула глазами. — Очень мило. — Ты думаешь, что если не отдыхать, ты становишься сильнее, — продолжил он. — Это не так. Ты просто останешься травмированной с благими намерениями. Она открыла рот. Он мягко перебил: — Ты соврала маме. Майя сглотнула. — Она бы мне не разрешила пойти. — Да, — сказал Эйтан, — в этом и был смысл. Арбэль вздохнула во сне, губы приоткрылись. Плечи Майи против воли опустились. — Я не могу потерять своё место, — прошептала она. — Ты его не потеряешь, — сказал Эйтан, — Но ты потеряешь своё тело, если продолжишь относиться к нему как к препятствию, а не как к партнёру. Она посмотрела на него. Он встретил её взгляд. — За страдания не дают бонусных баллов, — сказал он, — это не соревнование по мученичеству. Челюсть Майи дрогнула. Она ненавидела это больше всего. Он чуть сдвинул Арбэль и протянул свободную руку. — Садись. Майя помедлила. Потом очень неохотно села рядом на пол. Не прислоняясь. Не прикасаясь. Но достаточно близко, чтобы чувствовать его тепло. — Ройи знает, да? — пробормотала она. Эйтан выдохнул. — Узнает. Ты же знаешь. — Он меня убьёт, — сказала Майя, — Он ещё хуже, чем мама. Она закрыла глаза. — Прекрасно. Не могу дождаться, когда на меня начнёт орать родной брат с медицинским дипломом. — На тебя не орут, — сказал Эйтан. — о тебе заботятся. Есть разница. Она не ответила. Телефон завибрировал. Один раз. Она взглянула. Милли Эдри: Пойдёшь сегодня в молодёжный клуб? Майя уставилась на экран. Пальцы замерли.Напечатала. Стерла.Напечатала снова. Майя: Нет. Голова раскалывается. Извини. Отправить. И заблокировала телефон. Эйтан видел это. Не прокомментировал. И не нужно было. Эта маленькая капитуляция звучала громче любого спора. Он осторожно переложил Арбэль в коляску — ту, которая станет ей мала уже через месяц-другой — и укутал тонким пледом. — Иди в душ, — сказал он, — тёплый. Не кипяток. Потом примешь магний, который оставил Ройи. Потом ляжешь. И, возможно, я сделаю тебе укол обезболивающего. Он эффективнее таблеток. — А домашка? — слабо спросила Майя. Эйтан покачал головой. — Сегодня твоя работа — существовать. Она слабо фыркнула. — Низкая планка. — Для этой семьи, — сказал он, — уже героическая. Майя чуть наклонилась вбок. Едва заметно. Её плечо коснулось его руки. Он не отодвинулся.

***

Кабинет доктора Ор Давид был не совсем таким, как люди ожидали — и именно это их тревожило. Никаких мотивационных постеров. Никакой пастельной ерунды. Никаких цитат про стойкость и свет в конце тоннеля. Чистые стены. Комнатные цветы, которые действительно были живыми. Одно большое окно. Два кресла напротив низкого столика. Тяжёлый деревянный письменный стол с лампой, всегда повернутой под одним и тем же углом. Всё — осознанно. Ничего — просто для красоты. Милли сидела в кресле ближе к двери. Руки сцеплены между коленями. Она бывала в худших комнатах. Встречала худших людей. И всё равно желудок неприятно сжимало. Ор Давид просматривала цифровое досье на компьютере без спешки. Не медленно. Не быстро. Тишина в её кабинете никогда не была тревожной. — Ты хочешь получить психиатрическое заключение для поступления в полицейскую академию, — сказала Ор наконец. Милли кивнула. — Да, доктор. Ор подняла глаза. Не строго. Не тепло. Честно. — Скажи мне почему. Милли моргнула. — Я хочу служить. Ор ждала. Милли сглотнула. — Я хочу делать что-то, что имеет значение. Хочу быть нужной. Хочу доказать, что у меня есть предназначение. Ор ждала. Милли выдохнула через нос. — Мой брат уже майор в элитном подразделении. Ор кивнула один раз. — Лиор Эдри. — Да. — Ты выросла, видя его в форме. — Да. — Ты выросла, редко его видя. Челюсть Милли напряглась. — Да. Ор чуть наклонила голову. — Ты понимаешь, что работа в полиции — это не героизм, — сказала она.— это бюрократия, моральные травмы, усталость, разочарование и иногда бумажная волокита о людях, которые так и не понесут наказание. Милли кивнула. — Знаю. — Ты знаешь, что это не исправит ничего внутри тебя. — Да. — Ты знаешь, что это может сделать некоторые вещи хуже. — Да. Ор внимательно изучала её. Не искала трещины. Искала честность. — Тогда скажи мне, — сказала Ор, — к чему ты на самом деле туда хочешь. Милли подумала. Дольше. — Я не хочу, чтобы меня всегда защищали, — сказала она. Ор не перебила. — Я не хочу быть вечной младшей сестрой. Тишина. — Я не хочу, чтобы на мою жизнь всегда влияло то, что я пережила. Голос не дрожал. Тишина сгустилась. Другая. Плотнее. — У тебя задокументированная история травмы, — сказала Ор. — Да. — Ты проходила терапию. — Да. — Ты её завершила. — Да. — Ты не бросила. — Нет. — Ты не занималась самолечением. — Нет. — Ты не сформировала зависимостей. — Нет. — Ты не проявляла асоциального поведения. — Нет. Ор чуть откинулась назад. — У тебя бывают кошмары. Милли замялась. Потом кивнула. — Иногда. — У тебя никогда не было психоза. — Нет. — У тебя нет непролеченной депрессии. — Нет. — У тебя нет активных суицидальных мыслей. — Нет. Взгляд Ор стал чуть острее. — Ты не онемела. Милли встретила её взгляд. — Нет. — Ты чувствуешь слишком много. Милли почти улыбнулась. Почти. — К сожалению. Ор рассматривала её. — Ты понимаешь, что полицейская работа не даст тебе закрытия гештальта. — Я не ищу закрытия. — Что ты ищешь? Милли ответила сразу: — Направление. Ор один раз постучала ручкой по планшету. — Ты не пытаешься умереть, — сказала Ор. Милли моргнула. — Нет. — Ты не пытаешься наказать себя. — Нет. — Ты не пытаешься доказать собственную ценность. Милли замялась. Совсем чуть-чуть. Ор это заметила. Милли поправила себя: — Не только это. Ор кивнула. — Этому ответу я доверяю больше. Пауза. — Если я дам разрешение, — сказала Ор, — тебя снова проверит психиатр академии. — Я знаю. — И снова перед выходом в поле. — Я знаю. — И снова, если что-то пойдёт не так. — Я знаю. Ор посмотрела на неё. — Ты психологически пригодна, — сказала она. У Милли перехватило дыхание. — Ты не неуязвима, — продолжила Ор. — Хорошо, — тихо сказала Милли — значит, я попрошу помощи, когда понадобится. Ор несколько секунд писала.Печатала. Проверяла.Потом повернула экран к Милли. Психиатрическое заключение: одобрено с рекомендацией мониторинга. Милли смотрела.Не плакала.Не улыбалась. Вдох. Выдох. — Спасибо, — сказала она. Ор слегка наклонила голову. — И ещё одно. Милли напряглась. Голос Ор смягчился. — Если в какой-то момент тебе начнёт нравиться причинять боль людям. Или себе... — Не начнёт. — Ты вернёшься ко мне, — закончила Ор. Милли кивнула. — Вернусь. Ор встала.Милли тоже. Ор протянула руку. Не психиатр — пациенту. Взрослый — взрослому. Милли пожала её. Крепко. Уверенно. У двери Милли остановилась. — Доктор Ор? — Да. — Моему брату это не понравится. Ор позволила себе лёгкую улыбку. — Отлично. Значит, ты делаешь то, что правильно для тебя. Милли фыркнула. — Справедливо. Она вышла. Ор села обратно. Сделала ещё одну пометку в файле: Высокая устойчивость. Совесть. Склонность к риску, но ценностно ориентирована. Ежегодный мониторинг. Закрыла планшет. Посмотрела в окно. И подумала — не в первый раз: В мире не заканчиваются хорошие дети.

***

Эсти и Ройи вошли домой, как шторм, который научился ходить тихо. Иногда. Дверь закрылась. Кроссовки всё ещё на ногах. Худи уже наполовину расстёгнуты. Они не объявляли о своём приходе. В этом не было нужды. Они оба думали об одном и том же: Как, чёрт возьми, забронировать собственную свадьбу в месте, которое не ощущается как средневековая психологическая пытка для обоих. Ройи считал обстановку за полсекунды. Арбэль в коляске. Бутылка магния на кухонной стойке. Майя на диване. Бледная. Слишком неподвижная. Не спит. Не листает телефон. Выглядит так, как выглядят люди, которые очень стараются делать вид, что всё нормально. Его челюсть напряглась. — Майя. Она всё равно вздрогнула. — Эй, — слишком быстро сказал Эйтан. Слишком. Взгляд Ройи метнулся к нему. Потом — к Эсти, которая появилась в дверном проёме с протеиновым батончиком в руке и выражением лица: "Отбой". — Она сегодня тренировалась, — сказал Ройи. Не вопрос. Майя открыла рот. Эйтан мягко перебил: — Она пришла домой рано. Лицо Ройи стало каменным. . — Она танцевала? Майя уставилась в ковёр. — Да. — Эй, — тихо сказала Эсти, — Она не истекает кровью. Она приняла магний. Сейчас пойдёт в душ. Никакой паники. — Ей сказали оставаться дома. — Я не хотела, чтобы в Тэльме решили, что я ненадёжная, — прошептала Майя. Ройи закрыл глаза. Всего на секунду. Эйтан сказал тихо: — Ей страшно. Вот это и стало спусковым крючком. Ройи повернулся к нему. — Она больна. — Ранняя стадия, — поправил Эйтан. — Контролируемо. Не приговор. — Это не утешает. — Утешает. Руки Ройи сжались. Эсти положила ладонь ему на грудь. Твёрдо. Заземляюще. — Дыши, — сказала она. — кричать будешь потом. Сейчас ей нужно чувствовать безопасность, а не страх. Ройи посмотрел на Майю. По-настоящему посмотрел. Она больше не была дерзкой. Не бросала вызов. Ей было почти пятнадцать. Первая неделя в десятом классе. И она очень старалась не заплакать. — Иди в душ, — сказал Ройи. Майя замялась. — Горячая вода, — добавила Эсти. — Не лава. Майя соскользнула с дивана. Ни на кого не посмотрела. Пошла по коридору. В тот же момент, когда её дверь закрылась, телефон Ройи засветился именем матери. Он ответил сразу. — Я задерживаюсь на тридцать минут, — сказала Джулия. — всё в порядке? Ройи замялся. Слишком долго. Джулия это услышала. — Ройи. — Она пошла в школу. Тишина. — Она тренировалась. Тишина сменила плотность. Стала тяжелее. — Я велела ей оставаться дома, — сказала Джулия. — Я знаю. — Она пообещала. — Я знаю. Пауза. — Где она сейчас? — В душе. Джулия медленно выдохнула. — Этот ребёнок, — сказала она, — конец моей нервной системы. — Я знаю. — Я поговорю с ней. Ройи закрыл глаза. — Она не даёт нам сделать себе укол обезболивающего. Джулия вздохнула. — Разумеется. И разумеется, я не удивлена. — Я скоро буду дома, — сказала Джулия, — не усугубляй. — Не буду. — Я тебе верю, — сказала Джулия, — Но всё равно прошу попытаться. Звонок завершился.

***

В ванной Майя закрыла дверь. Включила душ. Горячий. Не кипяток. Пар быстро заполнил маленькое пространство. Пять секунд она стояла под водой полностью одетая, прежде чем поняла. Потом дрожащими руками разделась. Села на пол. Подтянула колени к груди. Боль не усилилась. Она стала глубже. Это было хуже. Майя прижала лоб к коленям. Не плакала. Пока. Прикусила внутреннюю сторону щеки. Сильно. Дышала носом. Потому что плакать — значит признать. Признать — значит попросить. Попросить — значит быть слабой. Прошло десять минут. Потом пятнадцать. Рыдание всё равно вырвалось. Она хлопнула ладонью по рту. Поздно. Она плакала беззвучно. Плечи дрожали. Пар скрывал всё. Где-то в Городе Милли Эдри стояла у кабинета доктора Ор Давид в медицинском центре "Сильверман." Телефон в руке. Сообщение Майи всё ещё было открыто: Милли ответила: «Окей. Люблю тебя. Отдыхай.» Потом, через секунду: «У меня хорошие новости. Расскажу позже. Пожелай мне удачи.»

***

Джулия вошла в дом, не сбавляя темп. Шёлковая накидка от солнца с длинным рукавом снята на ходу. Сумка Chanel — брошена на туалетный столик. Туфли на каблуках скинуты где-то в коридоре второго этажа. Она автоматически взглянула на часы. До выезда к 'Рифу" оставалось сорок минут. А значит: время было. Не для переговоров. Для домашнего триажа одного бесконечно вредного и упрямого пациента. Она не спросила, где Майя. Она уже прекрасно знала. Джулия сразу пошла в направлении комнаты дочери. Дверь была закрыта. Джулия постучала один раз. Не просьба. — Майя. Ответа не было. Джулия открыла дверь. Майя лежала в постели. На боку. Колени подтянуты. Волосы влажные, спутанные. Халат наброшен на голые плечи, как будто это броня. Телефон экраном вниз. Глаза зажмурены слишком плотно. Классика. Джулия оценила картину одним взглядом. Позу. Неподвижность. То, как челюсть Майи была сжата, словно она буквально удерживала себя по кускам. Джулия ничего не прокомментировала. Развернулась. Пошла к шкафчику в коридоре. Достала от-туда спиртовую салфетку, шприц, маленький стерильный пакет с ампулой анальгина. Вернулась. Разложила всё на прикроватной тумбочке. И только потом заговорила. — Перевернись на живот. Майя приоткрыла один глаз. — Нет Джулия посмотрела на неё. Не сердито. — Да. Майя приподнялась на локтях. — Ты не имеешь права вторгаться в моё личное пространство и наносить мне ранения. — Имею полное право, — спокойно сказала Джулия. — Меня из-за тебя рвало, пока ты получала необходимые жизненные условия в моей собственной матке. Я истекала кровью, пока выталкивала тебя наружу. Я кормила тебя молоком, которое производила своим собственным телом. Моё право пожизненно и не подлежит дискуссии. Майя застонала. — Не хочу!! Джулия села на край кровати. Наклонилась ровно настолько, чтобы Майя была вынуждена посмотреть на неё. — Тебе больно. — Я справлюсь. Голос Джулии остался ровным. — Ты «справилась», истекая кровью в школе и соврав мне сегодня утром. Майя отвернулась. Джулия не повысила голос. Это было хуже. — Это не философский диспут о смысле страдания. Для этого у тебя есть уроки литературы, — сказала она. — Это я делаю тебе укол обезболивающего, который подействует быстрее таблетки, чтобы предотвратить воспаление и температуру. Майя сглотнула. — Я не хочу быть слабой. Глаза Джулии смягчились.Совсем чуть-чуть. — Нуждаться в облегчении боли — не слабость, — сказала она. — Отказываться от лечения, чтобы что-то доказать — слабость. И идиотизм. Майя не ответила. Джулия взяла спиртовую салфетку. Вскрыла. Зажала между пальцами. — Майя. Тишина. Джулия подождала. Недолго. — На живот. Сейчас же. Майя перевернулась. Зло. Демонстративно. Уткнувшись лицом в подушку. Приглушённо: — Ненавижу тебя. И твоих сыновей. И твою невестку. Джулия обработала место укола мягкими, круговыми движениями. — Я знаю. Всегда пожалуйста. Игла вошла плавно. Быстро. Точно. Безболезненно. Майя зашипела. — Это было унизительно и грубо! Джулия нажала на поршень. — Вся медицина такова, — сказала она. — Но работает. Она вынула иглу. Прижала марлю. Подержала давление. Дыхание Майи было неровным. Не от боли. От злости. Джулия выкинула шприц. Снова села на кровать.Положила ладонь между лопатками Майи. Не гладила.Не сюсюкала. Просто держала. — Ты не имеешь права уничтожать своё тело ради совершенства, — тихо сказала Джулия. — Не в этой семье. Майя пробормотала в подушку: — Ты своё уничтожаешь каждый день. Джулия не стала отрицать. — Я взрослый человек, сделавший осознанные, ужасные выборы, — сказала она. — Ты — ребёнок, чья задача дожить до того возраста, когда станешь пугающе сильной. И... я это компенсирую. Если перестанешь действовать мне на нервы, возьму тебя с собой в салон красоты. Массаж. Косметолог. Маникюр. Педикюр. Тебе понравится. Это вызвало слабый, злой фырк. Перевод: согласие. Джулия встала. — Мы едем в "Reef Events" вместе, — сказала она. — Ты наденешь что-то удобное. Никаких каблуков. Ты не будешь делать вид, что всё нормально. Ты обопрёшься на меня, если понадобится. Майя перекатилась на бок. Джулия убрала влажную прядь с её лба. Один раз. Не сентиментально, но интимно. — Выходим через тридцать минут, — сказала она. — Попробуй подремать минут десять. Она повернулась к выходу. У двери остановилась. Не оборачиваясь: — И, Майя? — Да. — Ты сегодня меня обманула. Майя напряглась. Джулия спокойно продолжила: — Мы это обсудим. Потом. Дверь мягко закрылась. В коридоре ждал Ройи. Джулия прошла мимо него. — Я сделала ей укол, — сказала Джулия. Ройи выдохнул. — Хорошо. Но почему, чёрт побери, вчера она без проблем дала мне сделать ей проверку УЗИ, а сегодня готова была убить из-за внутремышечного?! — Это подростковый возраст. Вариант нормы. Она едет с нами, — добавила Джулия. — И никто не имеет права это комментировать. Эсти приподняла бровь. — Мы можем прокомментировать, что залы уродливы? Джулия не ставила шаг. — Да. Ройи поморщился. — Прекрасно. И на том спасибо. Джулия слегка повернула голову. — И, Ройи? — Да, мам. — Если кто-нибудь испортит и этот вечер… — Я знаю…

***

Без преукрашений. Без эмоциональной оптики. Без лишних деталей. Тема: Запрос на оценку состояния — Эдри, Милли Кому: д-р Ратнер Копия: Администрация департамента Короткий абзац. Чистое резюме. Содержание: итоговый осмотр, скрининговые результаты, предварительное заключение. Она прочла письмо один раз. Потом ещё раз. Нажала «отправить». Она не ожидала немедленного ответа. Доктор Ратнер не отвечал быстро. Это обычно занимало время. Ор вернулась за стол. Открыла файл следующего пациента. Успела прочитать три строки. Почтовое уведомление прозвенело. Она нахмурилась. Открыла. От: д-р Ратнер Тема: Re: Запрос на оценку состояния — Эдри, Милли Я сегодня в клинике. Если у вас есть десять минут — принесите файл и спуститесь ко мне. Ор моргнула. Один раз. Второй. Проверила время. 16:52. Д-р Ратнер никогда не оставался в больнице после четырёх. Никогда. Он испытывал к Сильверману и лично к главврачу Гальперину почти религиозную нетерпимость. А значит: Это дело его заинтересовало. Ор закрыла файл на экране. Взяла папку Милли. Встала. Пульс участился — не от тревоги. От профессионального любопытства. Она пошла. "Сильверман" поздним днём ощущался иначе. Утренний край паники сгладился. Вечерние смены входили. Дневные — выходили. Пограничный час. Тот самый, который психиатры знают хорошо. Свет в кабинете д-ра Ратнера горел. Одно это уже было странным. Она постучала. — Войдите. Он сидел за столом. В пиджаке.Очки низко на переносице. Читал.Поднял глаза. — Давид. — Доктор Ратнер. Она протянула папку. Он взял. Сесть не предложил. Значит, собирался управиться быстро. Как обычно. Он листал страницы.Молча. Ор ждала. Не напряжённо. Через минуту: — Вы дали ей допуск. — Да. — Хорошие когнитивные функции. — Присутствуют. — Нет серьёзного аффективного расстройства. — Верно. — История комплексной травматизации в семье. Пролонгированная. — Да. Он поднял глаза. — Вы считаете, она справится со скринингом полицейской академии? — Я считаю, что она заслуживает шанс, — ровно сказала Ор. Короткий одобрительный взгляд: — Это не ответ на то, что я спросил. Ор не дрогнула. — Я считаю, что у неё достаточно устойчивости, осознонности и поддерживающих факторов, чтобы войти в процесс без предсказуемой психиатрической декомпенсации. Это был настоящий ответ. Д-р Ратнер изучал её секунду. Потом кивнул. — Хорошо. Я это подпишу. Вот так просто. Ор почувствовала едва заметное внутреннее освобождение. Не триумф. Не гордость. Правильность. — Спасибо, — сказала она. Он махнул рукой. — Вы не безрассудны. Высшая похвала. От него. Она повернулась к выходу. — Давид. Она остановилась. — Да? — Вы движетесь к детской психиатрии развития, хотите вы это признавать или нет. Утверждение. Не вопрос. Под рёбрами мелькнуло тепло. — Я знаю. — У вас это хорошо получается. Вы вполне можете вести отделение и функционировать как детско-подростковый специалист. Ещё одно утверждение. Пауза. — Джейкобсон возвращается на следующей неделе. Её дыхание сбилось. Совсем чуть-чуть. — Я слышала. Д-р Ратнер внимательно посмотрел на неё. Не недобро. — Вы хорошо работали вместе. — Да. — И сейчас бы сработались. Тишина. Ор удержала голос ровным. — Вероятно. Он кивнул. — Свободны. Она вышла. Папка прижата к груди. Снова в коридор. Снова в движение. Но что-то внутри сдвинулось. Не драматично.Не романтически. Как дверь, приоткрывшаяся в комнате, которую она специально держала закрытой. Эйтан Джейкобсон. Снова в "Сильвермане". Директор клиники раннего развития. Она. Психиатр. Один и тот же этаж. Одни и те же пациенты. Не всегда, но достаточно часто. Одни и те же невозможные случаи. Она не знала, что чувствует. Не грусть. Не радость. Не совсем страх. Что-то тише. Что-то опасное. Возможность. Ор медленно выдохнула. Иногда жизнь не спрашивает, чего ты хочешь. Она просто возвращает людей в твою орбиту. И смотрит, кем вы стали за это время. Ор выпрямила плечи. Вернулась в кабинет. Открыла ноутбук. Начала оформлять документ. Работа — прежде всего. Всегда. Но где-то под клиническим спокойствием— очень человеческая часть её считала дни. Просто… осознавая: Неделя — это совсем немного.

***

Серебристый седан ждал на своём обычном месте под деревом жакаранды. Машина Джулии. Нормальная машина. Та самая, которую все предпочитали. Та самая, за которую все дрались, как одичавшие еноты с дипломами врача. Ройи потянулся к водительской двери. Эсти потянулась к водительской двери. Они остановились. Медленно. Посмотрели друг на друга. — Я веду, — сказал Ройи. — Нет, — сказала Эсти — Ты въезжал в дорожные конусы. — Они были агрессивно расставлены. — Они были неподвижны. Джулия закрыла глаза. Майя стояла у пассажирской двери, худи застёгнут до подбородка, обеими руками обнимая бутылку с водой. Наблюдала. Молча. Ройи позвенел ключами. Эсти положила ладонь на ручку. — Я не сяду в машину, которой управляет человек, пытавшийся обогнать автобус через велосипедную полосу. — Это была предложение полосы. — Ты сдаёшь назад так, будто злишься на реальность. — Ты переписываешься, когда сдаёшь назад. — Я подглядываю. — С эмодзи. Эсти наклонилась ближе. — Ты почти убил почтовый ящик на прошлой неделе. — Он выскочил из ниоткуда. Джулия открыла глаза. Медленно. Опасно. — Я веду, — быстро сказал Ройи. — Нет, — огрызнулась Эсти. — Абсолютно нет. — Я знаю эту машину лучше. — Ты поцарапал эту машину. — ТЫ поцарапала эту машину. — Это был эмоциональный ущерб. Джулия сжала переносицу. Майя сделала ещё один микроскопический шаг к пассажирской двери. Никто не заметил. Эсти скрестила руки. — Я отказываюсь быть пассажиром у человека, который агрессивно интубирует и так же входит. То есть, водит. Ройи ахнул. — Ты однажды развернулась через три полосы без поворотника. — Это было духовно необходимо. Джулия выдохнула. Длинно. — Хватит. Оба замерли. Майя тоже замерла. На всякий случай. Джулия шагнула вперёд. — Майя. На переднее сиденье. Майя моргнула. Один раз. Не улыбнулась. Не возликовала. Просто пошла. Очень спокойно. Очень послушно. Открыла пассажирскую дверь. Села. Пристегнулась. Закрыла дверь. Снаружи она выглядела как идеально воспитанный ребёнок. Внутри она чувствовала, что только что выиграла маленькую, священную войну. Джулия повернулась. Снова указала. — Вы двое. Назад. Тишина. Ройи уставился. Эсти уставилась. — Что?! — сказал Ройи. — Что?! — эхом сказала Эсти. — В данный момент вы оба демонстрируете эмоциональную зрелость неконтролируемых трёхлеток по ошибке вселенной, имеющие медицинские лицензии, — ровно сказала Джулия. — Вам нельзя к педалям. — Я действущий заведущий родблока! — возмутился Ройи — Она тоже – действующий хирург — сказала Джулия. — И ни один из вас не умеет себя вести. Эсти прищурилась. — Это дискриминация. — Это менеджмент. Ройи открыл рот. Джулия посмотрела на него. Он закрыл его. Эсти пробормотала что-то на амхарском, что точно не было цензурным. Они пошли к задним дверям, как заключённые с идеальной осанкой. Ройи сел. Эсти села. Они не смотрели друг на друга. Джулия села за руль. Завела двигатель. Тишина наполнила салон. Прекрасная. Долгожданная. Благословенная. Потом Джулия сказала: — Тот, кто испортит процесс бронирования... Ройи вдохнул. Эсти шевельнулась. — Не будет повенчан на закате у Средиземного моря. Оба повернулись к ней. Джулия продолжила спокойно: — Его тихо утопят в Средиземном море. И я вздохну спокойнее. Майя очень ответственно уставилась в окно. Эсти сглотнула. Ройи кивнул. — Да, профессор. Джулия выехала с парковки виллы. Майя подняла бутылку. Сделала маленький глоток. Не обернулась. Не прокомментировала. Но её нога подпрыгнула один раз. Всего один. Ройи слегка наклонился к Эсти и прошептал: — Ты это начала. — Ты первый. — Ненавижу тебя. — Люблю тебя. А теперь заткнись. — Посмотрим, как тебе пойдёт смена в родблоке в форме цвета фуксии консультанта по ГВ. — Посмотрим, как ты после этого сможешь сесть. Джулия подрегулировала зеркало. — Тишина на заднем сидении. Майя смотрела, как огни города. Очень тихо. Очень послушно. Месть, то блюдо, которое лучше подавать холодным. А беспредел, который устроила Эсти с мытьём посуды не был ни прощён, ни забыт.

***

Такие утра не приходят. Они — как проигрыш в зале суда. Как почва, выбитая из-под ног женщины, которая уже больше тридцати лет стоит прямо и глубоко оскорблена самой концепцией гравитации. Утро пришло к профессору Джейкобсон как личное оскорбление. Джулия проснулась уже раздражённой. Не от будильника. Не от шума. От простого, экзистенциального факта сознания. Глаза открылись — и мозг тут же выдал маркированный список всего, того, что пошло не так. Ройи и Эсти понравился зал у моря. Ройи и Эсти потом спорили о дизайне хуппы всю дорогу домой. И после. Она засыпала под спор двух взрослых врачей на кухне о «лён против дерева против цветов», как будто это вопрос национальной безопасности. Джулия лежала неподвижно. Считала. Дышала. Сожалела. Джош шевельнулся рядом. — Доброе утро, — осторожно сказал он. Джулия уставилась в потолок. — Я не даю согласие на этот день. Джош тихо фыркнул. — Плохое начало? — Ройи считает, что минималистичная хуппа это полное отстутсвие ткани, — сказала Джулия. — Эсти считает, что ткань — это эмоциональная манипуляция. Они оба неправы. Джош перевернулся на бок, подперев голову рукой. — Им действительно понравилось место. — Это не проблема, — сказала Джулия. — Проблема в том, что им не нравится больше ничего. Они даже о дизайне колец не в состоянии договориться. Джош улыбнулся. — Они влюблены. — Онон невыносимы. Джош не стал спорить. Джулия села. Оделась. Униформа приёмного покоя — сегодня она начинала смену в там и переодеваться времени не будет до операционной. Волосы — в хвост. Бейдж — на место. Она остановилась лишь раз. Тихая, очень реальная мысль. Просьба вселенной: Пожалуйста, пусть сегодня больница ведёт себя прилично. А потом я зайду в магазин нижнего белья. Мне необходима моральная сатисфакция.

***

Вселенная ответила отказом. Меерсона не было на смене. А значит, Джулия уже потеряла один из своих стабилизирующих органов на сегодня. Она вошла с кофе в руке и челюстью, сжатой как камень. Первое сообщение. Роза Айзенберг поступила ночью. Снова. Давление низкое. Не катастрофа. Но и не норма. Раздражающе. Джулия на секунду закрыла глаза. Роза была стабильна несколько недель. Стабильные пациенты, которые внезапно дестабилизируются без объяснений, — лгуны. Патологические. — Где она? — спросила Джулия. — Палата 512, — ответила старшая медсестра. — Перевести напротив моего кабинета. Роза могла подождать десять минут, как оказалось. Потому что следущая новость пришла как пощёчина. — Профессор, — осторожно сказала та же медсестра, — поставки медикаментов для реанимации частично заморожены. Джулия остановилась. — Объясните. — Послеоперационные обезболивающие отмечены в системе как просроченные. Сработал автоматический аудит. Аптека отменила доставку до внутренней проверки. В коридоре стало очень тихо. Голос Джулии не повысился. — Какие именно обезболивающие. — Партии морфина. Фентанил. Некоторые адъюванты. Что-то холодное осело у неё под рёбрами. — Насколько просрочены. — Достаточно, чтобы сработали программы, QA Министерства. Разумеется. Ну, разумеется. Джулия повернулась. — Аптеку на линию. Срочно. Потом отдел снабжения. Потом — IT. — Да, профессор. Джулия снова пошла. Не быстро. Быстро — значит паника. Она не паниковала, но это было не случайнстью. Ни малейшего шанса.

***

Эйтан не спал.Не метафорически. Не «плохо спал». Вообще ноль. Арбэль было пять месяцев. И впервые за своё короткое, тираническое существование она была по-настоящему больна. Первый зуб. Температура. Понос. Злая. Очень. Не та «вежливо-грустная» болезнь младенца. А та, где вселенная — предатель. Родитель — враг номер один. Эйтан сидел на диване в спортивных штанах и вчерашней футболке, волосы в состоянии, которое ясно указывало на эмоциональный крах. Арбэль орала. Не приступами. Непрерывно. Он пробовал: Укачивание.Ходьбу.Слинг.Ванночку. Гель для дёсен. Бутылочку.Другую бутылочку. Меньше света.Больше света. Ледяной грызунок.Тишину.Белый шум. ...Ничего.... Джош появился из кухни с хирургическим спокойствием и чистой пелёнкой. — Дай её мне. Эйтан моргнул. — Нет, я справляюсь. — Дай. Эйтан передал Арбэль деду. Джош прижал к её к груди. Начал напевать. Не песню. Не мелодию. Просто низкую, ровную вибрацию. Арбэль икнула. Потом перестала орать. Потом вздохнула. Потом обмякла. Уснула. Полностью. Подло. Эйтан уставился. — Ты издеваешься. Вы — оба. Джош посмотрел на спящую девочку. — Она ценить реальный опыт. Эйтан тяжело осел на диван. Закрыл лицо руками. — Я выхожу на работу через шесть дней, — хрипло сказал он. — Я не сплю. Я не думаю. Я люблю её так сильно, что кажется, будто органы вибрируют. Но я буквально не функционирую. Джош сел рядом с Арбэль, спящей на его груди. — Ты хороший отец. — Я развалина. — Оба ответа верны. Эйтан наклонился вбок. На секунду прислонил голову к плечу Джоша.Не заплакал от усталости. Но был близко.