Глава 59. Сердце в чемодане.

На двенадцатом этаже Детского корпуса была своя акустика — отличающаяся от более жёсткого механического ритма других корпусов. Где-то за двойными дверями малыш плакал с яростным, совершенно здоровым возмущением. По телевизору шёл мультфильм, который, похоже, никто не смотрел. Капельницы время от времени подавали короткие электронные сигналы, и их почти всегда успевали отключить ещё до второго. Педиатрия D отличалась даже от остального Детского корпуса. Слишком много аппаратуры. Слишком много детей, которые уже знали названия вещей, о существовании которых детям вообще не следовало знать. Эйтан обработал руки антисептиком у входа и пошёл за медсестрой Яэль к палате. — Сегодня у него хороший день, — тихо сказала она. — «Хороший» — это как? — В смысле: не спит с обеда, съел почти целый йогурт, терроризировал папу и потребовал динозавров. Эйтан посмотрел на неё. — Диагностически звучит многообещающе. — Йогурт был его папы. — Ещё лучше. Медсестра улыбнулась и открыла дверь. Эйтан остановился сразу за порогом. Не заметить Берлинское Сердце было невозможно: небольшой чёрный аппарат, напоминающий чемодан на колёсиках стоял рядом с кроватью, скрывая в себе прозрачные камеры внешнего сердца, которые ритмично наполнялись кровью и опустошались, две трубки, уходившие под свободную футболку ребёнка, тщательно организованная система, благодаря которой кровообращение трёхлетнего мальчика продолжалось, пока где-то — теоретически — существовало другое сердце, которое однажды могло стать его. Но первым Эйтан увидел не аппарат — он увидел динозавров. Офэк Шараби сидел босиком, скрестив ноги, посреди кровати. На нём была зелёная пижама с динозаврами. На коленях лежал лист бумаги. Рядом были разбросаны восковые мелки, а поверх лежал красный пластиковый динозавр. Мать Офэка сидела у окна. Отец — на стуле возле кровати. Оба сразу подняли глаза. Офэк тоже. Эйтан намеренно не подошёл сперва к родителям. Он положил планшет на тумбу, подошёл к кровати и, сначала проверив, где проходят канули и трубки внешнего сердца, осторожно опустился на пол рядом. Потом скрестил ноги. Офэк уставился на него. Эйтан с совершенно серьёзным видом посмотрел в ответ. — Привет, Офэк. Мальчик ничего не сказал. — Я Эйтан. Я здесь врачом работаю. Взгляд Офэка на секунду метнулся к бейджу и сразу вернулся к лицу Эйтана. — А дома, — совершенно серьёзно продолжил Эйтан, — у меня есть точно такая же пижама, как у тебя. Рот Офэка слегка приоткрылся. Эйтан указал на тираннозавра. — Точно такая. Мальчик посмотрел на собственную грудь. Потом снова на Эйтана. На лице появилась робкая улыбка. — Твоя? — Моя. Офэк подозрительно его изучил. — Большая? Эйтан кивнул. — Очень большая. Улыбка Офэка стала шире. Его отец издал какой-то сдавленный звук, прикрыв рот ладонью. Эйтан почти не заметил, потому что только что произошло нечто куда более важное. Ребёнок сразу посмотрел на него. Не сквозь него. Не мимо, что характерно. Зрительный контакт возник спонтанно, удерживался Офэком и имел очевидную социальную цель. Когда Эйтан указал на динозавра на пижаме, Офэк проследил за жестом и без подсказки снова перевёл взгляд на Эйтана. Совместное внимание — есть — мысленно отметил Эйтан. Первичное вззаимодействие — тоже. Эйтан мысленно отметил это и позволил себе чуть чуть выдохнуть. — А это какой динозавр? — спросил он. Офэк посмотрел вниз. — Тиранозавр-рекс. Согласные звучали не совсем чисто. Слово получилось мягким, чуть размытым по краям — речь ребёнка помладше, чем три года и два месяца... — Тиранозавр-рекс, — повторил Эйтан. — А этот? Он указал на красного динозавра рядом. Офэк поднял игрушку. — Тоже. — Два тиранозавра? Торжественный кивок. — Это же страшно! Офэк задумался, но довольно быстро поправил его: — Нет. Они друзья. Уголок рта Эйтана дрогнул. — Моя ошибка, — признал он. Он потянулся к мелкам, но остановился, не успев к ним прикоснуться. — Можно? Офэк посмотрел на мелки. Потом на него. — Синий. — Ты даёшь мне синий? — Да. — Щедро. Офэк протянул ему мелок, Не просто передал предмет, а поняв просьбу. Поддержал взаимодействие. Эйтан нарисовал в углу листа нарочито ужасный неравномерный круг. Офэк уставился на рисунок.Потом посмотрел на Эйтана. — Это что? Отлично. Спонтанный вопрос. — Динозавр. Офэк снова посмотрел на круг. Потом на Эйтана. — Нет, — Мать тихонько рассмеялась, словно боялась помешать. Эйтан прижал ладонь к груди. — Нет?! — Это — не динозавр. — А что тогда? Офэк задумался. — Мячик! — А-а! Точно! Ты прав. Я не то нарисовал! Мальчик захихикал. Эйтан позволил игре продолжаться, не торопясь превращать её в обследование. В этом была одна из вещей, которые порой недооценивали даже педиатры, когда речь заходила об оценке развития. Трёхлетний ребёнок мог рассказать о себе гораздо больше, когда был уверен, что просто играет, чем во время формального тестирования со взрослым, вооружённым опросником и списком пунктов. Эйтан слишком хорошо разбирался в предмете, чтобы не брать с собой опросник, который и так держал в голове последние семь лет. Через десять минут он услышал достаточно, чтобы понять: формулировку в направлении — «глобальная задержка развития» — технически можно было обосновать. Функционально же она почти ничего не объясняла. Устная речь Офэка отставала. Это было очевидно. Артикуляция оставалась достаточно незрелой, чтобы требовать полноценной оценки логопеда, по разборчивости речи отставание могло составлять месяцев семь-девять, в зависимости от ситуации и собеседника. В некоторых областях словарный запас, похоже, отставал сильнее — возможно, на полгода, возможно, ближе к году, но бесконечные госпитализации делали любое сравнение с возрастными нормативами куда менее однозначным. Дети учились словам, просто живя. ...На детских площадках....В садике... В супермаркетах, среди братьев и сестёр, в ссорах из-за игрушек, в песочницах и на днях рождения. Собаки. Лужи. Незнакомые люди. Автобусы. Бабушки и дедушки. Тысяча самых обыкновенных вещей, которые болезнь раз за разом отнимала у Офэка. Слишком большую часть своей жизни он провёл в таких палатах. И всё же... — Дай зелёный мелок папе. Офэк выбрал зелёный из четырёх и протянул отцу. — Теперь положи красный под бумагу. Он положил. — А теперь дай маме динозавра и покажи мне, где у тебя пальцы на ногах. Динозавр отправился к матери. Офэк тут же схватился за собственную ступню. — Тут. — Я так и подозревал. Офэк снова рассмеялся. Понимание речи значительно лучше устной. Условно-сложные инструкции понимает. Социальная взаимность сохранена. Любопытство сохранено. Теперь решение задач. Эйтан подвинул к нему лист. — Нарисуешь мне дом? Офэк взял мелок. Результат вряд ли заинтересовал бы архитектора. Эйтана он заинтересовал чрезвычайно. Неровный замкнутый контур. Что-то, отдалённо напоминающее крышу. Несколько решительных линий. Потом два кружка. — Кто там живёт? — Мама. Ещё один кружок. — Папа. Следующий. — Ади. Мать улыбнулась. — Это его старшая сестра. Офэк продолжил: — Йонатан. Ноа. — Все твои братья и сёстры? Мальчик кивнул. Эйтан посмотрел на родителей. — Четверо детей? — Он у нас четвёртый, — сказал отец. Офэк немедленно его поправил: — Я — Офэк. Отец рассмеялся. — Да. Ты Офэк. Эйтан улыбнулся. — Он прав. «Номер четыре» звучит не так хорошо. Офэк снова занялся рисунком. Только теперь Эйтан поднялся. — Офэк, покажешь мне, как ты слезаешь с кровати? Выражение лица матери слегка изменилось. — Он может, но… — Я буду рядом. Медсестра автоматически подошла к стойке с аппаратом. Эйтан сначала посмотрел на неё. Потом на Офэка. Вот теперь берлинское сердце снова вернулось в комнату. Офэк не мог просто спрыгнуть с кровати. В его движениях не существовало полной спонтанности. Нужно было следить за трубками. Аппарат должен был двигаться вместе с ним. Даже если сам ребёнок был способен встать и пойти, рядом всё равно требовался взрослый, который следил за внешним сердцем. Офэк подвинулся к краю кровати, принял минимальную поддержку за корпус, поставил на пол одну босую ступню. Потом вторую. Встал. Эйтан снова присел перед ним на корточки. — Ты в порядке? Офэк кивнул. — Покажи мне как ты проходишь пять шагов. Отец начал подниматься. Эйтан мягко поднял ладонь, останавливая его. — Пусть попробует сам. Медсестра взялась за стойку с аппаратом. Офэк пошёл. Первый шаг. Второй. Третий. Походка была осторожной, с чуть более широкой постановкой ног, чем следовало бы в его возрасте. Четвёртый. Пятый. Он остановился. Развернуться оказалось сложнее, чем должно было быть для здорового трёхлетнего ребёнка, но Офэк справился. Потом самостоятельно, без физической поддержки, опустился на маленькую мягкую скамью рядом с кроватью. Эйтан следил за тем как малыш устойчиво сидит и хорошо удерживает голову. Очевидной односторонней слабости нет. Грубой асимметрии, которая сразу соответствовала бы небольшим мультифокальным ишемическим очагам на МРТ, он тоже не увидел. Задержка моторного развития была. Слабость была. И было целое детство, проходившее в пределах радиуса, который позволяло внешнее механическое сердце, но это не было той катастрофой, которую Эйтан успел представить себе, читая карту. — Можно я пойду? — спросил Офэк. — Куда? Мальчик указал на дверь. — Туда. Мать ответила раньше Эйтана: — За пределы отделения нельзя, солнышко. Лицо Офэка вытянулось. — Почему? Вот оно опять. «Почему». Самостоятельно сформулированный вопрос. Причина и следствие. Эйтан посмотрел на него. — Потому что твоё сердце супергероя должно оставаться там, где врачи и медсёстры смогут за ним правильно следить. Офэк посмотрел на аппарат. Впервые с тех пор, как Эйтан вошёл в палату, он увидел, как ребёнок совершенно осознанно замечает внешнее сердце — примерно так, как замечают исключительно неудобного домашнего питомца, которого приходится всюду таскать за собой. — Когда новое сердце найдётся, это будет не нужно и уйдёт. Эйтан замер. Мать опустила глаза. Отец отвернулся к окну. Лицо Эйтана не изменилось. — Тебе так объяснили? Офэк кивнул. — Доктора достанут мне новое сердце. На долю секунды Эйтан не понял. А потом понял. Сердце — вместо чемодана. Трёхлетняя логика собрала трансплантацию во что-то достаточно простое и конкретное, чтобы с этим можно было жить. «Где-то есть сердце... Доктора его достанут.... А потом механическое сердце в чемодане наконец можно будет убрать.» Эйтан мягко улыбнулся. — Над этим сейчас все и работают. — Потом домой. — В этом наш план. Офэк удовлетворённо кивнул и снова потянулся за красным динозавром. Разговор с родителями занял ещё около двадцати минут. Эйтан перешёл вместе с ними в небольшой семейный уголок в палате, пока Офэк под присмотром медсестры вернулся к мелкам. — У остальных детей в семье никаких нарушений развития не диагностировали? — Нет, — ответила мать. — Ничего. Все развивались нормально. — Задержка речи? — Нет. — Трудности с обучением? — Нет. — Расстройства аутистического спектра? Интеллектуальные нарушения? Значимая задержка моторного развития? Оба родителя покачали головами. — Врождённые пороки сердца у кого-нибудь в семье? — Нет. — Кардиомиопатии у взрослых? — Нет. — Внезапные необъяснимые смерти до пятидесяти лет? Отец задумался. — Нет... Эйтан кивнул. — А беременность? — Всё было нормально до преждевременных родов. — Плановые УЗИ? — Нормальные. — Анатомический скрининг? — Нормальный. — До рождения какие-нибудь подозрения на патологию сердца были? — Никаких. Это укладывалось в картину. ALCAPA как раз относилась к тем порокам, которые вполне могли ускользнуть от стандартной пренатальной диагностики: коронарные артерии плода трудно визуализировать, а особенности фетального кровообращения не создавали того патологического перераспределения коронарного кровотока, которое становилось опасным уже после рождения. — Проблема с его сердцем возникла не потому, что вы что-то пропустили, — сказал Эйтан. Он уже понял, какой вопрос на самом деле скрывался за её ответами. — И это не обязательно должны были увидеть на обычных обследованиях во время беременности. Мать выдохнула. Эйтан перешёл к кормлению. С текстурами становилось сложнее, когда Офэк уставал. Он предпочитал мягкую пищу. Ел долго. Во время госпитализаций бывали периоды кормления через зонд. На фоне тяжелейшей средечной недостаточности прибавка веса стала плохой — что совершенно не удивляло. — Когда пьёт, кашляет? — Иногда. Если очень устал. Эйтан сразу сделал пометку. — После питья голос не становится влажным, булькающим? — Обычно нет. — Еда остаётся за щекой? — Иногда. Ещё одна пометка. Он посмотрел на Офэка. Тот теперь с величайшей серьёзностью объяснял что-то красному динозавру. Разобрать можно было процентов шестьдесят. Убеждённость говорящего составляла все сто. Эйтан едва заметно улыбнулся. — Я хочу, чтобы его посмотрел логопед. Отец нахмурился. — Потому что он плохо говорит? — В том числе. Мне нужна полноценная оценка речи и языка, артикуляции и оральной моторики. И отдельно я хочу, чтобы логопеды оценили кормление и глотание. Это связанные вещи, но вопросы разные. Он внёс направление. Логопедическая служба — приоритетная оценка в стационаре. Потом ещё одно. Эрготерапия — оценка развития, мелкой моторики и адаптивных навыков, сенсорного профиля, навыков самообслуживания с учётом ограничений, связанных с внешним сердцем. Эйтан задумался, не добавить ли физиотерапию. Уже подключены? Хорошо. Мать следила за тем, как он печатает. — Так… насколько сильно он отстаёт? Эйтан остановился. Бывали вопросы, на которые цифры отвечали хорошо. Этот был не один из них. — Отставание есть, — сказал он. — Но профиль очень неравномерный. И это важно. Она ждала. — Речь отстаёт от того уровня, которого я ожидал бы в его возрасте. На крупную моторику повлияли недоношенность, хроническая сердечная недостаточность, повторные госпитализации, а теперь ещё и длительная механическая поддержка кровообращения. Есть вопросы по кормлению, которые я тоже хочу отдельно проверить. Лицо матери напряглось. Эйтан продолжил, не позволяя страху заполнить то, чего он ещё не успел объяснить: — Но социальная коммуникация у него хорошая. Зрительный контакт прекрасный. Совместное внимание есть. Инструкции он понимает. Сам задаёт вопросы. Интересуется людьми. Решает задачи. Рисует осмысленно. Он прошёл для меня несколько шагов. Самостоятельно сидит. И сегодня я не увидел выраженного двигательного дефицита. — Что это значит? — Что, на мой взгляд, фраза «глобальная задержка развития» не рассказывает всей истории. Отец подался вперёд. — Он сможет догнать? Эйтан посмотрел на Офэка. На его маленькие босые ножки, на его динозавров... и на трубки жизнеобеспечения, уходившие под футболку пижамы. — Значительную часть того, что я сейчас вижу, потенциально можно полностью скомпенсировать. — То есть?.. — Я хотел бы провести повторную полноценную оценку через три месяца. Фраза прозвучала легко. Эйтан возненавидел её сразу же. Потому что родители услышали: повторный приём. Эйтан услышал: девяносто дней. ...А никто не мог пообещать Офэку Шараби девяносто дней.. Отец кивнул. — Спасибо, доктор. — Не за что. Эйтан вернулся к рабочей станции и тщательно оформил заключение. Заключение по развитию: задержка развития, затрагивающая несколько сфер, наиболее выраженная в области экспрессивной речи и артикуляции, а также крупной моторики, в контексте недоношенности, тяжёлого хронического заболевания сердца, повторных госпитализаций, декондиционирования и текущей длительной механической поддержки кровообращения. Текущая оценка у постели демонстрирует сохранную социальную взаимность и совместное внимание, функциональное понимание речи, значительно превосходящее экспрессивные возможности, самостоятельное формулирование вопросов, целенаправленную символическую и графическую деятельность, способность выполнять многоэтапные инструкции, самостоятельно сидеть и ограниченно передвигаться при обязательном сопровождении аппарата и контроле за берлинским сердцем. При сегодняшней оценке явного очагового двигательного дефицита не выявлено. Он остановился. Потом добавил: Текущий профиль развития представляется в значительной степени поддающимся компенсации при целенаправленном вмешательстве; стандартизированная оценка может недооценивать фактические возможности ребёнка вследствие тяжести соматического состояния и выраженных ограничений среды. Дальше шли рекомендации. Повторная оценка приблизительно через три месяца либо раньше — после значимого неврологического или кардиологического события, либо после трансплантации. Пальцы Эйтана замерли над клавиатурой. Три месяца… Он посмотрел в открытую дверь. Офэк показывал матери свой рисунок. ...Если мальчик проживёт достаточно долго... Этого Эйтан не написал. Он подписал заключение: Эйтан Джейкобсон, MD заведующий Центром раннего развития Медицинский центр «Сильверман». Оставалось ещё кое-что. Эйтан открыл последнюю эхокардиограмму. Она была не настолько старой, чтобы потерять клиническую ценность, но достаточно старой для того, чтобы Профессор Джулия Джейкобсон захотела новую, а так как Эйтан хорошо знал свою мать… Нет. ... Так как доктор Джейкобсон хорошо знал руководителя Кардио и Неотложного корпуса, новую эхокардиографию лучше было сделать до того, как у кого-нибудь появится необходимость объяснять, почему её до сих пор не сделали. Эйтан отправил назначение и опустил взгляд на телефон. Одно сообщение. Открыл. Профессор Дж. Джейкобсон: «Мой кабинет. Сейчас.» Эйтан уставился на экран. Ни приветствия, ни объяснений, ни «когда закончишь», ни «пожалуйста». Три слова. На какую-то долю секунды перед глазами возникла его мать вчера вечером дома: босиком, возле детской ванночки, Арбэль в одной руке, завёрнутая в полотенце после купания, в другой руке — бутылка детского шампуня, и в таком виде она разгоняет троих взрослых врачей и одну разъярённую пятнадцатилетнюю девчонку по разным углам, пока никто не совершил братоубийство. Потом картинка исчезла. То была мама. А это была профессор Джулия Джейкобсон. И профессор Джейкобсон только что прочитала его заключение. Эйтан убрал телефон в карман. Ещё раз посмотрел на Офэка. Мальчик водрузил красного тираннозавра прямо в центр рисунка и теперь пририсовывал над домом нечто огромное. Эйтан остановился возле кровати. — А это что? Офэк поднял голову. — Моё новое сердечко. Эйтан проследил взглядом за линией мелка. На сердце это не было похоже вообще. — Очень похоже, — сказал он. Офэк улыбнулся. — Когда доктора его найдут , я — домой.

***

Эйтан вышел из стеклянного перехода, соединявшего здание Детского корпуса с Кардиологическим. Город неслышно шумел далеко внизу. Он поднялся на лифте на этаж Кардиологии А и направился к кабинету Джулии. Навстречу ему как раз вышел доктор Шими Меерсон — планшет под мышкой — выражение лица непривычно озабоченное. У двери два молодых специалиста едва не столкнулись. — Привет. — Привет. Шими отступил в сторону, пропуская его. И всё. Ему не нужно было объяснять Эйтану, что ждёт внутри. Оба знали. Эйтан постучал. — Войдите. Он вошёл и закрыл за собой дверь. Профессор Джулия Джейкобсон сидела за столом. Карта Офэка занимала центральный монитор. На втором была открыта МРТ. На третьем — данные берлинского сердца: параметры насосов, антикоагуляция, лабораторная динамика, эхокардиография, контроль аппарата. Его собственное заключение уже было открыто рядом, на планшете. Джулия не сразу предложила ему сесть. — Доктор Джейкобсон. — Профессор. — Садитесь. Он сел. Она слегка повернула второй монитор. На экране всё ещё были открыты диффузионные изображения. Несколько секунд никто не говорил. Не существовало ничего полезного, что можно было бы сказать о том, что эти снимки принадлежали трёхлетнему мальчику, который меньше часа назад сидел, скрестив ноги, в пижаме с динозаврами и объяснял Эйтану, что доктора найдут ему сердце. Джулия коснулась планшета. Следующая страница. И ещё одна. — Неврологи описывают небольшие мультифокальные очаги эмболического характера. Крупного территориального инфаркта нет. Геморрагической трансформации нет. — Согласен. — Ты видел его практически сразу после этой МРТ. — Да. — Асимметрия? — Клинически значимой нет. — То есть не совсем отсутствует? — Когда мальчик устал, один раз он чуть меньше спонтанно использовал левую руку. Воспроизвести это стабильно мне не удалось. Глаза Джулии переместились на него. — Сила? — Функционально сохранена. Формальное тестирование силы в три года, да ещё в таких условиях, даст нам скорее цифры, чем полезную информацию. — Тонус? — Незначительно снижен. — Рефлексы? — Симметричные. — Походка? — Оценка ограниченная. Пять самостоятельных шагов под близким наблюдением. Широкая база, лёгкая неустойчивость. Ничего, что я мог бы уверенно локализовать. Джулия один раз кивнула...И всё. Она снова вернулась к заключению. — Речь? — Устная отстаёт сильнее, чем понимание. По моей предварительной оценке, артикуляция отстаёт примерно на семь-девять месяцев, словарный запас — возможно, несколько больше. Формальный возраст развития я бы не ставил, пока его не посмотрит логопед. — Понимание речи? — Значительно лучше. — Насколько? — Выполняет двухэтапные инструкции адекватно. Узнаёт и называет предметы. Понимает простые пространственные и смысловые отношения на уровне, вполне соответствующем ситуации. Отвечает на простые вопросы «почему» и «где». Сам задаёт вопросы. — Совместное внимание? — Сразу. — Социальная взаимность? — Нормальная. — Символическая игра? — Есть. — Регресс? — Родители отрицают утрату уже приобретённых навыков. Палец Джулии замер на краю стола. — Ты уверен в анамнезе? — Да. Там, где это имело значение, я расспрашивал обоих родителей отдельно. Хронология совпадает. Ещё один короткий кивок. Джулия прокрутила его заключение ниже. — Ты указал глобальную задержку развития. — Да. — Не приобретённый регресс развития. — Нет. — Не интеллектуальное нарушение. — Оснований для такого диагноза нет. — Можешь исключить? — С высокой вероятностью. — Можно обоснованно ожидать значимого прогресса в развитии? — Да. Ответ прозвучал без колебаний. Джулия подняла глаза. — Несмотря на это? — Она указала на список диагнозов. — Несмотря на это. — Почему? — Потому что я оцениваю не только снимки. Я оцениваю ребёнка. Джулия ждала. Эйтан продолжил тем же спокойным, деловым тоном: — МРТ говорит нам, что он перенёс ишемическое повреждение мозга. Она не говорит, что его нынешний функциональный профиль глобально разрушен. Это не так. Социальная коммуникация сохранена. Понимание речи относительно сохранно. Есть целенаправленная мелкая моторика. Он рисует. Сам инициирует взаимодействие. Решает задачи. Ходит. Ест через рот, хотя и с ограничениями. Судорог в анамнезе нет, выраженного двигательного синдрома нет, и сейчас я не вижу признаков значимого регресса развития. Выражение лица Джулии не изменилось. — А общая задержка? — Реальная. — Какая её часть неврологическая? — Чётко разделить невозможно. — Оцени. Эйтан задумался, прежде чем ответить. — Недоношенность внесла свой вклад. Тяжёлое заболевание сердца с младенчества — тоже. Повторные госпитализации — тоже. И тридцать семь дней, проведённых рядом с аппаратом механической поддержки кровообращения, совершенно точно не улучшили среду, в которой он должен развиваться. Джулия не сводила с него глаз. — Он сможет скомпенсироваться? — Да. — Насколько ты уверен? — В том, что потенциал для дальнейшего развития есть? Очень. Насколько полной будет компенсация в итоге — я не стану придумывать процент. — Правильно... Джулия снова посмотрела на монитор. — Ты назначил повторную оценку через три месяца. Эйтан на мгновение замолчал. Потом ответил: — С точки зрения педиатрии — разумный срок. — С точки зрения кардиологии? — На данный момент — нет. Вот оно... То, что им обоим не требовалось произносить в первые пять минут разговора... Джулия откинулась на спинку кресла. Эйтан продолжил всё тем же клиническим тоном: — Если через три месяца он будет жив и не перенесёт нового тяжёлого кризиса, я ожидаю измеримого прогресса. Речь — самый очевидный дефицит, с которым можно работать уже сейчас. Эрготерапии нужно оценить выносливость мелкой моторики и адаптивные навыки. Возможности физиотерапии ограничены, пока он зависит от механической поддержки. Джулия переключила экран. Монитор заполнили данные берлинского сердца. — Сейчас аппарат работает адекватно, — сказала она. — Признаков тромбоза насоса нет. Антикоагуляция в терапевтическом диапазоне. Функция внутренних органов — приемлемая. Лёгочное сосудистое сопротивление остаётся в пределах, не исключающих трансплантацию. Эйтан слушал. — Правый желудочек? — Справляется. — Это не то же самое, что «хорошо». — Нет. — Митральная регургитация? — Значимая. — Реальный шанс на восстановление собственного миокарда? — Нет... Ответ последовал сразу. Не «маловероятно». Не «будем наблюдать». Нет. Эйтан едва заметно сжал челюсть. — Значит, берлинское сердце — только мост к трансплантации. — Только. — Не к восстановлению. — Ни в коем случае. — И время ограничено. — Очень. Джулия увеличила последние эхокардиографические изображения. На экране сокращалось маленькое сердце. Плохо. Медленно. Такое маленькое и уже такое уставшее... Сердце трёхлетнего ребёнка пыталось выполнять работу, с которой уже не справлялось без внешнего сердца, стоявшего рядом с его кроватью. Эйтан несколько секунд смотрел на экран. — Сколько времени? Джулия не стала делать вид, будто не поняла вопроса. — Лучшая оценка?....На неосложнённой поддержке «Берлин EXCOR»? — Да. — Несколько месяцев. Эйтан ждал. Голос Джулии оставался ровным. — Если всё будет идти идеально, мы можем получить значительно больше. Если нет — значительно меньше. Инфекция, кровотечение, тромбоз насоса, ещё одно неврологическое событие — любое из них немедленно меняет сроки. — А если аппарат откажет раньше, чем появится донор? — Тогда будем решать, сможет ли ЭКМО купить нам дополнительное время. — Сколько? — Недостаточно, чтобы при том, что я сейчас вижу, называть это решением проблемы. Тишина... Эйтан снова посмотрел на МРТ. — Девять-восемнадцать недель? — Это окно, исходя из которого, я сейчас и планирую. Не биологический срок годности — возможная дата смерти. Период, в течение которого Джулия рассчитывала, что хрупкое равновесие между отказавшим собственным сердцем, механической поддержкой кровообращения и накапливающимися рисками маленького ребёнка останется достаточно стабильным, чтобы он всё ещё мог дождаться пересадки. — А потом? Джулия сложила руки перед собой. — Если нам повезёт, окно расширится. — А если нет? — Ты знаешь ответ. Он знал. Конечно же, он знал. Эйтан провёл достаточно лет в педиатрии и детских реанимациях, чтобы знать: в детской медицине существовала особенно жестокая категория пациентов. Ребёнок, который не умирал сегодня. Возможно, не умрёт завтра. Который мог смеяться, спорить со взрослыми и развиваться. ... И чья анатомия при этом неумолимо вела его прямо к черте. Офэк совершенно не выглядел умирающим ребёнком. Возможно, именно это было хуже всего. Сначала стеснялся. Потом улыбался. Маленький мальчик, который с совершенно разумной для трёхлетнего ребёнка логикой верил: он поедет домой, сразу как только доктора найдут ему новое сердце. Эйтан снова посмотрел на Джулию. — Мой прогноз не меняется. — Нет? — Нет. Глобальная задержка развития, на данный момент лёгкой или умеренной степени, потенциально поддающаяся компенсации. Риски не отменяют того потенциала развития, который я увидел сегодня. Джулия слушала, не двигаясь. — Если он получит сердце, — продолжил Эйтан, — и переживёт трансплантацию, я ожидаю, что реабилитация и коррекционная работа дадут значительный результат. — Обычный детский сад как отправная точка? — Пока рано это предполагать. Возможно. — Самостоятельность? — С высокой вероятностью возможна. — Нормальное когнитивное развитие? — Вполне возможно. — Можно гарантировать? — Нет. Конечно, нет... — Педиатрические данные заставили бы тебя возражать против трансплантации? — Ни в коей мере. Джулия задержала его взгляд. — Почему? — Потому что ничто из того, что я сегодня увидел, не позволяет исключить, что именно болезнь лишила его возможности нормального развития. Скорее наоборот. Джулия молчала. Неколько секунд в кабинете слышался только ровный шум кондиционера. Потом Эйтан спросил: — А если донор не появится? Джулия ответила с той же точностью, с какой могла бы диктовать план операции: — Тогда его дни сочтены. Возраст задаёт очень очень жёсткие рамки в поиске подходящего донора. Пока что такого в глобальной базе данных нет. Эйтан знал : для того что бы Офэк имел шанс выжить, где-то малыш возрастом от полутора и не старше пяти лет, должен умереть. Джулия это знала. Если бы не подчёркнутая клиническая и профессиональная отстранённость, с которой они вели этот разговор, если бы любой из них позволил чуть больше эмоциональной вовлечённости, то шансы пациентов не возрастали. Наоборот. Обсуждение было закончено. — Что-нибудь ещё, профессор? Джулия ещё раз посмотрела на крошечное сердце, плохо сокращавшееся на экране. — Нет, доктор Джейкобсон. Эйтан уже дошёл до двери, когда её голос остановил его. — Пока он ждёт, оставить логопеда и эрготерапию подключёнными. Я не хочу, чтобы работу по развитию откладывали только потому, что кардиология займёт время. Эйтан обернулся. — Принято. Он вышел. Дверь тихо закрылась за ним. Джулия осталась на месте. На одном мониторе — заключение Эйтана и прогноз развития Офэка. На другом — его умирающее сердце. На третьем — параметры «Берлин EXCOR». А среди всей клинической документации стояла самая обыкновенная рутинная запись на повторный приём через три месяца. На дату в будущем, которую никто в «Сильверманe» не мог Офэку пообещать.